~7~
3 марта 2023 г., 08:00
Чимин нервничает. Ещё бы он не нервничал! Сегодня первое занятие Чонгука и Инсона после перерыва, а Юнги позвонил ему минуту назад и сообщил, что перенёс все свои дела, чтобы освободить вечер и вернуться домой пораньше. Это было неожиданно. И, на самом деле, вызывает небезосновательное беспокойство. Потому что только любопытства ради Мин не стал бы перекраивать рабочий график. Пак не может объяснить этого логически, но его внутреннее чутьё подсказывает, что что-то происходит. Конечно же, он предполагает самое худшее: что каким-то образом Юнги обо всём узнал, что он едет, чтобы Гука убить, а Пака обвинить в измене, позвонить их юристам и сказать незамедлительно подать в суд, чтобы потребовать исполнения условий брачного договора. Чимин успевает настолько себя накрутить за те полчаса, что Юнги едет домой, что едва не роняет чашку кофе — руки трясутся, не слушаются, такие холодные, что когда Чонгук, забирая у него кофе, случайно касается его пальцев, то невольно вздрагивает.
Пак сразу сказал, обращаясь к Инсону, что его папа вернётся пораньше, чтобы послушать, как он играет, а у Чона, соблюдая все формальности и правила хорошего тона, уточнил, не против ли он. Гук даже если был против, понятно, что ответил «конечно, нет». Инсон искренне обрадовался, что отец вернётся домой пораньше, но не стал отвлекаться, сосредоточенный на практике, и полчаса занятия прошли продуктивно.
А потом раздаётся звук открываемой входной двери, и Чимин резко схлынывает с лица.
— Не прерывайтесь, — обращается он больше к Чонгуку, давая понять, что бросать всё и идти встречать Юнги нет необходимости. Тот и сам не собирается прерывать занятие. Раздевается в прихожей, Чимин стоит рядом, забирает его пальто, вешает его в шкаф, дежурно целует Мина в щёку и спрашивает, хочет ли он кофе. Получает утвердительный кивок, и Юнги уходит в ванную мыть руки.
Пак бросает быстрый взгляд через плечо. Перехватывает взгляд Чонгука и выдает совсем неуверенную, но всё же улыбку. А сам проходит к кухонному островку, чтобы включить кофемашину.
После ванной Юнги тоже проходит на кухню. Улыбается Инсону, когда тот оборачивается и успевает радостно махнуть ему рукой, а потом Чонгук возвращает его к занятию, повторяя для него фрагмент мелодии, которую они разучивают и который у Инсона вызывает больше всего сложностей.
Чимин ставит перед Юнги чашку на барную стойку, за которой тот сидит, со стороны наблюдая за занятием. Он продолжает доброжелательно улыбаться, из чего Пак делает сразу два вывода: про него и Чонгука его муж не знает и любуется он сейчас своим сыном, а не сверлит взглядом спину Гука.
Но Пак всё равно не может избавиться от тревожного чувства внутри. Тоже садится за барную стойку, через один табурет от Юнги, пьёт свой чай и считает минуты, которые остаются до конца занятия.
Инсон доигрывает пьесу и, едва успевают отзвучать последние ноты, резко оборачивается — и смеётся радостно и польщённо, потому что Юнги аплодирует ему стоя.
— Папа! — Инсон мигом забывает и про фортепиано, и про Чонгука, как и все дети, не способный сосредоточиться на нескольких вещах одновременно, и летит навстречу Юнги. Тот успевает обойти барную стойку и подхватить его на руки.
— Ты был великолепен, — с гордостью, любовью хвалит его Юнги, и Инсон аж очаровательно краснеет.
— Это все хён… Чонгук-ши, — быстро исправляется он. — Он так понятно объясняет, что у меня почти всё получается с первого раза! Круто, да?
— Очень круто, — серьёзно подтверждает Юнги. И наконец прямо смотрит на Чонгука, который встал из-за фортепиано, собрав нотные листы и закрыв клавиатуру. Их взгляды встречаются, и лицо Мина абсолютно ничего не выражает: ни агрессии, ни дружелюбия, ни интереса, ни презрения — вообще ровным счётом ничего.
Он подходит первым и, перехватив Инсона одной рукой под попу, освобождает вторую, чтобы пожать Чонгуку руку. Юнги ниже его, одного роста с Чимином, худощавой комплекции, но смотрит так, что почему-то хочется пригнуться, чтобы стать меньше и избежать давления его пристального взгляда. Его ладонь большая, сильная, горячая, рукопожатие уверенное и крепкое, почти болезненное. Юнги словно прощупывает почву, пытаясь понять, кто перед ним, составить о Гуке своё мнение.
— Мин Юнги, — повторяет он своё имя, которое Чон и так знает. — Рад наконец встретиться с Вами лично, Чон Чонгук-ши.
И Чимин слышит неприкрытую угрозу в его голосе — различить её может только он один, Чонгук максимум — ощутить на уровне своего восприятия, как альфы, какое именно сообщение вкладывает Мин в эту дежурную фразу.
Он разрывает рукопожатие, возвращая руку под бедро Инсона, чтобы удобней его перехватить, и Чимин спешит вмешаться, оказавшись между мужем и Чонгуком, чувствуя, как стремительно, в геометрической прогрессии растёт напряжение между ними. Можно, конечно, объяснить это всё тем, что посторонний альфа на личной территории вызывает у Юнги недовольство, или что он крайне раздражён тем, что Пак не удосужился ему сообщить, что Гук в принципе альфа, который в его отсутствие постоянно приходил в их дом, или тем, что у Мина выдался тяжелый, стрессовый день на работе и есть потребность сорваться хоть на ком-то.
Но Пак уверен: это ни один из этих вариантов. Юнги, как альфа, всегда был крайне инертен. Не доминировал, не давил, не ревновал, не влезал в конфликты и драки, предпочитая молча уйти, ничего не объясняя и никому ничего не пытаясь доказать. Он всегда рассудителен, собран и пугающе хладнокровен. Но именно сейчас Чимин чувствует исходящую от него ледяную ярость — и она даже страшнее неконтролируемого гнева, как если бы он кричал, размахивал кулаками и крушил всё вокруг.
— Чонгук-ши просил его отпустить пораньше, у него важная встреча вечером, поэтому давай не будем его задерживать, — говорит Чимин. Он кажется обманчиво расслабленным, умиротворённым, будто ничего не происходит, льнёт к свободному боку Юнги, обнимая его за живот, приобнимая за бок Инсона, даже кладёт голову мужу на плечо. И со стороны это может выглядеть очень мило и по-семейному уютно и трогательно, но на самом деле Пак это делает даже не столько для того, чтобы переключить внимание Юнги на себя или задобрить его, а чтобы иметь возможность остановить его, дав Чонгуку фору, и избежать серьёзных последствий, если у Мина вдруг сорвёт тормоза. Чимин ни разу его в таком состоянии не видел — он понятия не имеет, что от своего мужа ждать, поэтому перестраховывается заранее.
— Конечно, — отвечает Юнги таким тоном, что кровь в жилах стынет, и улыбается зловеще. Глаз с Чонгука не сводит, даже не моргает, будто хочет его живьём препарировать, разложить по составляющим, забраться внутрь и вывернуть всё наизнанку, четвертовать его голыми руками, разорвать на мелкие кусочки, сложить в мусорные пакеты и выбросить в мусоропровод. Чтобы избавиться от Чона раз и навсегда и больше никогда о нём не вспоминать. — Не смеем Вас задерживать, Чонгук-ши. Спасибо Вам за ваш труд.
— Пока, хён! — Инсон радостно улыбается и дрыгает ножками, обнимая отца за шею, ничего не ведая о проблемах и переживаниях взрослых, которые те тщательно маскируют, разыгрывая перед ним эту сценку. Смущается, снова быстро исправляется: — Пока, Чонгук-ши. Спасибо за занятие, мне всё очень понравилось! И я сделаю все задания, которые Вы мне дали.
Чонгук уважительно кланяется, прощаясь, и уходит. Быстро, не оборачиваясь, даже если этого хочется до скрежета зубов, чтобы взглянуть в последний раз на Чимина и элементарно убедиться в том, что у него всё будет хорошо, что ему ничего не угрожает. Он стойко вытерпел этот постановочный спектакль, никак не выдав своих истинных эмоций и чувств, которые забурлили в нём, стоило Юнги переступить порог квартиры. Гук всё почувствовал, каждый флюид, который исходил от Мина, прочитал его взгляд так, как именно хотел этого Юнги, без додумок и сомнений, а потому это настораживает. И если за себя он не переживает ни капли — он давно был готов к схватке, если до неё дойдёт, — то вот за Чимина определённо. Хоть и понимает, что Пак вполне способен за себя постоять и любой другой омега может только позавидовать Чиминовому стержню и стойкости. Но тревога стягивает горло всё стремительнее, а желание защитить Пака — едва контролируемое. И когда Гук закрывает за собой дверь чужой квартиры, с силой сжимает кулаки до боли в кистях и тяжело и быстро дышит, стараясь успокоиться, вернуть себе трезвость ума и способность действовать осознанно, осмысленно, без глупостей.
Вызывает лифт и нервно пощёлкивает пальцами, ожидая. Получает смс от Чимина, едва спускается на свой этаж и открывает входную дверь:
«нам нужно увидеться. напиши, как выйдешь гулять с Бам-и»
Гук печатает быстрый ответ: «ок», и его начинает глушить какое-то нехорошее предчувствие. Блять. Ну что за дерьмо? И, кажется, катастрофы им не избежать. Даже если Юнги не знает всей правды, то он определённо что-то почувствовал, этим сквозило каждое его выверенное движение, каждый звук, исходящий изнутри, каждый острый взгляд, режущий, словно идеально заточенное лезвие.
Минуты тянутся невыносимо долго. Чон еле досиживает до времени, когда выводит Бама на улицу. И не потому, что пёс должен гулять строго в определённое время, а чтобы выдержать нужную паузу и не срывать Чимина из дома чуть ли не сразу, как оттуда ушел сам Чонгук. Мин далеко не дурак, это было понятно, едва Гук его увидел. И доводить всё до апокалипсиса прямо сейчас не стоит. Если уж и предстоит война, то к ней стоит подготовиться. И не только морально…
Чон присылает Чимину сообщение со словами, что через пятнадцать минут они с Бамом будут в парке: ждать Чимина по привычке в холле у лифта он не будет — слишком рискованно. Пак почти сразу, точно дежуря у телефона, присылает ответ, что тоже выйдет через десять минут.
— Куда ты? — спрашивает Юнги, когда Чимин уже стоит в дверях, полностью одетый, проверяет наличку в бумажнике и не забыл ли карточку.
— В магазин, — спокойно отвечает Пак. Инсон в ванной, как взрослый мальчик, сам чистит зубы, долго и тщательно, как добрая тетя-стоматолог ему рассказывала и показывала, а задача Юнги — проверить, как он справился, и похвалить.
— Поздно уже, — Мин точно не хочет его отпускать, но не может найти предлога, чтобы заставить Чимина остаться.
— Я в соседний зайду, но там может не быть йогуртов, — Пак настолько убедителен, что попросту не к чему придраться. — Укладывай Сон-и без меня, если придётся тащиться в дальний. Сам знаешь, если утром нормально не позавтракает, будет истерить весь день.
Мин напряжённо молчит. Пак стоически игнорирует его давящее присутствие за своей спиной. Забирает ключи от квартиры и выходит, понимая только у дверей лифта, что, чёрт возьми, даже дышать перестал, ожидая нападения в любой момент. Он реально готов был к тому, что Юнги попытается удержать его силой, что закатит скандал, что обвинит Чимина не только в измене, но и во всех смертных грехах, в которых он и так сам себя корит. Но Мин не делает ничего. И это тревожит всё сильней: словно затишье перед бурей.
И, как выясняется, не его одного. Когда Чимин приходит к собачьей площадке, их второму условленному месту встречи, Чонгук, ожидающий его прихода, выглядит таким же встревоженным, не может места себе найти.
— Ты в порядке? — первое, о чём он спрашивает, будто всё время только и думал, что ушёл, оставив Пака одного с разъярённым Юнги.
— Да, — отвечает Чимин, чтобы сразу Гука успокоить, врать ему он бы не стал даже в худшем случае, и почти секундное облегчение Чона сменяется ещё большим напряжением, когда он слышит: — Я уверен, он что-то подозревает. Чёрт, — Пак запускает обе руки в волосы и оставляет их на затылке, смотря куда-то поверх плеча Чонгука, в пространство, бесцельно, сосредоточенный на мыслях, роящихся в голове весь вечер. — Если ты отменишь занятия, только согласившись, это будет выглядеть слишком подозрительно. Но приходить тебе тоже опасно… Не знаю, что делать.
Чимин отвлекается, потому что Бам начинает всё настойчивее бодать его головой в бёдра, и он вынужденно прерывается, чтобы его как следует погладить, потрепать по ушам, помассировать мощную шею. Контакт с горячей, шелковистой шерстью его немного успокаивает, как и ровная, спокойная энергетика пса, излучающего лишь добродушие.
Чонгук же сам не знает, что сказать. Единственное, что он может и хочет сказать, это «я рядом, всё будет хорошо», но однажды он уже оступился с этой фразой, сказав её, а по итогу ушел, сбежал, бросил Чимина самого разгребать всё то, что они натворили вместе. И сейчас, по иронии, именно эта фраза может быть опасней всего, потому что, по сути, Гуку нельзя быть рядом. И, чёрт возьми, хорошо ничего не будет. Точно не сейчас.
Чон даже боится к Чимину прикоснуться, чтобы не сделать хуже, хотя безумно хочется обнять, утешить, попытаться успокоить, заверить, что они со всем справятся. Безвыходных ситуаций не бывает, бывает выход, к которому ты либо не готов, либо его слишком сложно принять.
— Говорить, что всё будет хорошо, я не буду. Просто потому, что я в этом не уверен. Нет смысла врать самим себе. Ситуация и правда дерьмовая, тут не поспоришь. Но мы справимся. Продолжим играть свои роли, но если придётся с этим столкнуться лицом к лицу, я готов. Готов к любому исходу. Не хочу и не буду трусливо стоять в стороне. Я не дам ему навредить тебе и не позволю ему забрать у тебя сына, даже если для этого мне придётся исчезнуть из ваших жизней, — говорит, а внутри осколками больно режет, заливая всё горячей кровью, словно если он сейчас закашляется, то попросту захлебнётся ею.
Гук крепче сжимает намотанную на кулак ленту-поводок Бама, сдерживая эмоции и порыв Чимина обнять. Глубоко дышит, а жилы трясутся от нервного напряжения и морального истощения.
Пак сначала замирает, вскинув на Чона глаза: он удивлен тем, что слышит, потому что он об этом даже не думал — о том, что Чонгуку придётся уйти, если это поможет ему сохранить Инсона и этот проклятый брак. Потому что последние часы Чимин скорее размышлял, как давно он точил ножи, достаточно ли они острые, чтобы отправить Юнги на тот свет раньше, чем тот даже подумает что-то сделать.
А потом Чимин молча подходит и обнимает Чонгука сам. Крепко обнимает, просунув руки вдоль боков, жмётся к нему максимально близко, прижимаясь щекой к плечу, и закрывает на пару секунд глаза. Знает, что их двоих никто сейчас не видит, но могут увидеть в любой момент, и это опасно. Но и так уже ситуация выходит из-под контроля, балансируя на грани катастрофы, и Пак не может сделать хуже, чем уже есть. А вот ощутить тепло Гука, его самого, такого живого, важного, нужного, ему попросту жизненно необходимо, чтобы перестать чувствовать себя так, будто у него земля уходит из-под ног.
— Чонгук-а… — глухо зовёт он его. — Если вдруг… всё станет совсем плохо… у тебя есть место, где я и Инсон могли бы… скрыться на время?
Чон замирает будто в испуге, слыша подобное. Но первое, о чём он думает, — это дом его бабушки с дедушкой. Они по-прежнему живут в Тэгу, и, наверное, это идеальный вариант, но если для Чимина это далеко, если он не готов бежать аж в другой город…
— Есть. Мои бабушка и дедушка живут в Тэгу. Но если надо, я могу в любой момент найти что-то другое, если для тебя это слишком, — говорит тихо, поглаживая свободной рукой Чимина по волосам. Он мысленно прикидывает разные варианты. Может спокойно уехать с Паком куда угодно, в другую страну, хоть на край света. Он может работать удалённо, это совершенно не проблема. Для Гука нет никаких преград. И если думать о Тэгу… Чону будет спокойнее, если Чимин будет окружен домашним уютом и теплом: его бабуля в этом мастерица.
