Love me wrong

Баму становится жарко на кровати, особенно когда Чимин во сне не только обнимает его, но и накидывает сверху одеяло. Какое-то время он дышит открытой пастью, стараясь остыть, ленясь двигаться, но потом ему становится совсем дискомфортно и он выбирается из-под руки Пака, будя его. Спрыгивает на пол, звонко цокает когтями по полу к окну, откуда веет прохладой, ворчит, устраиваясь на новом месте, вздыхает тяжко и быстро засыпает. Чимин бы рад тоже так быстро отрубиться снова, но боль не даёт ему найти положение, в котором можно расслабиться. Поняв, что придётся пить снова обезболивающее, Пак как раз привстаёт, чтобы перебраться к изголовью, превозмогая боль и слабость в руках, чтобы принять полулежачее положение, и в этот момент дверь в комнату тихо открывается. — Чонгук-и?.. — Чимин плохо разбирает тёмный силуэт за порогом, но почти сразу понимает, что это не он. — Это я, — раздаётся знакомый баритон, и Тэхён, с чашкой свежесваренного кофе, его допинга, чтобы смочь не смыкать глаз всю ночь, шагает из темноты коридора на скудный свет от торшера. Чимин тут же расслабляется и улыбается, насколько может разбитыми губами. Кажется, лицо уже начало отекать, и надо бы вместе с анальгетиками сразу выпить диуретик, а то завтра вообще глаза не разлепит. — Привет, Тэ, — Пак не спрашивает, откуда Тэхён тут, сразу понимает: — Он тебя дёрнул, — вздыхает тяжело, не одобряя этого. Серьёзно, Пак что, маленький ребёнок, которому нужен присмотр взрослого? — Он ушёл, да?.. — едва слышно спрашивает. Знает, что Чонгука дома нет. И точно знает, где он — десятью этажами выше. От одной мысли, что может сейчас происходить, у него сходит мороз по коже и болезненно сжимается сердце. Пак прикладывает руку к груди, стараясь продолжать дышать в надежде, что спазм пройдёт через пару секунд, но может вновь свободно вдохнуть только через десяток. — Ушёл, — положительно кивает Ким и подходит ближе. — Как ты? — мягко спрашивает, не рискуя подходить ближе, садиться на кровать и лихорадочно проверять Чимина, оглядывать всего и всюду, боится нарушить границы. Тэхён действительно переживает за Чимина, он ему нравится, и Ким до сих пор с теплотой помнит ту заботу и доброту, с которой отнёсся к нему Пак, когда они были абсолютно незнакомыми друг другу людьми. Внутри всё сжимается, когда он в полумраке всё же видит разбитые губы, рассечённую бровь, синяки и кровоподтёки. Он хорошо понимает Чонгука: сейчас ещё больше. Сам бы сорвался и не побрезговал замарать руки в крови, разбивая чужое лицо. — Тебе что-то нужно? — глядит так ласково, без капли жалости, которую так ненавидит сам, зная, что это самое отвратительное, когда ты кажешься окружающим таким жалким и беспомощным, что проще было бы удавиться на месте. — Нет, спасибо, всё есть… разве только приятная компания, — чуть улыбается Чимин, который понимает, что не заснёт, пока боль не стихнет. Он сам берёт аптечку, достаёт нужные лекарства, запивает их водой — Чонгук оставил ему бутылку на случай, если Пак захочет пить. Пока ему хочется только немного застрелиться. Он складывает руки на животе поверх одеяла, откидывает устало голову назад, смотрит на Тэхёна, который сидит в изножье, осторожно пробуя пить кофе — тот ещё горячий. — Извини, что тебе пришлось приехать, — почему-то это Чимина расстраивает и вызывает беспокойство больше всего. Он знает, что Чонгук и Тэ лучшие друзья, что они очень близки, но это не та ситуация, когда действительно требовалось выдёргивать бедного Кима из кровати. — Он давно ушёл? — мысли Пака всё равно возвращают его к проблеме, которая на данный момент волнует его в первую очередь. И если бы он не боялся сделать ещё хуже, если сейчас ломанётся к себе домой, он бы уже давно это сделал. Чонгук хочет решить этот вопрос по-своему, сам, один, и Пак не станет ему мешать. Для него это непросто — настолько полагаться на другого человека, но он полностью Гуку доверяет. И как своему альфе тоже. Но легче сидеть тут, сходя с ума от неведения, не становится. И Чимин даже рад, что есть Тэхён: наедине с самим собой он бы точно сорвался. — Перестань. Это пустяк и меньшее, что я могу сделать. Гук никогда не просит о подобном, если это не что-то важное и серьёзное. На моей памяти такое случалось всего раз, с Юной. Первая течка, он дома был один, куда моложе, чем сейчас, сам понимаешь, — улыбается, стараясь разрядить обстановку. — Он бы поступил точно так же, позови его я среди ночи в