Чимин предложенный вариант практически не обдумывает, сразу кивает, соглашаясь:
— Подходит. Тэгу ещё лучше, — берёт паузу, а потом медленно отстраняется, чтобы видеть лицо Чонгука. Заглядывает ему в глаза, будто ищет там ответы, и тихо спрашивает: — Ты пойдёшь на это?..
Он имеет в виду не только поездку в Тэгу на неопределённое время. Он имеет в виду в принципе всю эту ситуацию. Чонгук может пострадать, пытаясь защитить его и Инсона, и Пак хочет этого в последнюю очередь. Но один он не справится, а больше помощи просить не у кого. Есть ещё Хосок… Но Юнги знает о Хосоке всё, тот попросту не сможет спрятать Чимина или покрывать его долго: Мин найдёт рычаги давления на своего друга. И подставлять Хоби, вынуждать его плясать между двух огней Пак не хочет. И он всё-таки хочет по итогу остаться с Чонгуком. А это значит, что тому придётся принять непосредственное участие. И Чимину нужно быть уверенным на все сто, что Гук готов. Он это знает и так, но ему важно это услышать.
— Конечно, — отвечает Чон, глядя прямо в глаза Паку. — Без колебаний. На всё. Я не дам навредить ни тебе, ни Инсону. Вы стали частью моей жизни, которую я не хочу терять, и сделаю всё, чтобы вас защитить! — и всё-таки целует Чимина. Наклоняется к нему резко, порывисто, но целует мягко, нежно, лишь для того, чтобы закрепить собственные слова. Но не затягивает, не углубляет поцелуй… Сейчас такой риск им не сыграет на руку, а только ускорит неизбежное.
Но чувствует, как маленькие тёплые и нежные ладони Пака ложатся на его лицо, подушечки пальцев так приятно поглаживают кожу, и Чимин сам тянется за его губами, не давая ему отстраниться, целуя Чонгука всё настойчивее, из этой сводящей его с ума потребности, которая мучила его с того воскресного утра, когда они расстались. Гук слышит шумное, взволнованное дыхание Пака, чует его едва уловимый запах и, дёрнув поводок, даже не обратив на это внимания, обхватывает его поперёк обеими руками, с силой прижимая к себе. Не знает, как заставит себя отпустить его, когда Чимин снова в его объятиях — и никогда и никого Чон не желал так сильно, как его.
Пак первым прерывает поцелуй. Тяжело дышит, не отрывая глаз, мажет горячими, влажными губами по подбородку Чона, возвращаясь обратно на полную стопу, вынужденный всё прошедшее время стоять на носочках.
— Я люблю тебя, — говорит то, чего Гук точно не ждал от него услышать. Может быть, когда-нибудь, в самых смелых его мечтах, он представлял, как Чимин скажет ему эти слова. Но это уже произошло, здесь и сейчас, на этой тёмной аллее, у пустующей собачьей площадки.
Пак подаётся назад, смотрит Чонгуку в глаза и повторяет, словно даже больше для себя, чем для него:
— Я люблю тебя, Гук-и.
Чону хочется внезапно разреветься. Он теряется на мгновение от неожиданности. Хлопает ресницами, собирая мысли и чувства в кучу, которые будто фейерверком взорвались и разлетелись внутри от услышанного. Но губы предательски начинают дрожать, и Гук резко притягивает Пака к себе обратно, дёрнув за ворот пальто. Обнимает, обвив обеими руками за плечи. Сжимает так крепко, едва не причиняя боль, и роняет всхлип, сразу же зажимая крепко губы, не позволяя себе действительно разрыдаться. Мнёт пальцами чужие плечи, будто пытаясь себя этим успокоить, поверить, что Чимин реален, что это ему не приснилось. Но Пак здесь, настоящий, обнимает в ответ, поглаживая обеими ладонями широкую спину, успокаивая, и прижимаясь щекой к крепкой груди, слыша, как бешено бьётся чужое влюблённое сердце.
Чонгуку нужно ещё немного, совсем чуть-чуть постоять ещё вот так, иначе ему кажется, что, отпусти он Чимина, рухнет на землю тряпичной куклой, обессиленный от переизбытка всего того, что с ними происходит, измотанный своими чувствами, которые сейчас получили прямой, искренний, взаимный ответ.
Они стоят так ещё пару минут, а после Гук выпускает Чимина из своих тисков, машинально поправляет на нём пальто от складок и помятости, появившихся по его вине, и провожает Пака до магазина, где тот покупает продукты и йогурты, расплачивается наличкой, чтобы нельзя было отследить оплату через банковскую карту, в каком магазине он был — скажет Юнги, что ходил в дальний. Раз уж играть спектакль, то до конца.
Они расстаются также в парке, чтобы не возвращаться домой одновременно. Не прощаются долго, обмениваясь минимум слов и действий, откладывая всё на потом. Их роли ещё не сыграны, занавес ещё не опущен. И от них зависит, каким будет конец этой истории.
***
Чимин не знает, как начать этот разговор. Он смотрит на Инсона, который старательно выводит буквы в прописях, так забавно пыхтя и кусая нижнюю губу от усердия, и в который раз спрашивает себя, готов ли он разрушить счастливое и беззаботное детство своего ни в чём неповинного ребёнка. Который больше не сможет видеться со своим отцом каждый день. Которому придётся привыкать к новому дому и новому укладу жизни. А если в ней будет и Чонгук, то ещё и пытаться понять, как к нему теперь правильно обращаться и кем он теперь ему приходится. Понятно, что Пак не собирается отбирать родительские права у Юнги — у него и мысли такой нет, как не станет предлагать Чонгуку оформить опекунство, чтобы стать официальным отчимом Инсона. И всё же Инсону только шесть. Ему нужен отец, а не хён или сожитель его папы. Господи, почему всё так сложно? Или это Пак всё усложняет? И совета спросить не у кого. На такую тему Чимин мог бы, разве только, поговорить с Хосоком. Тот в студенческие годы встречался с разведённой омегой, намного его старше, с ребёнком от первого брака — встречался достаточно долго, больше двух лет, но в итоге они разошлись. И ребёнок был взрослым, не малыш, как Инсон. Всё равно непонятно, что делать и как правильно, как лучше? — Сон-и, — мягко зовёт Чимин сына по имени. Тот тут же вскидывает на него свои выразительные глаза, как два блюдца, и на лице Пака сама собой появляется улыбка: что за очаровательный ребёнок. — Тебе нравится Чонгук-ши? — Конечно, нравится, — мило возмущается Инсон, не понимая, разве ответ не очевиден? — Почему ты спрашиваешь? Он тебе не нравится? Как так? Ты с ним даже пирожным поделился, я помню! — Конечно, нравится, — улыбается Чимин, не собираясь отрицать очевидного. Да и с фактом того, что он дал Гуку откусить от своего заварного пирожного, тоже не поспоришь. Он вообще много чего Чону позволил и дал взять, но Инсон ещё слишком маленький, чтобы об этом знать. — Чонгук-и замечательный. — Да, и Бам-и тоже, — горячо поддерживает его Инсон, отложив ручку, раз уж Чимин сам прервал выполнение домашнего задания. Он не любит делать уроки, но приходится, а тут есть повод улизнуть, и Инсон не может им не воспользоваться. Он согласен чем угодно заниматься, лишь бы не прописями. — Было бы здорово видеться с ними чаще? Каждый день, — Пак заходит издалека, улыбаясь легко и нежно, но сосредоточенный на отслеживании реакции сына. Тот совсем не умеет кривить душой и врать. Чимин и Юнги его этому и не учат. Хотя впереди взросление, переходный возраст, так что их точно ждёт веселье. Их… Чимину даже в мыслях сложно перестроиться, что в «их» будущем Мина больше не будет. Юристы несколько дней назад наконец предоставили ему рабочее решение, которое сработает в суде с восьмидесятипроцентной вероятностью, и суд примет решение в его пользу. Но эти дни Чимин не радовался тому, что дело сдвинулось с мёртвой точки, что для него наконец забрезжил свет в конце тоннеля, а ходил и грузился, что делать с Инсоном и как подготовить его к тому, что ждёт его впереди. — О! — глаза Инсона загораются, стоит ему представить. — Конечно, это было так круто! А это возможно?! — В этой жизни нет ничего невозможного, — тихо смеётся Чимин — и самому бы ему поверить в эти слова. И набраться смелости, чтобы сказать Инсону правду. Страшнее всего увидеть его реакцию — увидеть, что с ним сделают слова Пака, когда он произнесёт их вслух. И отменить уже не сможет. — Сон-и, — тон голоса его меняется на серьёзный, и Инсон чутко улавливает появившееся напряжение, а потому притихает и робко, из-за чёлки смотрит в ожидании продолжения. — Ты ведь знаешь, что мы с папой тебя очень любим? — Конечно, я знаю, — отвечает Инсон, но неуверенно: не из-за ответа, а от интуитивного понимания, что спрашивают его не просто так. — Но мы с папой больше не любим друг друга, — тихо заканчивает Чимин. — Как так? — не понимает Инсон, теряясь. Вглядывается в лицо Пака, отчаянно надеясь увидеть, что тот просто неудачно шутит. — Что значит вы больше не любите друг друга? — Так бывает, — Пак обрывает резкий вздох, собирается с мыслями и продолжает: — Так бывает, что чувства двух взрослых людей по отношению друг к другу меняются со временем… Но наши с папой чувства никогда не изменятся по отношению к тебе. — Это из-за меня? — хмурится Инсон, и его подбородок подозрительно дрожит, когда он поджимает пухлые губы. — Из-за меня вы с папой больше не любите друг друга? — Из-за тебя мы с папой были всё это время вместе, чтобы любить тебя и заботиться о тебе, — мягко говорит Чимин и гладит сына по поникшей голове. — И мы будем продолжать любить тебя и заботиться о тебе. Но жить вместе не сможем. Инсон совсем теряется. — Не понимаю, — хнычет он, уже почти плача. — Что значит не сможем вместе жить? Папа уедет? Ты уедешь? Чимин кивает, и крупные слёзы тут же срываются с длинных ресниц сына, стремительно прочерчивая влажные дорожки по его пухлым щекам. Пак тут же обхватывает его лицо ладонями и нежно стирает влагу. — Кому-то из нас придётся уехать, — тихо говорит он, стараясь дышать хотя бы через раз. Он сам уже готов расплакаться: у него сердце кровью обливается за своего ребёнка. — И тебе нужно будет выбрать, с кем ты хочешь остаться. Инсон глядит на него неверяще. Резко вырывается и вскакивает из-за стола. — Я не буду выбирать! — кричит он весь в слезах. — Не буду! Нет, так нельзя, вы не можете уехать! Почему вы хотите уехать?! Почему хотите меня бросить?! — Ни я, ни папа никогда тебя не бросим, — убеждает его Чимин, даже зная, что никакие слова и обещания Инсону сейчас не помогут. Это та травма, с которой ему придётся жить, пока он не повзрослеет достаточно, чтобы понять своих родителей и что на самом деле произошло. Только тогда он сможет их простить. Но сейчас нет. И Чимину жить с этим грузом ещё много лет. Но он уже сделал свой выбор. Он больше не может так продолжать. Его не хватает на фальшивые улыбки и поддержание видимости гармонии и уюта в их семье. Сегодня-завтра он начнёт открыто срываться на Юнги, не сможет больше нормально взаимодействовать со своим сыном, он всё разрушит, только в куда более затяжной и болезненной для них всех форме, чем сейчас. И сколько он ни думал об этом, он не представляет, как ребёнок может вырасти счастливым в такой семье. Ответ всегда один: не может. Даже если Инсон ничего не понимает, он всё чувствует — не получится обманывать его всю жизнь. Он будет страдать точно так же, как страдает Чимин. Да, это будет сложно — закончить всё и начать всё заново. Но Пак глубоко внутри знает, что поступает правильно. Что пока он не разберётся в себе, пока не начнёт дышать свободно, он не сможет быть счастлив, не сможет любить Инсона так, как тот того заслуживает, как тот в этом нуждается. Чимину нечего будет дать ему, когда внутри него останется только холодная пустота. А потом он дойдёт до той грани, когда ему станет плевать не только на себя, но и на своего сына, ему будет плевать на всё, потому что он перегорит окончательно. Он в том критическом состоянии, когда нужно следовать правилу: «при аварийной ситуации сначала наденьте кислородную маску на себя, потом — на ребёнка». Инсон много кричит и ещё больше плачет. Чимин даёт ему возможность выплеснуть все эмоции, после чего они снова говорят, уже вдвоём забравшись на диван, обложившись подушками, укрывшись пледом, включив любимый мультик. Инсон всё ещё обиженно шмыгает носом, куксится, но Чимина выслушивает. И то, что показалось ему концом света, уже таким не кажется. Он начинает видеть плюсы и преимущества в сложившихся обстоятельствах. — Ты не уедешь далеко? — настороженно уточняет он. — Ты будешь жить рядом? — Да, — отвечает Чимин. Даже если с Чонгуком у них по какой-то причине не сложится, Пак купит квартиру в этом или соседнем доме, максимум в этом же районе. Он не хочет уезжать далеко, не хочет лишать себя или Юнги возможности видеться с сыном как можно чаще и полноценно участвовать в его жизни. — С хёном? — внезапно спрашивает Инсон, и Пак замирает, глядя на него во все глаза. Сказать, что он в шоке, это не сказать ничего. Инсон тут же смущается, тушуется, поняв, что задал очень бестактный вопрос, ещё и своему папе, и пробует как-то оправдаться: — Ну, просто… ты ведь сам сказал, что он тебе нравится, вот я и подумал, что ты с ним… — С хёном, — подтверждает Чимин, хоть у него нет в этом полной уверенности. Но он сделает всё, что в его силах, чтобы это стало правдой. Он правда хочет быть с Чонгуком. Без него он бы никогда не смог решиться на этот последний шаг. Гук появился в его жизни не просто так: он появился именно тогда, когда нужно, когда Пак почувствовал, что готов, когда он сам захотел перемен, ещё до их встречи. Он всегда смеялся над этими «запросами для вселенной», а теперь удивляется тому, что, как только появляется такой запрос, жизнь как-то сама собой так складывается, чтобы его удовлетворить. И Чимин будет жалким, несчастным идиотом, если упустит свой шанс. — О-о-о… — Инсон таращится на него, забыв закрыть рот. — О-о-о… — повторяет он, будто начиная сводить концы с концами, припоминая все их встречи и общение. Не по возрасту сообразительный ребёнок. — То есть… ты будешь жить у хёна? — Скорее всего. — И я смогу приходить к вам в гости, когда захочу? — робко выпрашивает Инсон. — Конечно, — мягко улыбается Чимин и гладит сына по мягким волосам. — Хочешь остаться с папой? — осторожно, боясь услышать ответ. Инсон озадаченно хмурится, ломая брови. — Если я уйду с тобой… папа ведь останется совсем один, — тихо произносит он и вскидывает на Чимина полный отчаяния взгляд, словно вот-вот опять готов разреветься. — Я не хочу, чтобы он был один. — Тогда оставайся с ним, — Пак не настаивает, стараясь справиться с горечью и разочарованием, не показать свою боль Инсону, и только по-прежнему улыбается ему, поглаживая по волосам. Он не собирался ставить сына перед фактом, он изначально хотел дать ему выбор. Да, с юридической точки зрения после развода Чимин будет его полноправным опекуном, он даже может полностью регулировать время и продолжительность общения сына с его вторым отцом. Но не станет этого делать ни в каком виде. И если Инсон по итогу захочет жить с Юнги, а с Паком лишь видеться, когда появится возможность, Чимин примет этот вариант: он не станет удерживать своего ребёнка силой, причиняя ему ещё больше боли и страданий. Инсон может жить и на два дома, выбирать, с кем и когда хочет остаться. Пак этому не станет препятствовать и проследит за тем, чтобы Юнги следовал тем же правилам и общей договорённости. — Но если я останусь с ним… я буду скучать по тебе, — хнычет Инсон. — Я не хочу… не хочу, чтобы вы расставались. — Я знаю, малыш, — Пак тут же привлекает сына к себе, обнимает и гладит, — знаю. Я тоже. Но всё будет хорошо, вот увидишь. Говорит и правда сам в это верит. Всё будет хорошо.***