подобной ситуации. Это само собой разумеется, так что перестань. К тому же, я перед тобой в долгу. Поэтому тебе не за что извиняться. Я рад отплатить, хоть это и нельзя назвать оплатой, — снова улыбается своей очаровательно квадратной улыбкой. Тэхён глядит на наручные часы, приблизительно пытаясь вспомнить, который был час, когда ушёл Чонгук, но не помнит. Не додумался проверить время, занятый размышлениями о том, как бы не думать о самом страшном. — Если честно, я не помню, но, кажется, примерно час назад, — говорит и вдруг осознаёт, что тот мог бы уже и вернуться. Что если что-то вышло из-под контроля? Почему так долго? Не убили же они там друг друга… Но старается не выдавать своих эмоций и мыслей, продолжая мягко улыбаться. Понимает, что Чимину сейчас тоже не стоит нервничать и накручивать себя. Им обоим нужно как-то отвлечься. Но как? Не судоку же разгадывать… Может, поговорить о чём-то? Но о чём?.. Чимин хмурится, услышав, что прошёл уже час, как Чонгук ушёл, а это означает две вещи: Юнги точно дома, раз Гук не вернулся ни с чем, и что-то точно пошло не так. Столько времени не требуется, чтобы выяснить отношения. Да и разговор между Мином и Чоном явно был коротким, если им вообще было, что друг другу сказать. — Тэ… — Пак внимательно на него смотрит. — Ты можешь сходить проверить, что происходит? Я дам тебе код от двери. Чимину неудобно Тэхёна об этом просить, но сам он туда пойти не может: если Чонгук и Юнги уже чудом успокоились, его появление может спровоцировать новую волну конфликта. Пак не хочет разжигать огонь, который за час мог уже и потухнуть. И он надеется, что этого времени правда хватило. И Тэхён не пострадает случайно, угодив под горячую руку. — Конечно, — как-то быстро отвечает Ким, особо не задумываясь. Он правда готов пойти проверить, потому что переживания его глушат с момента, как Гук ушёл, и если тому вдруг нужна помощь… — Ты справишься сам? — С чем я могу не справиться? — невольно улыбается Пак. — У меня же не ноги оторвало. Но если ты волнуешься, я обещаю, что буду лежать здесь и ждать твоего возвращения. Никаких глупостей и резких телодвижений. Даже при всём желании что-то такое сделать, Чимин физически не в состоянии. Из-за Тэхёна он вынужден держать лицо, чтобы ничем не выдать своего состояния, но игнорировать боль не получается — она настойчиво долбит в виски, пульсируя в повреждённых тканях. И лучше бы таблетки подействовали побыстрей… — Хорошо, я скоро. Если что, приволоку этого гада бесстыжего домой за уши, — шутит Ким, чтобы хоть немного разрядить обстановку и сбить это тревожное состояние с них обоих, и плевать, что нихрена у него не получается. Тэхён выходит из квартиры как есть, не набросив на плечи даже куртку, только кроссовки. Вызывает лифт и долго его ждёт, нервно царапая пальцем джинсовую ткань на бедре. Гонит от себя мысли о том, что может там увидеть, свидетелем чего может стать. Но он готов. Готов вмазаться за друга так же, как и тот всегда вступался за него, даже вспомнить их первое знакомство. Ким многим обязан Чонгуку, и сейчас помочь или спасти от чего-то непоправимого — самое малое, что он может сделать в качестве ответного жеста за все годы дружбы и поддержки. Мысли об этом не то чтобы успокаивают, но удерживают в равновесии, когда Тэ оказывается в лифте и жмёт на нужный этаж. И вдруг его посещает совершенно не вовремя абсолютно идиотская, дурная мысль о том, что лететь с двадцать пятого этажа долго, а падать больно… это если мягко говоря. Морщится мгновенно, встряхивая головой, едва не лупит себя по лбу, выбивая этот красочный пиздец из мозгов. Господи, хоть бы они не дошли до выбрасывания друг друга из окон. Ким вылетает на этаж, пролетает фойе за пару секунд. Тормозит у нужной двери и невольно вслушивается в звуки, пока поднимает крышку электронного замка, чтобы ввести код. Домофон пищит, и Тэхёну режет ухо — все ощущения сейчас будто обострены, сверхчувствительны, наготове бурно воспринимать всё происходящее. Но войдя в чужую квартиру бесцеремонно, резко распахнув дверь, чтобы точно обозначить своё присутствие и прервать, если потребуется, Бог знает что, его встречает только густая темнота и режущий рецепторы носа стойкий запах крови. Тэхён кривит губы от резкого железного привкуса на языке, оседающего глубже, в самой гортани. Хочется проблеваться. Шагает быстро, оглядывая помещение по сторонам. Грёбаная темнота, ничего не видно, а света из коридора на этаже сквозь