У Чимина случается жуткое дежавю. За полночь. Он ещё не спит, потому что заканчивает с месячным отчётом, который нужно сдать в понедельник, а на неделе толком времени не нашлось, чтобы за него сесть. Он планировал сегодня, но у отца сломалась машина, он не смог приехать, чтобы забрать Инсона к ним с мамой, поэтому Пак отвёз его сам на такси в одну сторону, а потом через весь город также на такси, по всем пробкам, вернулся обратно, потеряв кучу времени, которое хоть немного скрасил долгой и забавной перепиской с Чонгуком. И хотя впереди два выходных дня, он уже распланировал их домашними делами, посиделками с Хосоком, который клятвенно обещал ничего не говорить Юнги, в их любимом баре, тренировками и Гуком, конечно же. Они хотели выбраться в воскресенье утром загород на прогулку по лесу с Бамом, обещали солнечную погоду, а Пак так давно не был на природе, что ему это необходимо даже больше, чем несколько часов наедине с Гуком, вдали от всех. Ничто не предвещало беды. Юнги, как обычно в вечер пятницы, задерживался: чаще по работе, иногда соглашался пойти с коллегами в ресторан, чтобы вкусно поесть, немного выпить, дать выход накопившемуся за неделю стрессу. Чимин не ждёт его домой и собирается лечь спать до его прихода. Но слышит хлопок входной двери, с паузой — глухое падение тяжелых ботинок, которые Юнги с себя сбрасывает, а потом механическое скольжение дверцы встроенного в прихожей шкафа для верхней одежды. Чимин подмечает, что Мин делает всё медленней, чем обычно, ещё и шкаф обратно не закрывает. Значит, плохо соображает и ориентируется в пространстве. Значит, пил. Пак до последнего не чует опасности — слишком погружён в работу. Он понимает, что что-то не так, только когда внутренний голос начинает уже орать и бить в набат, пуская волну дрожи по телу следом за скачком адреналина. Когда Чимин вскидывает голову, он видит Юнги перед собой: тот стоит чуть в стороне, у края дивана, и смотрит на него неотрывно, страшно, исподлобья, из-за спавших на лицо волнистых волос, выбившихся из пучка. Стараясь сохранять внешнее спокойствие, Чимин как можно спокойнее спрашивает: — Что-то случилось? — его голос звучит на удивление ровно и обыденно. Всё-таки семь лет беспрерывной практики в искусстве актёрского мастерства сделали своё дело. Имитировать и изображать эмоции у Пака получается так же убедительно, как и делать вид, что их нет. — Это ты мне скажи, — медленно проговаривает Юнги. Стоит пугающе ровно, хотя Чимин чувствует стойкий, кислый запах алкоголя, который заставляет его невольно чуть поморщиться. — У меня всё хорошо. — О, я в этом даже не сомневаюсь, — смеётся Юнги хрипло, лающе, и у Пака от этого смеха кровь в жилах стынет. Он уже судорожно оценивает обстановку, пытается рассчитать, сколько у него есть времени, чтобы успеть добежать до ванной — ближайшей комнаты, где можно запереться, потому что до входной двери, как и до спальни, слишком далеко. Слишком рискованно. Одно неверное движение, одна упущенная секунда — и случится что-то ужасное. Чимин не знает, что именно, но видит это в чёрном взгляде Мина, вперенным в него. Медленно, будто дрессировщик, зашедший в клетку к голодному хищнику, помня три правила: держать в поле зрения, не поворачиваться спиной, не делать резких движений, — Пак убирает ноутбук с колен, отставляя его на журнальный столик. Юнги не реагирует: он неотрывно смотрит только на его лицо, не замечая больше ничего. — Как давно? — спрашивает он, роняет мрачно, тяжело, будто валун, который придавливает Чимина к дивану, не давая ему ни пошевелиться, ни банально дышать. — Как давно? — давит Юнги, желая получить ответ. — Как давно что? — тихо, но так же спокойно, как и раньше, спрашивает Чимин. — Ты меня действительно за дурака держишь?! — рявкает Юнги, и Пак вздрагивает всем телом, потому что впервые в принципе слышит, как Мин кричит: он вообще не знал за столько лет, что тот умеет повышать голос. — Как давно ты трахаешься с этим недоноском у меня за спиной?! Как давно ты планировал бросить меня и уйти к нему?! Чимин резко встаёт: пора бежать. Он не хочет выяснять, кто из них сильней, они никогда не дрались, чтобы хоть раз помериться силой, и даже если у Пака отменно поставлен удар, он хорошо держит защиту и знает множество обезвреживающих приёмов, он всё равно омега, а Юнги — альфа. И он использует это против него — впервые. Впервые грозно, яростно рычит ему в спину: — А ну стоять! И Чимин против воли замирает, будто парализованный этим звуком. Юнги успевает догнать его и жестко впивается в предплечье, смыкая свою стальную хватку, из которой Пак знает, что ему не вырваться. — Не трогай меня! — рявкает он на него в ответ, тщетно пробуя высвободиться, но железные пальцы сжимаются всё сильней, и он едва не вскрикивает от боли — ему кажется, Мин вот-вот попросту переломит ему кости. — Не в этот раз. В этот раз я не позволю тебе так легко уйти от ответа, Пак Чимин, — Юнги дышит на него перегаром и гневом, притягивая его ближе к себе, и Чимин действует инстинктивно: использует свой последний шанс, чтобы нанести Мину удар, но тот каким-то образом предугадывает его атаку. Блокирует её, перехватывая вторую его руку, а потом со всей силы швыряет его на диван, будто Чимин всего-навсего тряпичная кукла, которая ничего не весит. Юнги толкает ногой журнальный столик, убирая его прочь, успевает схватить Пака раньше, чем тот встаёт с дивана, снова жёстко фиксирует обе его руки, надёжно удерживая, и ставит колено на живот. Давит до первого стона и останавливается, когда Чимин перестает оказывать сопротивление, задыхаясь от боли. В глазах темнеет, а когда тусклая картинка вновь проявляется, он видит над собой мрачное и белое, как сама смерть, лицо склонённого над ним Юнги. — Я дал тебе всё, — начинает говорить он и словно уже не может остановиться: — Я отдал тебе и нашему сыну всего себя. Я согласился играть по твоим правилам, я унижался и терпел, стиснув зубы, лишь бы угодить тебе, лишь бы загладить свою вину. Да, я виноват. Я сожалею о том, что сделал, каждый грёбаный день своей жизни… Жизни, которую ты делал попросту невыносимой все эти годы. Но я считал, что это заслужил. Считал, что если буду во всём слушаться тебя, ты когда-нибудь простишь меня, оттаешь ко мне, вспомнишь, что когда-то… — внезапно его голос ломается, и Пак жмурится, когда на его лицо попадают чужие жгучие слёзы. — Что когда-то ты любил меня. Что ты выбрал меня. Что ты согласился стать моим мужем, моей омегой. Что ты хотел создать со мной семью. Что ты хотел от меня детей. Что ты хотел прожить эту жизнь со мной… что ты был счастлив со мной. И тут я слышу от нашего сына… что ты меня больше не любишь. Что ты хочешь от нас уйти. Что если я чем-то обидел тебя, то должен попросить у тебя прощения, потому что Сон-и боится, что ты правда уйдёшь. Он умолкает, закрывая глаза, слёзы продолжают капать, срываясь с его ресниц и кончика носа, и Пак не смеет отвести глаз: потому что это второй раз в жизни, когда он видит, как Юнги плачет. Первый был в ту самую злополучную ночь, когда он изменил ему с каким-то омегой-стажёром, а потом рыдал у него в ногах… И вот всё словно повторяется вновь. Все самые страшные ночные кошмары оживают у Чимина прямо на его глазах. А он только и может, что смотреть, не дышать, парализованный от ужаса. — Я делал всё, что ты от меня хотел, — продолжает Юнги, и его голос снова звучит резко, жёстко, хлёстко, полностью ему подконтрольный. — Я себе, блять, руки и яйца выкручивал, чтобы лишний раз тебя не коснуться, лишь бы не сказать что-то, что тебе будет неприятно, я не трогал тебя, Чимин, я, блять, даже не смел на тебя дышать. Все эти годы… все эти годы, что ты мучил меня… все те годы, что ты любил меня… неужели ничего? Неужели ничего не смогло тебя тронуть и растопить твоё сердце?! — он внезапно снова больно давит коленом, склоняясь ниже, и Пак не выдерживает, начиная скулить и почти плакать от боли: — Юнги-я… Мне больно… больно, пожалуйста, отпусти меня… — А мне ты думаешь не больно?! — орёт он ему в лицо и встряхивает его, срывая Чимина в слёзы и уже беспрерывные, полуосознанные мольбы. — Думаешь, ты один страдал все эти годы?! Думаешь, тебе одному было больно?! Или что ты один способен испытывать эту боль?! Скажи мне! Скажи мне, что ещё я должен был сделать, чтобы заслужить твоё чёртово прощение?! Что?! Говори! Отвечай мне, когда я тебя спрашиваю, мать твою! Он трясет Пака, но тот только захлебывается болью и своими слезами, не в силах ничего вымолвить. — Молчишь?! Тебе нечего мне сказать?! — рычит Юнги, раздражаясь и выходя из себя ещё больше. — Ты получил всё, что хотел. Но тебе этого оказалось мало. И ты захотел ещё. Ты захотел его, — выплёвывает он. — Почему не меня, Мин-а?! Почему ты так поступил со мной?! — Потому что я больше не люблю тебя! — кричит Чимин Юнги в лицо, задыхаясь. — Потому что ты убил мою любовь в ту ночь! Ты меня убил в ту ночь! И почти убил нашего ребёнка! Я чуть не потерял его из-за тебя! Как ты хочешь, чтобы я смог простить и снова полюбить тебя после этого?! Мин замирает. Больше не давит, убирая ногу. И Чимин наконец может дышать. — Я не позволю тебе уйти, — проговаривает медленно, пугающе осмысленно, тревожно серьёзно Юнги. Это не пьяные бредни. — Ты принадлежишь мне, Чимин. Ты мой. Ты только мой. Даже если ты больше не любишь меня, плевать. Мои чувства к тебе не изменились. И даже то, что ты изменил мне… Я прощу тебе это. Будем считать, что мы квиты. И можем теперь начать всё сначала, оставив всё прошлое позади. — Нет, — шепчет Чимин, яростно стискивая кулаки и зубы. — Нет, даже не мечтай. Я не останусь с тобой. И если для этого мне придётся выйти в окно, я выйду в окно. Знай, что если я умру и Инсон лишится папы, в этом будешь виноват только ты. Моя кровь будет на твоих руках. И ты будешь помнить об этом всегда, когда будешь смотреть в глаза нашему сыну. Думаешь, он сможет хоть когда-нибудь простить тебя после этого? Нет, никогда. Он проклянёт тебя так же, как и я… — Заткнись! — Юнги ожидаемо взрывается. Чимин знал, что это произойдёт, он понимал, какой эффект произведут его слова. Но чего он не ожидал, так это того, что руки Мина окажутся на его шее и начнут его душить. Он испуганно вцепляется в его запястья, не в силах вдохнуть, грудная клетка расширяется, но в лёгкие не просачивается ни грамма кислорода, и паника медленно, но верно охватывает его, мешая мыслить здраво. — Хочешь умереть?! Отлично! Тогда ты умрёшь от моих рук. Но я не отдам тебя ему, я никому тебя не отдам, ты понял?! Понял, я тебя спрашиваю?! — он трясёт голову Пака, а потом резко его отпускает, когда у него уже начинают закатываться глаза, а рот прекращает попытки захватить хоть немного воздуха. Чимин заходится удушливым кашлем, хватаясь за горло, которое огнём горит, до слёз и тошноты, и только успевает вскрикнуть, когда Юнги хватается за ворот его водолазки обеими руками: один рывок — и ткань расходится по швам, оголяя кожу, открывая скрытые следы, при виде которых у Мина буквально глаза кровью наливаются. Ему больше не нужны никакие доказательства — всё и так болезненно очевидно. Ему больше не нужны никакие объяснения от Чимина. И даже его согласие. Тот с трудом соображает, мозг плохо функционирует, на грани отключки, и всё же рывок штанов вдоль бедёр мигом приводит его в чувства. — Нет! — он пытается Юнги брыкнуть, отпихнуть, вывернуться из-под него, но тот безжалостно пересекает любые попытки воспротивиться. Ему не нужно раздевать Пака целиком: достаточно спустить его штаны с бельём к щиколоткам, стреножив, и снова перехватить руки, прижимая их к дивану. Чимин задыхается под ним, дрожит всем телом, отчаянно всматривается в такое до боли знакомое и такое жутко чужое лицо человека, которого не знает. Это не его муж, не отец его ребёнка, не его Юнги. — Не делай этого, — шепчет он, и слёзы уже бесконтрольно льются из уголков глаз, потому что в ответном взгляде он видит свой приговор: Юнги не остановится, что бы он ни сказал и ни сделал. — Пожалуйста, Юн-а… отпусти меня. Звучание собственного имени, которое последний раз срывалось с губ Чимина долгих семь лет назад, заставляет Юнги замереть на долгие десятки секунд. Но то, что могло бы смягчить его сердце, вызывает у него лишь новый приступ невыносимой боли, который окончательно сводит его с ума. Он резко наклоняется и впивается зубами в основание шеи Чимина, ровно поверх слепка чужих зубов, и давит до треска рвущейся кожи — слышит, как Пак кричит от боли, но только сильнее стискивает челюсти. Отстраняется, мажет губами по его щеке, оставляя кровавый след, и целует его, грубо, слепо, жадно, сминая нежные губы, причиняя ещё больше боли. Но вместо того, чтобы сдаться, Чимин снова начинает яростно вырываться: кусает Юнги со всей злости, порвав ему нижнюю губу и едва не вырвав из неё кусок плоти. И моментально, как спонтанная реакция, ему по лицу прилетает тяжелый, опаляющий болью удар. Едва Пак дёргается, как Мин бьёт его снова. И снова. Пока Чимин не затихает. Пока полностью не обмякает в его руках, перестав сопротивляться. Тогда Юнги его отпускает. Возвращается к прерванному занятию. Рывком переворачивает безвольного Чимина лицом вниз на живот, хватает сзади за шею, придавливая, другой рукой скоро разбирается со своей одеждой. Пак не двигается, обрывисто дышит, не успевая сглатывать кровь, которая наполняет его рот, течёт из разбитого носа и рассечённой обручальным кольцом Юнги брови, заливая глаза. Он всё слышит, понимает, но настолько оглушен болью, сломлен больше морально, чем физически, что ничего не может сделать. Юнги снова наклоняется к нему, к самому уху, и глухо проговаривает: — Можешь ненавидеть меня и проклинать… Но глубоко внутри ты знаешь, что в том, что с тобой происходит, виноват лишь ты один. — Юн-а… пожалуйста… прошу тебя… не делай этого… — слышит он едва разборчивый, надрывный шёпот в ответ, но ожидаемо его игнорирует. Он уже зашёл слишком далеко, чтобы остановиться. Теперь или идти до конца, или смерть. Ему больше нечего терять. Юнги забирается на него сверху. Чимин вяло пытается его скинуть с себя, но пальцы на шее сжимаются сильней, лишая его способности к сопротивлению. Нет никакой подготовки, хотя Мин знает, что тело Пака не готово его принять. Только несколько смачных плевков слюны между ягодиц, которые Юнги растирает своим членом, и он входит в него силой, вырывая ещё более болезненный крик. — Нет! — Чимин резко вскидывается, у него будто открывается второе дыхание — Юнги подтолкнул его к той черте, когда организм, понимая, что вот-вот умрёт, задействовал все свои силы, чтобы этого не допустить. — Нет! — Лежи смирно! — давит на него Мин и своей силой, и рыком альфы, фиксирует Пака под собой, заломив ему руку, не давая возможности себя скинуть. — Ты считал, что я чудовище, не так ли?! Я им стал! Видишь, я до сих пор выполняю всё, что ты хочешь. Только в этот раз правила игры другие: теперь ты будешь делать, что я хочу. Он начинает двигаться, прилагая усилия. Чимин под ним мечется, воет, плачет, скребёт ногтями по обивке дивана, зовёт его по имени, умоляет остановиться, прекратить, скулит, что ему больно, что он больше не может. И когда его словно начинает бить крупной, ненормальной дрожью, как в конвульсиях, Юнги перестаёт бездумно, неистово в него долбиться и опускает взгляд вниз, чувствуя, что внутри слишком горячо, слишком мокро, что-то хлюпает — и это что-то кровь. Когда он выходит, она медленно течёт, заливая белую обивку дивана. Пак не ждёт, что Юнги сделает дальше: он пользуется этой заминкой, тем, что тот ослабил хватку и контроль, и тратит последние силы на то, чтобы резко оттолкнуться от дивана, скидывая Мина со своих ног. Сам падает на пол, но боли не чувствует: вероятно, у него болевой шок, потому что он в принципе тела не ощущает. Даже не понимает, что делает, будто наблюдает со стороны, как быстро натягивает штаны, чтобы смочь подняться на ноги. Заплетается в них, но спешит как можно быстрей к дверям. Хватает из открытого шкафа первое попавшееся под руку пальто, чисто на автомате, и вылетает за дверь, даже не обувшись. Добегает до лифта, ударяет по кнопке, по очереди продевая руки в рукава пальто, но кабина всё никак не едет. Пак не может ждать и спешит к лестнице. Ни разу не оборачивается. Не проверяет, следует ли Юнги за ним: ему слишком страшно, чтобы посмотреть назад. Он не считает пролёты и лестницы. Останавливается, только когда видит на стене цифру «15», и понимает, что она что-то значит, но даже не может понять что. Точно, Чонгук. Чонгук… Гук-и... Чимин толкает тяжелую дверь и выходит на этаж. Он был у Чона дома лишь единожды, но его тело помнит дорогу, и ноги сами несут его к нужной двери. Он долго жмёт на кнопку звонка, отсчитывает секунды, на двадцатой бьёт кулаком по двери, снова и снова. Выдыхается, так и не получив ответа. Прислоняется горящим лбом к двери и закрывает глаза. Чонгука нет дома. Может, задержался на работе. Может, остался ночевать у Тэхёна. Может, на ночной пробежке, вышел с Бамом или в магазин. У Чимина нет телефона, чтобы ему позвонить. И он вынужден уйти ни с чем. Тело слабеет, дыхание становится всё затрудненней, Чимина сильно ведёт, лихорадит, зрение мутится, и он вызывает лифт, понимая, что не спустится ещё пятнадцать этажей по лестницам. Но ему нужно отсюда убраться. Плевать куда, лишь бы поскорей. Консьерж, наверное, задремал или давно спит, поэтому его никто не окликает и не останавливает, когда он проходит через пустой холл и выходит на улицу. Не замечает холода, не замечает, что без обуви, даже грубостей и шероховатостей плитки и асфальта под босыми ступнями не ощущает. Запахивает машинально полы пальто, держась за живот, и бредёт по освещённому скверу к парку. Избегает выходить на улицу, где могут быть прохожие, где его может кто-то увидеть. Он никого сейчас видеть не хочет. Чимин идёт до тех пор, пока не падает: спотыкается, оступается, летит вниз, разбивает колени и руки, чудом, на рефлексе успев подставить их. Долго дышит, собираясь. С трудом поднимается. Находит отчаянным взглядом ближайшую скамейку, доходит до неё и медленно на неё оседает. На этом силы покидают его окончательно. Он не знает, то ли всё меркнет, то ли он закрывает глаза, как не может сказать, он всё ещё сидит или уже завалился на бок. По всему телу пульсируют лишь слабость и боль — и Пак бы рад отключиться, забыться, но почему-то не может. Он всё ещё в сознании. И это похоже на Ад.***
Чонгуку неспокойно с того самого вечера, как они увиделись с Паком в парке, договорившись о многих вещах, если что-то выйдет из-под контроля окончательно. И оба они знают, что именно так и будет, осталось только дождаться этой критической отметки, когда всё разом взорвётся, как бомба с истёкшим сроком годности. И этим вечером тревожнее всего, потому что он не получает привычного сообщения «спокойной ночи, жди меня во сне». Что-то происходит или вскоре произойдёт, он это чувствует всеми фибрами, но сделать ничего не может. Не может позвонить и спросить, всё ли в порядке, потому что это может повлечь за собой множество проблем: он всегда ждёт первого сообщения от Чимина, что означает, что буря ещё не настигла их и они могут сейчас пообщаться. У Чонгука буквально связаны руки, отчего хочется что-то разгромить. Бессилие душит, доводит до сумасшествия. Гук не может уснуть. Вертится в постели, комкая простынь с одеялом. Бам тоже дремлет одним глазом, впитывая состояние хозяина. Не может заснуть крепко и беззаботно. Чонгук не выдерживает, чувствуя, что ещё немного и свихнётся. Резко встаёт с кровати и уходит в гардеробную, натягивает спортивный костюм с мешковатой толстовкой. Тянет с верхней полки в прихожей шапку: на дворе одиннадцатый час, а за окном не лето — заболеть именно сейчас будет сверх глупо. Набрасывает поверх толстовки спортивную жилетку, обувает кроссовки и берёт с собачьей полки ошейник и поводок. — Идём, Бам-и, сходим на пробежку. Тебе, я вижу, тоже не спится… — застёгивает ошейник и цепляет ленту поводка за карабин. Они выходят на улицу, слегка морозный воздух сразу же обдаёт лицо, пощипывая кожу, и это хоть немного, но приводит в чувства. «Всё будет хорошо. Будет. Должно!» — не устаёт повторять себе Гук, как мантру. Сперва он даёт Баму выгуляться, сделать все свои дела, а после они медленно начинают свой путь, ускоряя темп к концу парка, чтобы потом так же вернуться обратно. И если этого для Чона окажется мало, сделают ещё несколько кругов — парк большой, людей практически нет. Холодный воздух обжигает лёгкие, кровь стремительно разгоняется по венам, поднимая общий градус в теле. Холода практически не ощущается, но голова так и не пустеет, как ожидалось. Гук не может не думать о Чимине и том, что тот так и не пишет. Уже поздно, хоть Чон и знает, что Пак может работать до глубокой ночи, но также он знает и то, что Чимин, если бы всё было действительно нормально, смог бы ему написать хотя бы два слова, что тот в порядке. Они оба знают, как это сейчас важно. Отсутствие новостей уже хорошая новость… Но нет, нихера это, блять, сейчас не работает, а только доводит до нервных и комвульсивных подёргиваний пальцами и волос, в которые Гук то и дело запускает руки, сжимая больно у корней, сняв уже давно шапку: она словно давила на мозг. Всё сейчас жутко раздражает, а чувство беспомощности доводит едва не до слёз. Паскудство. Но если так продолжится, Чонгук не выдержит, пошлёт всё на три весёлых буквы и бросится к Чимину домой. Надо будет, выбьет дверь, снесёт с петель, разберёт на щепки, но доберётся до Пака, чтобы убедиться, что он цел и невредим. А потом просто заберёт его, без вопросов, не принимая протесты, не слушая ничего и никого. И лучше бы Юнги в этот момент не быть дома, иначе… Чон не хочет об этом думать. Не хочет думать о Мине, потому что кровь и без пробежки начинает кипеть и почти пузыриться, обжигая плоть и едва не сжигая кожу, а вместе с ней и вещи. Чонгук для удобства спустил Бама с поводка, чтобы тот просто бежал рядом и их ничего не обременяло от свободной пробежки. Но в какой-то момент, на полпути до их отправной точки в начале парка, Бам резко меняется в поведении. Сосредоточенно нюхает воздух, будто что-то учуяв, и внезапно срывается, ослушиваясь прежней команды идти рядом. Чон не понимает, в чём дело, кричит ему, чтобы тот вернулся обратно, но в ответ слышит лишь лай, который Гуку кажется каким-то странным. Непривычным, как для игры. Чонгук ускоряется, матерится, думая, что сегодня всё идёт через задницу, наращивая объём пиздеца в его жизни. Мало ему проблем и нервотрёпки, так ещё и Бам снова сорвался и не дай Бог опять потеряется. И что ему только в голову ударило? Но лучше бы Чон не знал… Не видел этого никогда в жизни. Гук добегает до момента, когда может поймать взглядом Бама, запыхавшись. Притормаживает, почти останавливаясь и тяжело дыша, упираясь ладонями в колени. Морщит нос, лёгкие огнём горят. Но то, что он видит… У Чона едва картинка не плывёт перед глазами. Бам мечется у скамейки, ходит вокруг, встаёт на её сиденье лапами, будто пытается запрыгнуть. Но нет, он нюхает человека, полулежащего на ней. Скулит и всё громче лает. Зовёт. А от вида до боли знакомого бежевого пальто сердце уходит в пятки. Ошибки быть не может. Собачий нос не проведёшь, Бам бы не сорвался, будь это чужой человек в просто похожей одежде. Пёс пришел по запаху. У Чонгука мгновенно взмокают ладони и уши закладывает. Он не чувствует, как ноги отрываются от земли, как двигаются с немыслимой скоростью, сокращая дистанцию, как лёгкие вбирают новую порцию кислорода для последнего рывка. Будто бы он не здесь, не в своём теле, и всё это какой-то страшный сон. Гук практически подлетает к скамье, буксуя возле неё и проскальзывая кроссовками по асфальту, поднимая мелкую каменную крошку, останавливаясь. Он падает перед скамейкой на колени, видя Чимина практически без сознания. От его вида кровь холодеет и дыхание замирает. Чонгуку не хочется верить в то, что он видит. По загривку бегут ледяные мурашки, поднимая волосы дыбом. — Мин-а… — зовёт он осторожно, мягко касаясь пальцами лба, убирая прилипшие светлые пряди. Лицо Пака всё в крови, страшно прикоснуться. — Чими-и-ин, — снова тянет, укладывая ладонь на щёку и поворачивая лицо к себе. Даже не пачкается: кровь успела засохнуть уродливым размазанным пятном и превратиться в корочку. Пак еле-еле приоткрывает веки, не в состоянии открыть глаза полноценно. — Чонгук-а?.. — неверяще выдыхает он, сразу узнав его, но почему-то ему кажется, что тот лишь плод его воспалённого воображения — последние минуты, может, часы, а по ощущениям вечность он в состоянии думать только о нём, только о Гуке. Он не просил его мысленно о помощи, не умолял найти его, но цеплялся за его образ в своём меркнущем сознании — он приносил облегчение, почти успокаивал. — Это ты?.. Паку не верится, что в эту злополучную ночь, на этой безлюдной аллее, на этой скамейке его нашел именно Чонгук. Он вздрагивает всем телом, когда чувствует обжигающие, будто пламя, касания языка Бама, которые зачем-то лижет его босые, онемевшие от холода ступни. И именно это ощущение окончательно приводит Чимина в себя. Он даже садится ровно — не без чужой помощи. Гук боится спрашивать, что случилось, — боится услышать правду. Сейчас ему нужна трезвость и хладнокровие, чтобы довезти Пака до больницы. Эмоции всё испортят, перекроют кислород, и он попросту озвереет, сорвётся, как бешеный пёс, потому что он догадывается, что случилось, почему среди ночи Чимин сидит здесь, весь в крови, в одном пальто, накинутом на домашнюю одежду, без обуви. Но Гук максимально гонит от себя любую мысль, не давая ей и шанса зацепиться, иначе точно случится катастрофа, которую не переживёт никто из них. Он больше ничего не спрашивает, ему не нужны ответы, не сейчас. Просто максимально осторожно просовывает руку под поясницу Чимина, а другую под его колени, и поднимает Пака на руки. Медленно и осторожно. Так, словно тот сейчас и вовсе рассыплется, как разбитый хрусталь. Тот не может сдержать жалобного, болезненного стона, от которого у Чонгука сердце обмирает. Он просит Чимина потерпеть. А сам судорожно прикидывает варианты: что быстрей, ловить попутку? Или вернуться домой и самому сесть за руль? В такой поздний час частника или такси можно и не дождаться, лучше время не терять. — Тебе надо в больницу, потерпи до машины, не отключайся, ладно?! — просит с тревогой в голосе, шагая широко и быстро. Не бежит, чтобы не трясти Чимина и не делать ему ещё больнее. Если мог бы, уже бы взлетел. Чон строго приказывает Баму идти рядом и никуда не отходить, но тот и не пытается. Идёт у ноги, поскуливая и постоянно глядя то на Гука, то на Чимина у того на руках. — Чонгук-а… Нельзя, — выдыхает Чимин. Находит в себе силы, чтобы хотя бы одной рукой обвить Гука за плечи, чтобы ему было удобнее нести его. — Мне нельзя в больницу. Я в порядке… правда. Просто отнести меня домой. Чонгук сцепляет зубы, если бы не держал Пака, стиснул бы и кулаки. Но он не в том положении сейчас, чтобы спорить, и здравый смысл пробивается под толстый слой тревоги и переживания, уговаривая прислушаться к просьбе. Гук недовольно рычит, злится, но всё же идёт на поводу: заносит Чимина в подъезд, чтобы отнести к себе домой. Консьержа на месте нет, что в разы облегчает задачу: не придётся ничего никому объяснять и тратить время, привлекать ненужное внимание. Как только они оказываются в холле, Чимин вяло и хрипло просит спустить его на ноги, он может идти и сам, но Чон его игнорирует, словно и вовсе не слышит. Он и так несёт Пака к себе домой вместо больницы, куда им бы точно стоило попасть, а тот в таком состоянии, что смотреть страшно. Храбрость и стойкость покажет как-нибудь в другой раз… Квартиру Чонгук открывает не с первого раза, промазав один раз мимо кнопок на панели электронного замка, держа Чимина по-прежнему на руках. Он вносит Пака осторожно, несёт сразу в спальню, минуя гостиную, не снимая обуви. Аккуратно укладывает того на постель, включая тут же торшер у кровати. От вида Чимина при свете, вот так сверху, мозг едва функционирует, балансируя на грани адекватности — вот-вот и переключится в режим хищника, готового убивать. И первая и единственная его жертва всем известна… Чон хватается за телефон, вынув его из кармана спортивных штанов, и набирает номер ближайшей больницы, чтобы вызвать врача на дом. — Гук-и, — слышит он голос Чимина, видит, как тот крупно дрожит, продрогнув, как плотнее запахивается в полы пальто, чтобы хоть немного согреться или скрыть от него то, что под ним, и Чонгук замирает — перед глазами мелькают картинки одна страшней другой. — Пожалуйста, не нужно. Если они привлекут полицию… пострадает Сон-и. Я не хочу… чтобы он узнал. Пожалуйста. Пак говорит с ним осмысленно. Он точно знает, что делает и о чём просит. И первым порывом хочется просто швырнуть телефон в стену, выместив злость хоть на нём. Чонгук рычит и сбрасывает вызов, снова уступая Чимину, но себя считая конченым идиотом. Зачем он вообще его слушает?! — Чимин! — рыкает Гук больше с досады, чем от злости или недовольства. Даже не знает, что толком произошло, насколько сильно и как именно пострадал Пак, чтобы оценить ситуацию и согласиться с ним, принять его просьбу, будучи уверенным, что всё будет хорошо и хуже не станет. Одного беглого осмотра мало: видны лишь внешние повреждения, а за слоем крови толком и непонятно, что и где именно ранено. Господи, Чонгуку страшно думать и представлять, насколько всё плохо. Но он даже не подозревает, что всё куда хуже… Он боится это даже предполагать. — Пожалуйста, — тише повторяет Чимин, не сводя с него взгляда. Один глаз под рассечённой бровью чуть заплыл, мешая ему видеть, но, на самом деле, травмы головы и раны на лице его не беспокоят: когда он занимался боксом и участвовал в соревнованиях, ему и до сотрясения прилетало. А вот то, что Юнги сделал после… Чонгук оседает на колени перед кроватью, выправляет покрывало в изножье, чтобы укрыть босые ноги Чимина. Растирает их между своими ладонями, лишь бы быстрее согреть. Смотрит на Чимина, который глаз с него не сводит, и хочется дать волю чувствам, разреветься от того, что не уберёг, не смог, хотя зарекался, клялся в обратном и снова облажался. — Что случилось? — спрашивает твёрдо, настойчиво, ожидая, что получит честный ответ. Ему это нужно, и он очень надеется, что сейчас Чимин не станет врать, не будет выгораживать этого ублюдка: Чонгук понимает, что Пак не на улице подрался хрен знает с кем, он был дома. И если это не какие-то грабители, то это… Юнги. Больше некому. Они оба, и Чонгук, и Чимин чего-то ждали от него, но точно не этого. Чонгук мысленно уже представил чужую изощрённую смерть. — Ты можешь сделать мне горячую ванну? — вместо этого просит Чимин. Ему нужно согреться, дать возможность скованным болью и спазмом мышцам расслабиться. И ему нужно отвлечь Гука, у которого на лице читается всё, что он хочет сделать. Пак постарается удержать его рядом с собой и от необдуманных поступков под влиянием эмоций как можно дольше. У Чона на лице ходят желваки, потому что ответ он так и не получил. Но настаивать не может: Пак просит его о помощи, он в паршивом состоянии, и в первую очередь нужно позаботиться о нём, а потом уже можно обсуждать то, что произошло и изменить всё равно нельзя. — Ты нормально один побудешь? — будто силой выдавливая из себя вопрос. — Да, — слабо улыбается Чимин разбитыми губами. — И я не один, — он кладёт руку на голову Бама, который стоит рядом, опустив морду на край кровати, и чуть поскуливает, нервничая, не понимая, что происходит, но чутко считывая настрой своего хозяина. Чонгук кивает и уходит, даже если это непросто — отойти от Чимина дальше, чем на метр, потеряв его из виду. Он старается не накручивать себя мыслями, что, пока его нет, тому станет хуже, а он не успеет ему помочь. Всё делает максимально быстро: врубает напор воды на полную мощность, заткнув слив, готовит полотенца, халат, достаёт аптечку. Оставляет это всё рядом с ванной и почти бегом возвращается в спальню, по дороге скинув кроссовки в прихожей и жилетку с плеч, бросив её куда-то в сторону вешалки, наплевав, что та будет валяться на полу. Чимин гладит Бама, который преданно смотрит на него снизу вверх, уже сидит, всё в той же неудобной позе, но не отходит. Если бы не простреливающая боль от каждого неосторожного движения, Пак бы наклонился и поцеловал его в горячий кожаный нос, а потом в переносицу между глаз и между ушей. — Ты такой славный, Бам-и, — ласково говорит он псу и слышит, как тот только пару раз ударяет хвостом по полу. Поднимает глаза на появившегося на пороге Чонгука. Понимает, что его ждёт новое испытание — перемещение до ванной комнаты — и просит Гука чуть подождать. Протягивает к нему руку, прося сесть рядом, и тот сам тут же обхватывает его ладонь обеими руками. Согревает озябшие пальцы, смотрит прямо, опять спрашивает, но уже спокойней и с меньшим напором: — Что произошло, Чимин? Пак коротко вздыхает: делать глубокие или долгие вдохи и выдохи слишком больно. Он пробует дышать через раз — помогает, но не сильно. — Он узнал, что я хочу от него уйти, — тихо произносит он, устало откинувшись на подушки и прикрыв глаза, но продолжая смотреть Гуку в глаза. Ему несложно говорить об этом… кроме одной вещи, которую он озвучить для Чона не сможет. Сейчас точно. — Напился, пришёл домой… Потом увидел твои метки, и его с тормозов сорвало. Он был… не в себе, — Пак не пытается Юнги оправдать, он до сих пор напуган тем, в каком Юнги был состоянии… и понимает, что довёл его до этого он сам. Тот был прав, когда сказал, что это Пак виноват во всём, что с ними обоими произошло и происходит. Он отводит взгляд, скрывая навернувшиеся на глаза слёзы, и сразу переводит тему, даже не дав Чонгуку ничего сказать. А что он вообще скажет? Что Юнги ублюдок? Да, он поступил ужасно, это был какой-то психический срыв, но все предыдущие годы… Все эти почти десять лет, что они вместе… Пак не знает, что за человек вернулся к ним домой сегодня, но это точно был не Мин Юнги. Чудовище, которое Чимин создал сам. Слышать от Чонгука, что всё будет хорошо, Чимин тоже не хочет: зачем заставлять его кривить душой? Понятно, что ни о чём хорошем они оба сейчас не думают. И лучше вернуться к более важным вещам: — Помоги мне, пожалуйста, дойти до ванной. Чон помогает Паку подняться, обхватывая его мягко за талию и закидывая его руку себе на плечи. — Идём… До ванны недалеко, но идут они медленно, не спеша. У Чимина исцарапаны стопы грубым и каменистым асфальтом, Чонгук не хочет, чтобы тот раздражал ранки и испытывал ещё больше боли. Хочется вообще всю его боль забрать на себя. Лучше он, он вытерпит. Пусть бы Юнги пришел к нему, как мужик, и решил все вопросы с ним, отомстил ему за то, что тот увёл у него мужа, влез в их жизнь, разрушил идеально-фальшивую картинку. Но тот выбрал самый мерзкий и отвратительный способ решения проблемы, который и не решение вовсе. В ванной Чимин настойчиво просит Гука оставить его одного, убеждая, что он в порядке и дальше справится сам, но здесь Чон уже не поддаётся. Смотрит так грозно, но в то же время взволнованно, с болью. Просит одними глазами не отталкивать его. Только не сейчас. — Гук-и… — Чимин выдыхает его имя почти несчастно — у него нет ни сил, ни желания выдерживать давление и оказывать сопротивление. Он знает, что скрывать от Гука правду не получится — тот всё равно узнает. Но Пак боится, что именно сейчас, когда все эмоции на пике, а нервы на пределе, эта правда послужит спусковым крючком для настоящей катастрофы. Сейчас это больше похоже на её предпосылки, что-то плохое случилось с Чимином, но он с этим справится. А вот если что-то плохое из-за него случится ещё и с Чонгуком… Он этого точно пережить не сможет. — Хорошо, но ты должен мне пообещать, что останешься со мной, что будешь всё время рядом, что никуда не уйдёшь. Обещай мне, — произносит он спокойно. И Гуку, наверное, даже никакие вещественные доказательства не нужны, чтобы сразу догадаться о причине, по которой Паку важно его удержать здесь, рядом с собой, а не позволить сгоряча натворить глупостей. Чимин не знает, насколько хорошая у Чона выдержка, но будь он на его месте… Он бы уже взял в руки биту или сразу нож. Чонгук скрипит зубами, тяжело дышит и с каждой секундой всё тяжелее. Он понимает, что не может дать такого обещания, потому что уже чувствует, что не сдержит его. Пак не может его просить о таком. Это нечестно… Чимин точно сумасшедший, как можно просить о том, чтобы Чонгук ничего не делал?! Какая бы железобетонная ни была у Чона выдержка, каким бы рассудительным и взвешенным он ни был, это смешно — проигнорировать подобное, не сделав ничего. Пусть Пак считает его неуправляемым, дураком, импульсивным, незрелым… Пусть. Но Чонгук не простит себе, если покорно сложит руки и опустит голову. Он не глупец, чтобы рушить всё, и толика чистого, не затуманенного разума бьётся где-то на дне. Он не будет совершать того, чего не сможет никогда исправить… Слишком дорого потом платить. Кровь пульсирует в горле, он сглатывает, но после всё же говорит: — Ты несправедлив… — смотрит так, что душа сжимается в комок. — Я буду рядом, столько, сколько надо, но не проси меня о том, о чём просишь… Так нельзя, Мин-а… — и Чимин понимает, о чём идет речь, Чонгук знает, тот поступил бы точно так же: не смог бы пообещать подобного, окажись на его месте. Это бы даже не оговаривалось. И то, что Чон до сих пор здесь, удивляет. — Поэтому не проси. Не смогу сдержать обещание, прости. — Чонгук-а… — Чимин сам берёт руки Чонгука в свои, мягко сжимает его напряжённые пальцы и заглядывает в глаза. — Я не хочу, чтобы ты тоже пострадал. Я не буду запрещать тебе действовать, что бы ты ни захотел сделать… Но ты должен вернуться ко мне. Ты нужен мне. Без тебя… — впервые за всё время голос Пака ломается. Он не подавляет намеренно свои эмоции, ему кажется, он всё ещё в шоковом состоянии, и главное веселье ещё ждёт его впереди, когда его неминуемо накроет. И ему нужно, чтобы Гук был рядом в этот момент, потому что: — Без тебя я не знаю, как смогу справиться… со всем этим. Чон резко высвобождает свои руки, уложив одну ладонь Паку на шею, и приближается к нему сам, не тянет Чимина к себе. Вообще боится лишний раз что-то делать. — Я вернусь, — смотрит прямо в глаза, не моргая. — Обещаю… — и мягко целует в лоб, всё же притянув аккуратно Пака ближе. Прижимается губами сильно, зажмурив глаза, удерживая жгучие слёзы. Но те всё равно предательски срываются по щекам. С каждой минутой становится всё сложнее контролировать свои эмоции и держать все свои чувства в узде. Они, как кислота, разъедают всё внутри, не щадя. Гук отстраняется, быстро смахнув влагу с лица. Не хочет, чтобы Чимин видел это сейчас. Потом он позволит Паку увидеть и понять все его чувства, не будет скрывать и сдерживаться. Но не сейчас. Делает глубокий вдох, медленный выдох и возвращает взгляд на Чимина. — Я помогу раздеться, — тихо и как-то обречённо говорит Чонгук. И Чимин кивает, соглашаясь, безвольно опуская руки вдоль тела, позволяя развязать пояс пальто и снять его с плеч. Чон видит кровь и разорванную водолазку, висящую уродливыми лоскутами на плечах. Но не заставляет Чимина напрягаться и поднимать руки, чтобы снять её через голову, а просто дорывает ткань по швам, уговаривая себя не реагировать болезненно на то, как Чимин вздрагивает и сжимается от его действий, и отбрасывает порванный кашемир в сторону на пол. Глаза застилает пелена ярости, когда взгляд сразу цепляется за свежую чужую метку на шее, а следом и за чуть синеватые следы от пальцев, сдавивших шею так сильно, едва не до гематом. И на удивление, но со стороны Гук выглядит слишком спокойным, хладнокровным, сдержанным. Не говорит ни слова, помогая Чимину снимать оставшуюся одежду, не выказывая ровным счётом никаких эмоций. И это пугает куда сильнее. Лучше бы Чон рвал и метал, крушил, ломал, кричал, плакал… Что угодно, но не эта ледяная сдержанность, от которой волоски на теле встают дыбом. Но всё это лишь для того, чтобы Чимин не видел, что на самом деле творится у Гука внутри. Как вены плавятся, как всё горит и пылает, слизывая огнём плоть наживую. Если Чонгук даст волю эмоциям, он попросту разлетится на молекулы, взорвавшись от их переизбытка и противоречивости. Сейчас нельзя. Он ещё не сделал то, чего ждёт с момента, как увидел Чимина в парке… Пак закрывает глаза, когда Чонгук медленно развязывает завязки на его домашних штанах, а потом перестаёт дышать вовсе, стоит тому опуститься перед ним на корточки. Гук собирает свободную ткань, захватив резинку белья, и Пак судорожно вцепляется в его руки, едва только тот начинает стягивать штаны вниз по бедрам. Его начинает трясти, дыхание резко становится быстрым и тяжёлым, и Чон замирает. Поднимает голову и видит, как Чимин плачет, терзая закушенную нижнюю губу, чтобы не издать ни звука: может быть, это будет скулёж, или, вероятно, вой — что-то, чему он не может сейчас позволить вырваться наружу. — Я не могу… — Чимин отталкивает от себя руки Чонгука и делает полшага назад. Его всего бесконтрольно потряхивает. — Прости… И дело не в том, что Чонгук увидит кровь, пропитавшую ткань белья и штанов, поймёт, откуда она, сделает единственно верный вывод, как она появилась. Чимин сам не хочет ничего видеть. Ему удавалось всё это время абстрагироваться от своих ощущений, концентрируясь на боли в лице и шее — так было безопасней, проще, не думать, не анализировать, не вспоминать. Чонгук резко поднимается на ноги, обхватив обеими ладонями лицо Пака. Стирает большими пальцами бегущие по щекам слёзы и шепчет: — Тише, тише. Всё хорошо, успокойся, — мягко, аккуратно, вкрадчиво. Поглаживает Чимина одной ладонью по волосам, успокаивая. — Не буду. Не буду больше трогать, прости. Всё хорошо… — снова прижимает к себе и крепко обнимает, обхватив за плечи и поглаживая по голове. И Чону не надо видеть кровь на белье Пака, чтобы понять, что произошло: его реакции вполне достаточно. И Чонгук уже не уверен, что справится с тем, чтобы не убить. Кажется, это выше его сил. — Я… я сам, — спустя минуту дрожащим голосом произносит Чимин куда-то Гуку в грудь, слабо упираясь ладонями в его живот и отстраняясь от него. Не просит Чонгука уйти. Встаёт к нему полубоком, чтобы не видеть его лица, избегая его реакции, когда тот получит подтверждение самой худшей своей гипотезе, но единственной, которая приходит на ум. Непослушными руками зацепляет штаны с бельём и стягивает их вниз до колен. Держится рукой за борт ванны, другой помогая себе по очереди освободить ноги из штанин. Медленно выпрямляется, собирая остатки храбрости, чтобы посмотреть на Чонгука, который застыл на одном месте, словно статуя. И что-то в его взгляде и лице ломает в Паке окончательно: он сам подлетает к нему, хватает обеими руками, цепляясь за футболку на спине, обнимая, прижимаясь в ответ, пряча лицо на груди. Замирает. Дышит. Чувствует жар и каменную твёрдость чужого напряжённого тела, льнёт к нему ещё плотнее, пытаясь спрятаться, раствориться, согреться. — Прости меня, — шепчет надрывно, не зная, за что извиняется: за то, что это допустил, за то, что Чонгук вынужден проходить через это вместе с ним, за боль, которую ему причинил и продолжает причинять. — Прости меня… я люблю тебя… так сильно люблю тебя… — Прекрати, — рыкает Гук. — Не смей извиняться, — едва не шипит сквозь стиснутые зубы. Всё медленно начинает выходить из-под контроля. Он не знает, сколько ещё продержится, не сорвавшись, не выдав всего, что внутри, не умерев на месте. — Это я должен извиняться. Я не уберёг тебя, хотя обещал защищать, но допустил то, что он с тобой сделал… — сжимает руки в кулаки, зависнув ладонями в воздухе, вблизи обнажённой спины, вновь боясь прикоснуться, причинить боль, стриггерить болезненные воспоминания. — Я во всём виноват, так что это я должен просить у тебя прощения, стоя на коленях. И буду… Всю жизнь буду просить и заглаживать вину. Прости меня, Мин-а-а-а… — тянет, и Чимин наконец слышит, как голос дрогнул, сорвался, а после — и горячие ладони на своей коже. Чонгук сжимает в объятиях крепко, утыкаясь носом в основание Чиминовой шеи. Дышит быстро, стараясь успокоиться, но не может. Внутри огнём горит. Болит. Страшно-страшно болит. И слёзы снова рвутся наружу, сбегая, соскальзывая сразу на чужую ключицу. Он не хочет отпускать Пака, но должен. Чимину сейчас куда хуже: он изранен не только внутренне, но и физически. Чон должен быть сильным, обязан. Ради Чимина… — Тшш… — хоть тоже плачет, Чимин всё равно пытается Гука успокоить, утешить, гладит его по затылку, по шее сзади, стягивает и так почти сползшую резинку, распуская волосы, проводит рукой по ним, зарывается подрагивающими пальцами глубже, к коже, массирует её мягкими подушечками пальцев. Больше ничего не говорит — слова сейчас не нужны. Благодаря Чонгуку Паку становится легче дышать, мириться с ломотой и болью в теле, с общей слабостью и усталостью. Он расслабленно кладёт голову Чону на плечо, продолжая гладить его, одной рукой по голове, другой по спине, не спеша разрывать их объятия — ждёт, когда чужое дыхание, в которое он вслушивается в тишине ванной, выровняется, перестав прерываться тихими всхлипами. — Со мной всё будет в порядке, — произносит он, отстранившись первым, когда Чонгук, дав выход накопившемуся стрессу, понемногу возвращает контроль над эмоциями, которые никуда не делись, но душат уже не так сильно. Чимин поднимает руку и стирает влагу с лица Гука, улыбаясь почти так же тепло и нежно, как и всегда. Если бы не разбитые губы и запёкшаяся кровь на лице… От этой улыбки вместо сладкого трепета сердце кровью обливается. — Для меня главное, чтобы ты был со мной рядом. И чтобы с тобой тоже было всё в порядке. Он легко целует его в соленые от слёз губы — даже прижаться не может, потому что свои болят. Но это пройдёт — физические раны не так беспокоят его, как возможные последствия психологической травмы и предстоящего развода, теперь уже без вариантов. Чимин не то что не сможет вернуться домой, а вообще Юнги видеть — и хорошо было бы первый и последний раз встретиться с ним в суде. Чонгук выравнивает дыхание окончательно, сделав пару глубоких вдохов. Прикрывает на долю секунды глаза, когда Пак его целует. Легче ему не стало, но Чимин тут, рядом, с ним, живой. Это уже лучше, чем то, что могло бы быть и о чём даже думать страшно. Всё будет хорошо. И Гук приложит к этому максимум усилий. Сделает всё что сможет и даже больше. — Залезай в ванну, замёрзнешь ещё больше, — мягко и аккуратно подталкивает Чимина за талию, перехватив его руку под локоть, чтобы помочь, поддержать, подстраховать, когда тот будет переставлять ноги через борт. — Я обработаю твои шею и лицо. Надо смыть кровь, чтобы понимать, насколько всё плохо, — говорит спокойно и тянется за аптечкой, пока Пак медленно опускается в воду, придерживаясь за борт, не настолько сейчас доверяя своему телу, которое может подвести его в любой момент. Не хочет, но шипит от боли: горячая вода согревает продрогшее тело, но одновременно доставляет дискомфорт ниже пояса. Приходится снова терпеть. Он вцепляется пальцами в борты ванны так крепко, что в них едва не хрустят суставы, но не издаёт ни звука — не хочет подтверждать для Чонгука, насколько всё плохо, хочет казаться сильней, чем есть на самом деле, попросту боится дать себе слабину — иначе может рассыпаться на кусочки. А Чон упорно делает вид, что не замечает его реакции, крепче стиснув челюсти — если начнёт закипать, то уже не сможет успокоиться. Разрывает упаковку с ватными дисками, прихватив пузырёк с антисептиком и бактерицидные салфетки. Опускается у ванной на колени, невольно глядит на воду, которая медленно расходится розовыми разводами от крови, в районе Чиминовых колен. Хочется зажмуриться, потому что воображение очень не вовремя решило во всех красках обрисовать картину произошедшего. Как и что нужно было сделать, чтобы довести до такого?! Твою мать… Чон дышит ровно, сдержанно, концентрируя всё своё внимание на лице Чимина и на тех повреждениях, которые кажутся самыми безобидными и вызывают меньше всего желания безжалостно убивать. Он смачивает ладонь в горячей воде и мягко проводит ею по щеке Пака, стирая запёкшуюся кровь. Та капает с подбородка, течёт тонкой, бледной струйкой по шее. Чонгук умывает аккуратно, бережно, стараясь не доставлять дискомфорта или очередной боли. Чимин рассматривает его лицо из-под опущенных, подрагивающих ресниц и едва заметно улыбается. Даже если ему в какие-то моменты больно, он не подаёт виду — приятно ему намного больше, чувствовать эти бережные, горячие прикосновения, чувствовать заботу Гука. Он накрывает ладонью его предплечье, создавая дополнительный контакт, не мешая ему, но Паку так спокойней. Чон тщательно обрабатывает ватным диском, смоченным в антисептике, бровь и губу, переходит к шее. Максимально отключает эмоции на время, чтобы поскорее закончить со всем этим и уложить Чимина в постель, дав ему покой. Чимин всё-таки морщится и зажмуривается: рана на шее жжётся. Чонгук, подавшись ближе, тут же начинает дуть на неё, чтобы снять неприятные ощущения, и пускает мурашки по телу Пака. Вызывает у него ещё одну улыбку и с облегчением сообщает, что закончил — пытка для них обоих кончилась. — Спасибо, Гук-и, — ласково произносит Чимин, разрешив себе только погладить мокрыми кончиками пальцев щёку Чонгука. Тот понимает, что не может Паку оказать полную помощь: уже по его реакции, когда он хотел просто раздеть его, понятно, что он причинит ему больше боли, чем принесёт пользы. Так что он решает взять с собой аптечку в спальню и оставить на прикроватной тумбочке — когда его рядом не будет, Чимин сможет сам о себе позаботиться, не переживая из-за него. У Гука что-то неприятно колется от мысли, что Пак его не то что стыдится или избегает, но в такой критической ситуации не готов до конца, целиком и полностью ему довериться, зная, что Чон никогда не причинит ему вреда. И он бы хотел прожить этот болезненный опыт с Чимином. Но если начнёт настаивать, сделает только хуже. И, вполне вероятно, он сам не готов увидеть, какие травмы Юнги Паку нанёс — это просто взорвёт его к чертям. И даже разбитое лицо, и даже метка — цепляет, задевает, ранит, но, сука, не так сильно, как понимание, что этот ублюдок Чимина изнасиловал. Вот тут у Гука окончательно едет планка. Поэтому он изо всех сил старается об этом не думать. Он помогает Чимину встать на ноги, когда тот сам просит, подаёт ему руку, чтобы тот опёрся на неё, перешагивая из ванны на коврик. Сам обтирает Пака полотенцем от воды, накидывает на него халат и по-родительски запахивает его, завязав пояс на талии. Поднимает мягкий махровый воротник, закрывая полностью шею, чтобы Чимин быстро не остыл, и снова видит ласковую, тёплую улыбку. И вновь чувствует себя так, будто готов вот-вот сесть на пол и разрыдаться. Как после всего, что случилось, Чимин может так улыбаться ему? Как?.. — Спасибо, Гук-и, — слышит он снова и только кивает, ничего не говоря: боится, что голос сорвётся и выдаст его истинные эмоции, пока ему ещё удаётся сохранять отсутствующее выражение лица — лучшее, на что он сейчас способен. Чонгук провожает Чимина до спальни, обнимая его за талию, помогая идти, укладывает его в постель и укрывает одеялом, когда тот ложится. Бам, дежуривший всё это время под дверью в ванную, следует за ними, останавливаясь у кровати, встревоженно нюхая Чиминову ладонь. Поглядывает то на Чонгука, то на Пака, словно ожидая разрешения запрыгнуть на кровать и лечь рядом с Чимином. Тоже не может остаться в стороне. — Иди сюда, — мягко хлопает по одеялу рукой Пак, не думает спросить разрешения от Чонгука, почему-то уверенный, что тот не будет против. И Бам впервые не смотрит на своего хозяина, ожидая от него положительного кивка, а сразу запрыгивает, как только его позвали. Гук молчит, ничего не говорит. Он совершенно не против, а потому одобрительно гладит устроившегося у Чимина под боком пса по голове и шепчет, что тот хороший мальчик. Если Чимину так будет спокойнее, Чон только за, главное, чтобы Бам, будучи слегка неуклюжим, не сделал больно, наступив куда-то своими большими лапами, и не придавил своим весом, ложась слишком близко. — Я сделаю тебе чай и принесу успокоительное, — говорит, сев на край кровати и приглаживая влажные волосы Чимина, убирая их со лба. — Хорошо, — тихо соглашается тот. Ничего не говорит против успокоительного: знает, что это затишье внутри в любой момент может обернуться бурей. Если плотину прорвёт, лучше заранее подготовиться, чтобы не утонуть. Чимин гладит Бама, который собирается спать, заняв удобное ему положение. Он горячий и приятно согревает даже через одеяло теплом своего тела. Прикосновения к его мягкой шерсти успокаивают, почти вводят в состояние транса. И Паку намного проще благодаря присутствию пса, который не оставляет его одного, отпустить Чонгука ненадолго, чтобы тот мог сходить на кухню. И есть ещё кое-что, что нужно сделать до его возвращения. Чимин тянется за оставленной им аптечкой. Чонгук включает чайник, закинув в чашку щепотку чайных листьев. Ждёт, пока закипит вода, а сам достаёт из кармана спортивных штанов телефон. Знает, что уже очень поздно, но это экстренный случай, и Тэхён сейчас ему правда очень нужен. Не уверен, поднимет ли тот трубку, может, уже крепко спит, может, телефон стоит в режиме «не беспокоить», но всё равно набирает номер, вслушиваясь в монотонность гудков, и мысленно молится, чтобы тот ответил. — М-м-м… — слышится хриплое мычание на том конце трубки. — Тэхён-а… Прости, что так поздно, но это очень срочно, — говорит негромко, старается держать голос ровным, спокойным. Но Ким не первый год дружит с Чонгуком и сразу же понимает, что просто так тот не станет звонить среди ночи. Чонгук никогда не звонит по пьяни, и причины этому две: они либо пьют вместе, либо Гук отрубается, добрав нужный градус. Тэхён трёт глаза, промаргивается несколько раз, а после уточняет: — Что случилось? — Это не телефонный разговор. Ты не мог бы приехать? Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Чимином. Я оплачу тебе такси, — говорит Чон. Чайник закипел. — За Чимином? — непонимающе переспрашивает Ким только потому, что ещё сонный и слабо усваивает информацию. Но после быстро отмахивается, решая, что в любом случае разберётся на месте. От того, узнает он прямо сейчас, что случилось, или потом, ничего не изменится — он всё равно приедет, ведь Чонгук о подобном просил всего раз в жизни, когда у Юны случилась первая течка, а дома был только Гук. А потому это код красный, значит, всё действительно серьёзно. — Не парься, я сейчас приеду. Дай мне полчаса, — Тэхён говорит уже куда чётче и серьёзнее, чем на толику успокаивает Чонгука. Ему правда сейчас очень нужна и важна помощь друга и его поддержка. — Спасибо, — тихое в ответ, и Чон сбрасывает вызов. Достаёт из ящика пузырёк с седативным и высыпает на ладонь одну таблетку. Задумывается, сколько времени Чимину нужно, чтобы закончить — он дал ему достаточно? Он уже может вернуться, ничему не помешав, не поставив Пака в неудобное положение? Хотя что, чёрт возьми, вообще может быть удобным в этом грёбаном пиздеце? Чонгук стучится в дверь спальни, которую намеренно закрыл за собой, и ждёт разрешения войти. Чимин лежит там же, где он его оставил, с Бамом под боком, который даже не проснулся от всех его перемещений и манипуляций. Только отвернул морду, когда чувствительные ноздри защекотал не самый приятный запах ранозаживляющей мази. Чон ставит чашку с ароматным чаем на прикроватную тумбу, из кармана достаёт маленькую бутылку воды и садится на край кровати. Ничего не спрашивает, старается лишний раз не разглядывать Чимина, проверяя, справился тот сам или нет. Разжимает ладонь и протягивает её Паку, чтобы тот забрал таблетку. Ждёт, пока он выпьет, и всё же спрашивает: — Ты в порядке? — мягко гладит чужую ладонь. — Тебе ещё что-то нужно? Бам не мешает? — Нет, всё хорошо, спасибо, — Чимин не только не пытается избежать этого прикосновения, а, напротив, усиливает его — ему сейчас необходимо чувствовать Чонгука рядом, его запах, ощущать тепло его тела. Он поднимает его руку к своему лицу и прижимает раскрытую ладонь к щеке, накрывая сверху своей, прикрывает на пару секунд глаза. — Я люблю тебя, — тихо говорит, вновь открыв глаза и посмотрев на Гука. И только это чувство и сам Чон ещё позволяют ему держаться на плаву. Пак очень боится, что Чонгук уйдёт. Ещё больше он боится, что тот не вернётся. Но Гук ему обещал. И Чимин медленно отпускает его руку, чтобы взять чашку обеими руками и, подув, осторожно сделать первый глоток. Чон молчит, старается улыбаться, но никак не выходит. Только мягко поглаживает большим пальцем кожу щеки, а после придвигается ближе и нежно целует Чимина в лоб, задерживая губы дольше, чем требуется. Проглатывает эмоции, которые сейчас далеки от невообразимого счастья. Прикрывает глаза и, оторвав губы, тихо отвечает: — И я люблю тебя… Больше жизни… Чонгук ещё какое-то время сидит рядом, пока Чимин пьёт горячий чай, а после встаёт и зашторивает окна плотными шторами. Прикручивает торшер, уменьшая интенсивность освещения, делая его максимально приглушенным. Не хочет гасить полностью, но и чтобы мешало Чимину спать — тоже. Надеется, что тот сможет заснуть после успокоительного. Им обоим это сейчас необходимо: Чон не хочет, чтобы Чимин слышал, как он будет выходить из квартиры, потому что тот сразу догадается, куда он пошел, а там и сна не будет, а Чонгуку надо, чтобы Чимин нормально отдохнул, успокоился, если это вообще возможно, поспал. Не хочет, чтобы тот продолжал нервничать, не знает, чем вообще закончится эта сумасшедшая ночь, но обещает себе мысленно, что обязательно вернётся к нему. Спустя минут десять Чимин начинает моргать всё медленнее, кутается в одеяло и мостится немного на бок, ближе к Баму. Чонгук сидит у кровати рядом, на полу, не рискует забираться к Паку на кровать и ложится рядом сзади, приобнимая. Ему теперь вообще страшно лишний раз его касаться, боясь столкнуться с непредвиденной реакцией. Чон не знает, когда сможет дотронуться до Чимина, не боясь увидеть в глазах страх или боль от ужасных воспоминаний, хоть и связанных не с ним — увидев это всё в ванной. К облегчению, Чимин всё же засыпает. Тихо, но как-то тревожно сопит, почти обняв пса под боком. И Гук бы ни за что не оставил его одного в таком состоянии, но то, что ему практически жизненно необходимо сделать, буквально вынуждает его. К счастью, Пак будет не один: с ним Бам и вот-вот приедет Тэхён, которому Чон доверяет, как себе. И тот лёгок на помине. У Гука вибрирует телефон входящим смс: «Я у двери. Пустишь, или мне самому войти?» Чон бросает последний взгляд на Чимина, убирая спавшие на лицо светлые, влажные от воды пряди, и тихо выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь, чтобы нечаянно не разбудить. Он открывает Тэхёну сам, хоть тот и знает код от замка. Встречает его мрачным, хмурым и в то же время измотанным, побитым взглядом, и у Кима возникает нехорошее предчувствие, которое он пока что старается контролировать, не давая волю воображению. — Сделай кофе, пожалуйста, — просит с порога Тэхён и входит в квартиру, сразу же сбрасывая кроссовки в прихожей. Вешает куртку на вешалку и проходит в гостиную, зачёсывая обеими руками тёмные кудри назад. Кажется, ночка обещает быть долгой и, судя по всему, не самой весёлой и приятной. Чонгук молча идёт на кухню, механически выполняя все необходимые действия, погружённый в раздумья. — Что случилось? — всё же спрашивает Ким, сев за высокий стул у кухонного островка. — Где Чимин? — невольно оглядывается по сторонам. — Спит, — коротко в ответ. Гук достаёт чашку, наливает горячий кофе, а после ставит его перед другом, долго-долго глядя на то, как медленно растворяется светлая пенка. А у Тэхёна уже сосёт под ложечкой, и тревога понимается медленной, пока ещё слабой, волной. — Гук-а… — аккуратно зовёт Тэ. Видит, что с Чонгуком что-то творится, и ему это не нравится. Он его пугает: взгляд ледяной, хоть и в пустоту, словно он мысленно кого-то хладнокровно убивает. А ведь так и есть… — Мне надо, чтобы ты присмотрел за Чимином, пока меня не будет, — поднимает глаза на Кима, который по-прежнему ничего не понимает. — Не будет? — хмурит брови, переспрашивая, словно не уверен в том, что ему не послышалось. — А где ты будешь? Куда ты собрался посреди ночи, и почему за Чимином нужно присмотреть? — сыплет ожидаемыми вопросами Тэхён. Обычно они с Чонгуком ничего друг от друга не скрывают: слишком много лет дружат, через многое прошли, стыдиться друг перед другом нечего. Чонгук понятия не имеет, как это всё объяснить, какие слова подобрать, когда их попросту нет. Его уже на полной скорости поглощает ярость, которая дала себе волю, как только Чимин уснул. Сложно вернуть себе контроль. Но Чонгук и не может рассказать всего… Попросту не имеет права. Да и как сказать? У него от одной мысли кровь холодеет, руки немеют и сердце сдавливает так, что дышать невозможно. Даже если бы мог, язык бы не повернулся. — Юнги узнал о нас… — пытается объяснить, хотя бы вкратце, надеясь, что Тэ этого хватит и он не станет Гука пытать. Он этого не выдержит. — Блять, — роняет в ответ кудрявый. — Чимин сказал, он был пьяный. Озверел, — едва не рычит, а Ким уже морщится, представляя. — Он избил его, Тэхён. По лицу... так, что на него смотреть было страшно. Весь в крови… — говорит, заломив брови. Голос ломается, скачет от эмоций, которые сменяют одна другую. — Вот же мудила! — не сдерживается Тэхён, который и так всегда очень остро и резко реагирует на подобных альф и не только, которые не прочь приложить свои ублюдочные грабли к тому, кто слабее, беспомощнее, беззащитнее. Чонгук только крепче стискивает кулаки. Он должен идти, не знает, дома ли этот ублюдок, но очень надеется, что да. Но даже если и нет, Гук его найдёт, надо, из-под земли достанет, но не сможет оставить это как есть, просто смириться и попытаться забыть. Никогда не забудет. И хорошо бы это не превратилось в его ночные кошмары. — Гук-а… — снова осторожно зовёт его Тэхён, видя, как тот всё глубже уходит в себя, утопая в своём гневе. И впервые Ким переживает за друга, что тот может натворить что-то страшное или сам пострадать. — Может, стоит вызвать полицию? — Чимин отказался. Он даже в больницу отказался ехать, — отмирает Чон, устало проходясь ладонью по лицу, тяжело выдыхая. — Но почему? Так ведь нельзя. И плевать, что он его муж, тем более, это ещё ужаснее. Домашнее насилие никогда не может оправдываться тем, что «ну он же мой муж», — заводится кудрявый. — Инсон, — тихо говорит Гук. — Он не хочет, чтобы Инсон обо всём узнал. Это правда может оказаться огромной травмой для ребёнка. И где-то я его понимаю, я бы тоже не позволил, чтобы мой ребёнок узнал о таком, и неважно, кто виноват… И Чонгук действительно понимает в этом Чимина, не просто смирившись с его решением, а приняв его и поняв Чиминовы мотивы. Но раз уж Пак не хочет полиции и огласки, Чонгук решит всё сам. Не может иначе. Тот урод должен ощутить на себе всю ту боль, что причинил Чимину. — Почему-то тот ублюдок не думал о своём сыне, когда поднимал руку на его папу… — фыркает Ким, но больше не спорит, хоть его и разъедает несправедливость. Это не его дело, не его жизнь, он лишь сторонний наблюдатель, чьего мнения никто не спрашивал. — Тэ… пожалуйста, — просит Чонгук. Ему и так сказать паршиво — ничего не сказать. — Побудь с ним, пока меня не будет. Ты знаешь, где что лежит, если ему что-то понадобится, — говорит и огибает островок, направляясь в прихожую. — Чон… — тормозит его кудрявый, ухватив за локоть. — Может, не стоит?! — как-то встревожено вдруг говорит Тэхён. Понимает, что поступил бы точно так же, будь на месте Гука, но тревога внутри грызёт всё сильнее, когда он смотрит на то, в каком состоянии Чонгук. Он действительно переживает за друга, и что-то ему подсказывает, что случилось что-то ещё, о чём он ему не рассказал, но что это, понять не может. Предположения крутятся, но Ким их игнорирует, сосредотачиваясь на том, чтобы попытаться достучаться до Чонгука. И если не остановить, то хотя бы уговорить быть осторожным и не натворить глупостей. Гук лишь кидает на него обжигающий взгляд, через плечо, полный злобы и… боли. И сейчас Тэхён убеждается, что есть что-то ещё, что-то пострашнее. Он отпускает руку нехотя, с тягостным вздохом. Кусает губу и тихо произносит вслед: — Будь осторожен, у тебя тоже есть те, кто в тебе нуждается… — и здесь подразумеваются все: он, Чимин, Юна, Бам, бабушка с дедушкой. Чон ничего не отвечает, молча и тихо выходит из квартиры, аккуратно закрывая за собой дверь, чтобы та не хлопнула и не разбудила Чимина. Он усиленно вдавливает пальцем кнопку вызова лифта, словно если он будет давить сильнее, тот быстрее приедет. Но всё равно приходится ждать, отчего Гук нервно кусает губы, цепляя пирсинг, и постоянно лезет ладонью в волосы, сжимая те в кулаки и чуть дёргая. Как только кабина открывается, Чон влетает в неё, нажимая на двадцать пятый этаж. И эти грёбаные десять этажей кажутся Гуку настоящими муками Ада. Ладони горят, уже буквально ощущая фантомное чувство чужой шеи под ними. И в какой-то момент ему кажется, что он действительно способен на убийство: ещё никогда его не захлёстывала настолько сильно неистовая ярость. Дверцы лифта открываются, и всё происходит механически, на автомате: он выходит быстро, тяжело шагая. Ровно пятнадцать шагов до нужной квартиры. Вводит код на электронном замке, хорошо помня пароль, и распахивает дверь едва не с ноги. В нос ударяет резкий запах алкоголя и… крови. Блять… Он входит в квартиру глубже, ища глазами того, чью смерть представлял последние часы. В квартире темно, свет нигде не горит, но слух улавливает слабый, короткий кашель, доносящийся из гостиной. Чон идёт на звук, и без света хорошо ориентируясь в этой чёртовой квартире, и находит Юнги. Тот сидит на полу у дивана, привалившись к нему спиной. Пьёт виски из горла, давясь им и закашливаясь, стараясь влить как можно больше и как можно быстрее — то ли желая отрубиться поскорей, то ли тупо захлебнуться. На его губах, подбородке, шее — запёкшаяся кровь, и Гук даже не хочет знать, чья она, не видит, что у Мина кровоточит губа — голова низко опущена, и спавшие, растрёпанные волосы почти целиком скрывают лицо. Во второй руке он что-то держит, смотрит, и подойдя ближе, Чонгук видит снятое обручальное кольцо. И лучше бы он не поднимал взгляд выше, но глаза сами собой слетают на диван. На его белой обивке остались уродливые смазанные кровавые следы… Чонгука резко начинает мутить и тошнить. Юнги не мог не заметить его прихода. Но он даже не поднял головы — всё его внимание сосредоточено на кольце. В коротких перерывах он давится виски. И то, насколько он выглядит отстранённым, практически безучастным, абсолютно равнодушным, когда должен метаться, как раненый зверь, рвать на себе волосы, выглядеть хоть сколько-нибудь переживающим, раскаивающимся, сходящим с ума — отсутствие всего этого вызывает ещё большую волну гнева, которая захлёстывает Гука с головой. — Ах ты мразь! — рычит он. Планка окончательно падает. Последний рывок — и он хватает Мина за грудки. Тот поднимает на него подёрнутый алкогольной дымкой, но более чем осознанный взгляд — и по-прежнему ровно ноль эмоций на лице. Он знал, что Чимин не придёт, что это не его тяжёлые шаги он услышал, когда резко открылась входная дверь. Мин предполагал, что это окажется Чонгук. И на самом деле он ждал его. Ждал, что тот наконец придёт и убьёт его — потому что у него не хватает смелости сделать это самому. Юнги себя презирает — за эту трусость, за слабость, за никчёмность, за то, что сделал, не сумев остановиться, не сумев обуздать свои чувства, перетерпеть, стиснув зубы, отрезать себе руки, но позволить Чимину уйти. Он должен был отпустить его. Ещё давно. Но это оказалось так же невозможно, как наложить на себя руки. Юнги смотрит без страха и сожалений в лицо своей смерти. И ему даже спокойно от мысли, что это будет Чонгук. Что Чон позаботится о Чимине вместо него, что он облегчит и страдания Мина, лишив его возможности чувствовать эту хроническую, непроходящую боль, которая достигла сегодня своего апогея — и теперь медленно и неумолимо разъедает его изнутри, как проглоченная кислота. Возможно, он заслужил агонию и долгие мучения без шанса на избавление. Но Чон здесь. А это значит, что всё закончится быстро. — Давай, — выдыхает он ему едким алкогольным паром в лицо, и Чонгук рычит, нанося первый удар. Юнги молча принимает своё наказание. Не сопротивляется, даже не пробует поднять руки, чтобы хоть как-то защититься — бутылка выпадает из его пальцев, расплескав остатки виски по дорогому ковру. Мин не делает абсолютно ничего. И Гук сперва срывается, ударяя того в челюсть со всей дури, едва не выбив запястье. Бьёт снова и снова, подхватывая Мина каждый раз за ворот рубашки, когда тот заваливается по инерции, не позволяет ему отстраниться, нанося удар за ударом. И летящие брызги крови попадают на белую обивку дивана: краем глаза, когда его голова в очередной раз отлетает в сторону, Мин снова видит эти кровавые разводы. Внутри что-то крошится быстрей, чем его кости — никогда ещё он не хотел сдохнуть так сильно, едва только вспоминая, что происходило на этом диване несколько часов назад. — И это всё, на что ты способен? — сипло лает, имитируя смех, Юнги, походя на сумасшедшего. Он словно правда не в себе, но его взгляд, такой же резкий и прямой, как и всегда, подтверждает, что он прекрасно всё осознаёт и знает, что делает. Хочет спровоцировать Чонгука сильней. Сплёвывает заливающую рот кровь от разбитых губ и носа в сторону. — Бей, — говорит, когда Чонгук на мгновение останавливается, тяжело дыша. — Ну же, добей меня! — пытается кричать, но голос срывается. У Гука всё кипит, он не чувствует боли в кистях и вообще не чувствует их, онемели. — Как ты мог?! — вдруг выкрикивает в ответ Чон. — Как посмел, — и снова бьёт. — Ты подумал о своём сыне, конченый ты ублюдок? — надрывает голосовые связки, швыряя несопротивляющегося Мина на пол. Тот падает, как мешок камней, даже не пытаясь подняться. Дышит медленно, то ли кашляет, то ли пробует смеяться, а хочется не дышать вовсе. Чон мечется, встряхивая кистями и пальцами. Повреждённая, содранная кожа горит. Он чудом удерживает себя от того, чтобы не начать ровнять Мина с полом, раскроив тому череп к чертям, забрызгав его мозгами этот проклятый диван, на который Гук не хочет даже смотреть. Но смотрит. Смотрит. И знает, что на нём было, не хочет даже представлять, что пережил Чимин. Из-за этого ублюдка. Который ещё смеет смеяться! Ему весело?! — Почему ты не пришёл ко мне?! Почему не захотел решить это со мной? — снова рычит на Мина, точно зная, что тот его слышит. Он лежит с закрытыми глазами, но не в отключке. Слишком большая, непозволительная роскошь. Забвение никак не хочет приходить. — Как ты посмел тронуть его?! Как ты мог взять его силой? — из глаз непроизвольно бегут слёзы, обжигая щёки. Новая волна ярости срывает Чонгука с места, стоит ему только вспомнить, в каком на самом деле состоянии Чимин, что тот не позволил Гуку его раздеть, не дал к себе прикоснуться, помочь; не хотел, чтобы он даже смотрел на него. А Юнги по-прежнему нечего сказать. У него нет ответов. И никакие слова уже ничего не исправят. Он сделал то, что сделал, и не станет оправдываться, пытаться кому-то что-то доказать, он мог бы заявить, что тоже пострадавшая сторона, но не смеет так даже думать — он сам считает себя конченой мразью, сам не понимает, как осмелился на подобное, и сказать, что он в ужасе, это не сказать ничего. Ему нет прощения, и лучше бы Чон закончил побыстрее… И тот не заставляет себя долго ждать, падает буквально на Мина, садясь на него сверху, и снова бьёт его, так отчаянно, самоотверженно, не жалея рук и силы. Практически теряет над собой контроль, но в последний момент, словно гром среди ясного неба, перед глазами всплывает образ очаровательного, улыбчивого, доброго и страшно милого мальчишки. И как бы Гуку ни хотелось заставить Юнги сделать последний вздох, он не может. Не может так поступить с Инсоном. Лишить его родного отца, каким бы подонком тот ни был. Инсон его слепо любит, обожает, и Мин, вопреки тому, что натворил, тоже любит своего ребёнка. Секунда на колебания и принятие решения — и именно в этот момент Чонгук чувствует на себе посторонние руки, которые рывком его поднимают и силой оттаскивают назад. Кто-то что-то кричит ему на ухо, но он будто оглох, слов не разобрать. Он тяжело дышит, фокусируя зрение и выравнивая дыхание. Видит, как чей-то силуэт в темноте склоняется над Юнги, проверяя, жив ли тот. Шипит и матерится. И только когда этот кто-то оборачивается к Чону лицом, Гук смутно улавливает образ Хосока. Просто смотрит, медленно моргая, не думает порываться обратно вцепиться в Юнги. Он не будет заканчивать это всё кроваво: ему дорог мальчишка, которому он может сломать жизнь, воздав его отцу по заслугам. Жизнь Юнги и без того накажет, и лучше бы Мину молиться на то, чтобы этот ангельский ребёнок никогда не узнал о том, что натворил его горячо любящий отец. — Какого хуя творится?! — орёт Хосок и толкает Чонгука в плечо, явно не боясь огрести за компанию. — Что, блять, вы тут устроили?! Где Чимин?! — Гук думает, вопрос относится к нему, но тут совершенно неожиданно Хоби хватает за рубашку еле дышащего Юнги, который самостоятельно даже голову держать не может, встряхивает его, едва не приложив затылком об пол, и требует ответа: — Какого чёрта ты в этот раз натворил?! Швыряет Юнги обратно на пол, тот с трудом переворачивается на бок, кашляя, схаркивая кровь. Хосок еле сдерживается от того, чтобы пнуть его ногой в живот — и вместо этого вымещает злость на диване, рыча от ярости и бессилия. — Если я не найду его или найду в ужасном состоянии… — Он застывает, таращится на диван, точно зная, что кровь на нём — не Юнги, слишком смазанная и уже несвежая. А вот большая часть на ковре — уже Мина и Чонгука, который сам не заметил, как сбил руки в кровь, содрав кожу о чужие зубы, которые только чудом не выбил. С его подрагивающих пальцев капает на ковёр, который не спасёт уже никакая химчистка — сжечь бы его вместе с этим диваном. — Ты, сука, живи до момента, как я вернусь и сам тебя прикончу! — Хосок рыкает на Мина и запускает обе руки в волосы, стараясь успокоиться. Понимает, что от Юнги никакого ответа не добиться: тот в полувменяемом состоянии, бухой в хлам, ещё и избитый в мясо. А вот Чонгук… Тот как раз переваливается на бок и встаёт на ноги. Хосок тут же впивается в него взглядом. Угрожающе наступает на Гука, словно хочет спровоцировать драку, но в итоге только кладёт руку на его плечо и с силой сжимает пальцы: — Ты знаешь, где Чимин? Знаешь, где он? Что с ним? — его больше вообще ничего не волнует. И рвано хрипящий вместо дыхания позади Юнги тоже — когда успокоится, пожалеет, конечно, что вспылил, вспомнит, что они лучшие друзья, но если Мин что-то натворил, может даже не рассчитывать на его благосклонность только потому, что они знакомы с пелёнок. Хосок не станет делать ему поблажек. Ещё в тот раз, семь лет назад, когда Юнги причинил Чимину боль, он предупреждал его, что в следующий с него шкуру спустит, если ещё хоть раз Мин посмеет довести Пака до такого состояния. Когда он получил звонок час назад и услышал сиплый, как будто чужой голос Юнги, тот ещё даже сказать ничего не успел, а Хосок уже понял: случилась беда. И не потому, что Мин позвонил ему в первом часу ночи: это могла быть и просьба забрать его из бара, и предложение встретиться, и какие-то срочные вопросы по их новому проекту. Да что угодно, мать его! Но сразу после тяжело, глухо обронённого «Хоби…» он услышал: «Чимин ушёл из дома… он… я не знаю, где он, но ты должен найти его. Пожалуйста, найди его, я боюсь, что он… приезжай быстрей. Быстрей, прошу тебя», — и гудки на том конце провода. Хосок так быстро в жизни не ездил, собрав все возможные штрафы и за превышение скорости, и за нарушение разметки, и за проезд на запрещающий сигнал светофора — насрать на лишение прав, на всё насрать, если стоит вопрос жизни и смерти. А по голосу Юнги, по тому, что он не договаривал, Хосок понял всё. И он не ошибся. О Боже, как же он хочет ошибаться… Но едва только увидел, влетев в квартиру, Чонгука, повалившего Юнги на ковёр и методично отбивающего его в фарш, все его худшие предположения сбылись. И если бы Хосок не опасался закончить начатое Чоном, он бы сам Юнги отхерачил. Но тот и так отхватил с лихвой. Сейчас Хосока в первую очередь волнует судьба Чимина, ради которого он и примчался с другого конца города. — Он у меня, — будто нехотя отвечает Гук. Не хочет, чтобы Юнги слышал, хоть ему и плевать уже. Просто хочет, чтобы Мин больше никогда и ничего не знал и не слышал о Чимине. — С ним всё в порядке, я попросил Тэхёна присмотреть за ним… — выдёргивает плечо из чужой хватки. Сжимает и разжимает кровоточащие кулаки. Вытирает окровавленные руки о спортивные серые штаны, не задумываясь о том, что пачкает их, оставляя кровавые разводы. Ему сейчас абсолютно на всё плевать. Кроме Чимина… Но почему-то срываться обратно к себе домой не спешит. Ему нужно ещё немного времени, чтобы остыть, успокоиться, перестать звереть каждый раз, как подумает обо всём этом, и жалеть, что Юнги всё-таки не прикончил, когда была такая возможность. Гук медленно идёт к выходу из квартиры, не оборачиваясь ни на Мина, ни на Хосока. Куда идёт, не знает. Может, на свежий воздух. Просто подышать, пройтись, проветриться, собраться с духом и вернуться. Но вряд ли это поможет… Хорошо бы напиться. — Я вернусь. И только посмей сдохнуть, — грозит Хосок пальцем Юнги, — пожалеешь. Я вернусь, и мы поговорим. Будь добр, сука, протрезветь к моему приходу. Скорая Юнги точно не понадобится, он крепче, чем кажется, а вот пластический хирург — вполне вероятно. Хосок не уверен, но, похоже, Чонгук всё-таки сломал Мину нос, или так кажется из-за крови. Но даже если и сломал, так Юнги и надо. Он ведь говорил ему, блять, не пить! Одного раза почти всё проебать мало было?! Решил закончить начатое семь лет спустя?! Хосок психует, пнув ногой бутылку из-под виски, отправив её в полёт в другой конец гостиной, и спешит за Чонгуком — вот его одного оставлять не хочется. Ему в данной ситуации Хосок сочувствует и импонирует больше, чем своему другу детства. — Эй, парень, — Хосок нагоняет Чонгука уже в фойе и по-приятельски кладёт руку ему на плечи. Наверное, реально думает, что бессмертный, нисколько не опасаясь Гука трогать, хоть и видит, в каком тот нестабильном состоянии, а они точно в разных весовых категориях и вообще, один бицепс Чона с ногу Хосока — и габариты их лучше даже не сравнивать. — Как насчёт немного проветриться и чего-нибудь выпить? — будто мысли его читает. — Я угощаю, что скажешь? Ему бы затащить Чонгука в общественный туалет и отмыть его там от кровищи, чтобы можно было его в нормальном виде домой вернуть. Если Чимин его таким увидит… лучше правда Гука отвести сейчас куда подальше. Хосок уже открывает рот, собираясь начать активно убеждать Чона в том, что ему точно не помешает принять пару стаканчиков на грудь, чтобы отпустило, и на сердце отлегло, и голова полегчала, и вообще ночь с пятницы на субботу — святое время для дружеских ночных посиделок в баре. Хосок Гука хочет затащить в их с Паком любимый — он как раз недалеко, прогуляются пешочком, подышат свежим воздухом, придут в себя и, если повезёт, поговорят. Спрашивать у Юнги о том, что произошло, Хосок не хочет — прикончит же его на месте, ей-Богу. Лучше узнает обо всём от Гука и выплеснет все свои эмоции на какой-нибудь стене, представляя на её месте понятно кого. Хосок ищет достойные аргументы, почему им надо срочно пойти в бар, но Чонгук его опережает с ответом: — Пошли, — ему не нужны уговоры, выпить — это то, что ему сейчас нужно больше каких-либо слов поддержки, утешающих или подбадривающих речей. К чёрту всю эту чепуху — они даже не знают, о чём говорят. Тишина и крепкий алкоголь. Желательно до слюней, чтобы хоть немного заглушить то, что кровоточит и болит куда сильнее разбитых в мясо костяшек. А перед Чимином он извинится потом за то, что не смог вернуться сразу, да ещё и напился. Он вернётся, обязательно, но чуточку позже. И если бы у него был с собой телефон, он бы отправил Киму сообщение, уведомив, что всё нормально и будет он немного позже. Но по закону подлости Гук оставил его дома, на кухонном столе, когда делал Тэхёну кофе. Чонгук бездумно следует за Хосоком, ему плевать, куда они пойдут, могут начать пить хоть прямо вот так, посреди улицы на скамейке: он с лёгкостью сейчас сойдёт за бомжа. И ему даже не холодно, будучи в одной толстовке, без верхней одежды, о которой даже не задумывался: кровь всё ещё кипит, пульсируя в венах. Хосок это чувствует, считывает по невербальным признакам, так что Гуку ничего и говорить ему не нужно. Поэтому никаких вопросов. В баре много людей, но Хосок здесь в числе завсегдатаев, поэтому им сразу освобождают незарезервированный столик в алькове в VIP-зоне. Хосок не предлагает Чону пойти в туалет отмыться, профессионально вышколенные сотрудники бара игнорируют наличие крови и непотребный вид Гука и оставляют им карту алкогольных напитков вместе с отдельным меню по закускам. — Я выберу, — по-деловому сообщает Хосок. Точно знает, что Чонгуку нужно: что-то крепкое, но не бьющее сразу в голову и в печень, ему надо почувствовать согревающее и расслабляющее тепло, а не подступающую мигрень и болезненную слабость во всем теле. Гук не противится — уже хорошо. Есть шанс его вывести на контакт и на разговор. Хосок подзывает обратно официанта через кнопку на столе, тот оказывается моментально рядом, будто прятался за углом, и широко улыбается, когда слышит заказ: ещё бы он не улыбался, учитывая стоимость. Но Хосоку денег не жалко, а вот Чонгука жалко. И хочется его побыстрей утешить и привести в чувства. Хотя Чимин, конечно, его метод не одобрит, но, блин, действенный же! Попросив официанта наклониться, Хосок шепчет ему просьбу: кому-нибудь сгонять в аптеку и купить всё необходимое для оказания медицинской помощи, подлатает Гука прямо тут, в алькове, всё равно их не видно и никто на них не смотрит. Официант ответственно кивает, что всё понял, и спешит выполнить важное поручение. Довольный сервисом, как и всегда, Хосок откидывается на спинку удобного дивана. Приглаживает волосы, стараясь вернуть им изначальную укладку, но тщетно, и смотрит на Гука. Сразу отвлекает его разговором, спросив, как давно он набил татухи, было ли больно, а где ещё у него есть татушки, а пирсинг? Предполагает, ясное дело, что одними ушами и губой Чон не ограничился, и мысленно перебирает все самые неприличные варианты, но вслух их не озвучивает, хотя по его хитрому взгляду и так понятно, в какие левые степи увело его богатое воображение. — Я тоже хочу себе набить что-нибудь, — признаётся он. — Хотел имя своей любви, когда её найду, но что-то так и не нашёл, — вздыхает тяжко, хоть ещё и не пил. Им как раз приносят заказ, оставляют всё на столе и быстро исчезают, чтобы не отсвечивать. — Давай поухаживаю за тобой. Хосок открывает бутылку виски и разливает по двум стаканам, закинув туда кубики льда из парящего холодом ведёрка, смешивая в идеальной пропорции, точно как надо. Двигает стакан Чонгуку и поднимает свой: — Давай выпьем за любовь. Знаешь, ты чертовски везучий сукин сын, что нашёл её. Я тебе, можно даже сказать, завидую. Гук на эту реплику только хмыкает. Хочется сказать, что да, неебически повезло, да так, что нашел, натворил дерьма, принёс кучу проблем, а в итоге не смог даже элементально уберечь от случившегося. Зубы снова скрипят, но он старается себя контролировать, держать в руках и не сорваться на то, чтобы взять бутылку и начать бесстыдно хлестать из горла. — Да уж… повезло, — всё что цедит сквозь зубы, крепче сжимая в руке стакан. Делает первый внушительный глоток, проглатывая и ощущая разливающееся внутри тепло. Желудок не слишком в восторге, его стенки сразу же обжигает алкогольной крепостью, но обратно вернуть не старается, как никак, но это первое, что попадает в него за последние сутки: Чонгук ничего не ел, изводясь тревожным состоянием с самого утра этого грёбаного адского дня. — Моментами я жалею, что нашёл её… — внезапно произносит. Тихо, с сожалением. — Из-за меня у этой любви одни неприятности. И если она — это лучшее, что случалось со мной в жизни, то о себе в её жизни так не скажешь… — от горечи в голосе режет уши. Гук допивает свой виски в один присест, шумно ставя на стол стакан обратно. Чёрт, почему так медленно действует? Хосок тут же наливает Чонгуку ещё — не собирается его тормозить или останавливать, ну только если того совсем развезёт. Но пока он мужественно держится, и осторожно Хосок пробует начать: — Знаешь ли, жизнь вообще не сахар, что у меня, что у тебя, что у любви твоей. Но, поверь мне, без тебя всё было бы ещё хуже. А теперь всё будет хорошо, — накрывает предплечье Чона своей рукой, приободряюще погладив, избегая касаться его пальцев, которые выглядят хреново и наверняка болят, но Чонгук не жалуется. — Я знал, что Чимин хочет уйти. Не знал, что к тебе. Но я рад, что это ты. Ты точно лучшее, что случалось с ним за последние… наверное, уже семь лет, — он пьёт, поняв, что и так сказал достаточно, может, и вообще не стоило этого говорить. Но он уверен, что у Чимина и Гука близкие и доверительные отношения, Пак по-другому строить их не умеет, а это значит, что Чон уже в курсе всего. Хосок не сообщил ему ничего нового, но позволил посмотреть на ситуацию под другим углом. Хоби хмурится, глядя в свой стакан, думая о Юнги. Может, всё же вызвать скорую? Тот уже достаточно намучался, чтобы получить своё наказание. Но если скорая приедет, у Чонгука могут быть проблемы, там же камеры в подъезде и у домофона. Хосок резко вздыхает. Ладно, сначала реанимирует Гука, вернёт его Чимину, а сам пойдёт спасать Мина. Может, тот и не заслужил его помощь, но у Хосока по-другому не получается. Чонгук молча пьёт, стакан за стаканом, методично набухиваясь, чтобы наконец-таки отпустило, хоть немного. И трезвость стремительно убавляется, но на душе легче не становится. Появляется только жгучее желание это всё выплеснуть, и своей жертвой, естественно, он выбирает Хосока — больше просто некого. Тэхёну ещё предстоит постичь ту же участь, но потом, попозже. А сейчас… — Я ведь хотел его убить… — вдруг говорит Гук, уже не так чётко, чуть смазанно. — Действительно был готов. Хотел, чтобы он сдох… блять… — вяло бьёт ребром кулака по столу. Снова глоток виски, горечь и градус, который уже вообще не ощущается, словно воду хлещет. — Но я не смог… не смог лишить Инсона отца, даже такого ублюдочного, как он… — шипит, произнося его имя. — Боже… — Чонгук вдруг закрывает лицо руками, слёзы неконтролируемо душат, грозясь снова вырваться. — Надеюсь, этот мальчишка никогда не узнает, что натворил его отец, — сглатывает жгучий комок в горле, и голос сдаёт его с потрохами — Гук плачет. Не может и, наверное, уже и не хочет сдерживаться. Это слишком сильно болит. Хосок внимательно слушает. Сам он больше выпил для храбрости, собираясь оставаться трезвым, чтобы они оба благополучно проделали обратный путь до дома. Ему ещё руки Чона обрабатывать — не хотелось бы облажаться. — Что он сделал? — спрашивает он мрачно и напряжённо. У него есть очень плохое предположение, но он хочет услышать этому прямое подтверждение. Не может быть ни одной другой причины, по которой Чимин среди ночи сорвался бы из дома, без телефона, точно спасаясь бегством, и по которой Чонгук хотел Юнги убить. И убил бы наверняка, даже случайно, ударив слишком сильно в висок, но Хосок чудом успел вмешаться вовремя. И не думай он о последствиях, возможно, начнёт сожалеть, что помешал, когда услышит ответ от Чонгука. Тот яростно стирает с лица слёзы, шмыгает носом, придвигает к Хосоку свой стакан, прося налить ещё. Глядит на альфу напротив своими красными, мокрыми, почти стеклянными глазами, полными боли, сожаления, грусти и… отчаяния. — Он его… — запинается. Произносить это вслух ещё тяжелее, чем думать, потому что тем самым он закрепляет, подтверждает эту отвратительную, мерзкую правду, в которую до невозможности хотелось не верить. — Изнасиловал… Хосок. Он взял его силой, твою мать… — кривит лицо, рычит от ярости и боли и снова заливает в себя янтарную жидкость. Дерьмо этот виски — нихера не работает. Хосок вздрагивает, но в лице даже не меняется — только сильнее стискивает в пальцах стакан, но тот сделан из прочного стекла и выдерживает усиливающееся давление. А потом молчит. Не знает, что сказать, кроме того, что это полный пиздец. И если бы Гук сейчас не сидел перед ним в таком ужасном состоянии, если бы он сам не видел ту кровь на диване, если бы не понимал, что Юнги в самом деле хотел и собирался сдохнуть, неважно как и чьими руками, Хосок бы не поверил. Никогда не поверил в то, что его друг на такое способен — тем более, по отношению к омеге, которого любил до беспамятства, который подарил ему такого чудесного сына… И если в прошлый раз Хоби ещё мог как-то Мина оправдать, понимал его состояние, его переживания из-за Чимина, из-за того, что тот зациклился на ребёнке, что каждая течка — это будто пытка, как грёбаный поход к врачу, когда от Юнги требуется только ввести сперму в нужное отверстие и самоудалиться, что Пак сам не свой, что Мин уже не справляется, не вывозит, что он не хочет возвращаться домой… Хосок помнит все их тяжёлые разговоры, чаще пьяные, помнит, что тоже до последнего отказывался верить, что Юнги переспал с каким-то стажёром или кем он там на корпоративе, а потом не придумал ничего лучше, чем в полувменяемом состоянии завалиться домой. Если бы он знал, что Чимин в положении, он бы так не сделал. Но Юнги узнал об этом уже по факту: когда Пака забрала скорая, когда Хосок вернулся и вбил в дурную башку Мина, что тот, блять, не просто проебался, а буквально подписал себе смертный приговор — зачем ему вообще жить, когда он потерял то, ради чего в принципе стоит жить? Но даже тогда, перебесившись, остыв, Хосок как-то смог с этим смириться, посчитал это сиюсекундной слабостью, поставил себя на место друга и подумал, что, может быть, сам мог поддаться искушению, в конце концов, все они люди, со своими слабостями и недостатками, все ошибаются. Но ту ошибку, которую Юнги совершил сегодня, нельзя никак оправдать. Это просто за гранью понимания и восприятия Хосока, который во всех людях привык видеть только хорошее, кто вообще по жизни, мать его, филантроп и пацифист. — Как Чимин? — только спрашивает он, не узнавая свой голос: он звучит металлически, как у робота. Хосок запутался в эмоциях, которые испытывает и хочет показать — у него внутри полнейший хаос. — Дерьмово, но упорно делает вид, что в порядке, — говорит Гук, как есть. Он всё видел и понимал, и как бы Пак ни старался это скрыть, прикрыть, замаскировать под тёплую и мягкую улыбку… Чонгук хоть и молод, но не дурак. Никто после такого не может быть в порядке. Ни физически, ни морально. И если к врачу Чон потащит Чимина волоком, хочет тот того или нет, то вот психическое состояние придётся латать долго и тщательно. В какой-то момент Чонгук чувствует, что алкоголь его наконец-таки догнал, словно ударив кувалдой по затылку. Всё резко плывёт, язык ощущается ватным, а ноги — свинцовыми. Он что-то говорит Хосоку, но не уверен, что тот разбирает его пьяные блеяния. Сознание то включается, то выключается, и Чон только сейчас понимает, что его практически несут домой на руках: Хосок закинул себе на плечи его руку и тащит его убитое горем и качественным виски тело домой.. Даже добросовестно обе руки Гуку обработал, пока тот продолжал изливать ему душу, уронив голову на плечо и уже не контролируя ни свою речь, ни тело. Хосок надеется, Чимин его не убьёт. Что ж, надежда в этот раз умрёт первой, а следом придёт и его черёд. И только добравшись до дома, Хосок с ужасом понимает, что не помнит, где Чонгук живёт — в тот раз, когда он был у него дома, он был в чуточку лучшем состоянии, чем Гук сейчас. И позвонить-то некому. — Чонгук-а, — Хосок пробует достучаться до Чона, пока они ждут лифт. — Этаж какой? На каком этаже живёшь? Гук-а? — приходится его слегка по щеке похлопать, чтобы привести в чувства — того и гляди прямо тут на полу отрубится с блаженной улыбкой человека, которого больше ничего не беспокоит, даже физический дискомфорт от того, что пол твёрдый и холодный, но ему уже насрать. А Гук вроде бы и пытается сказать, даже повторяет, но Хосок его будто не слышит или игнорирует намеренно. Но, оказывается, он не произносит ни звука, продолжая едва стоять на своих двух, покачиваясь и только по-идиотски улыбаясь. Он мысленно назвал свой этаж дважды, возмутился, что Хо его не слышит и продолжает допытываться: язык отказывается сотрудничать категорически. И на очередной, уже более внушительный шлепок по щеке только морщится, возмущённо мычит, хмурит брови и по-детски дует губы. Кабина, сволота позорная, приезжает быстро: вот когда надо, она, скотина, тащится по этажам, как слизняк по стене, а когда не очень, то тут как тут, будто только и ждёт подвести быстрее и понаблюдать за раздачей пиздюлей. Хосок уже ответа не ждёт, но, о чудо, срабатывает волшебный автопилот, и Чон, войдя в кабину, сам тянет руку к панели. Мажет по кнопкам, но в итоге попадает по нужной. И Хоби только удобнее перехватывает Гука под руку, судорожно придумывая, что сказать Чимину, чтобы тот с порога их обоих без разбирательств с горяча не прикончил. Лифт прибывает на нужный этаж, и удивительно, но Хосок внезапно вспоминает, в какую сторону надо идти, ориентировочно останавливаясь у нужной квартиры, не зная номера. Чонгук же только оттягивает его чуть в сторону, к соседней двери и не вводит код, а жмёт на звонок, отчего Хоби морщится: он рассчитывал, что Чонгук хотя бы попробует войти тихо. Что ж… надежда-таки скончалась первой.