распахнутую входную дверь мало, чтобы что-то разглядеть или хотя бы не убиться, споткнувшись обо что-то. Ким, в отличие от Гука, нихрена не ориентируется в этой громадной квартире. И на кой хер людям такие большие? Уж лучше дом, с задним двором, бассейном и зоной барбекю — там хоть оправдан каждый квадратный метр, а тут… Тэхён никогда этого не понимал и не поймёт. Да и чёрт с ним, ему тут не жить, детей не растить, только Чонгука найти и всё, будь здоров и до свидания. Желательно живого, с обеими руками и ногами. Но вместо Чона он, щурясь и матерясь, натыкается на сидящего на полу Юнги, подпирающего спиной панорамное стекло позади себя, сминая белый, полупрозрачный тюль, который безбожно испачкан кровью: несложно догадаться даже в кромешной темноте по размазанным тёмным пятнам и смазанным следам от пальцев. Мин выглядит… сказать херово, это очень мягко и деликатно обрисовать эту яркую, красочную картину маслом перед глазами кудрявого. И где-то внутри он рад двум вещам: Юнги живой, а значит, Чонгук не уголовник, и Мин похож на кровавое месиво, что тешит Тэхёново чувство справедливости, хоть и не удовлетворяет его полностью. — Где Чонгук?! — рявкает Ким, подойдя ближе. Глядит сверху вниз уничижительно, презренно, едва не пинает Мина ногой, чтобы тот обратил на него внимание. Юнги лишь криво усмехается, даже не удосужившись открыть глаза, которые, по правде, открыть уже довольно трудно: заплывают отёками. Ему плевать, кто перед ним стоит. Он жаждал сдохнуть, но так и не вышло. Даже у Чонгука не получилось. Чёрт… Тэхён приседает вблизи Мина, злится на то, что тот до сих пор себя так ведёт, словно бы его это всё забавляет. Хочется добавить сверху, вмазать пару раз, стирая эту уродливую ухмылку, чтобы завершить начатое его другом, но сдерживает себя: ему нужен всего один-единственный ответ от него — ответ, который он всё же планирует услышать. — Где он? — спрашивает ещё раз, повысив голос и схватившись за окровавленный ворот рубашки, на котором оторваны верхние пуговицы. Надо будет, выбьет ответ силой, пока Мин ещё в сознании. Но тот, мыча и прочищая горло, всё же отвечает: — Ушёл, — хрипло, еле поворачивая языком, — ушёл ваш любимый Чонгук, — повторяет и заходится кашлем, брызгая кровью на Тэхёнову руку, которую тот сразу же отдёргивает, пытаясь стряхнуть капли крови. Ответ кудрявый получил, но тот его не устраивает. Совсем. Что значит ушёл? Куда? Где его, мать вашу, черти носят? Почему не вернулся обратно? Ещё один полудурок. Теперь сиди переживай, волосы на себе рви, больницы обзванивай. И что Тэхён теперь должен сказать Чимину? А главное как? Чонгук твой просто ушёл? Отхерачил твоего муженька до кровавой туши и свалил среди ночи Бог знает куда? Ну ничего, Ким Чону тоже проредит промеж глаз пару раз, ну так, для трезвости, а вдруг заклинило где-то?! Радует одно: «ушёл» — значит, на своих двух, значит, относительно целый. И за его физическое состояние Ким уже не переживает, а вот за моральное… Когда Тэхён возвращается, Чимин действительно в постели, как и обещал, но лежит не под одеялом, а откинув его к ногам. Бам один встречает Тэ в дверях, и по его реакции Пак сразу понимает, что Чонгука с ним нет. И он получает этому подтверждение, когда Ким появляется на пороге спальни один. — Где Чонгук? — Чимин уже спускает ноги с кровати. Он больше не может лежать — от беспокойства его кроет сильнее, чем от физического дискомфорта. — Твой альфа… твой бывший альфа сказал, что он куда-то ушёл, — неохотно отвечает Тэхён. Хотел бы он более радостную новость сообщить или хотя бы более конкретную информацию, но что имеют то имеют. — Как… Юнги? — Чимин спрашивает так медленно, будто сам не хочет задавать этот вопрос и слышать на него ответ. Напряжённо всматривается в лицо Тэхёна, и тот проводит рукой по волосам, думая, как бы не в таких ярких красках описать состояние Мина. — У него точно бывали деньки получше, но жить будет. Чимин резко выдыхает. Конечно же, не из-за Юнги. А из-за Чонгука, который всё-таки справился со своими эмоциями и не натворил чего-то непоправимого, за что ему бы пришлось расплачиваться всю оставшуюся жизнь. — Гук не взял с собой телефон? — Пак встаёт с кровати, придерживаясь за тумбу. Тэхён бросается было ему помочь, но Чимин останавливает его движением руки, говоря, что сам справится. В конце концов, у него ноги на месте. Даже если предательски подгибаются на каждом шаге — мышцы отказываются работать. — Нет, — морщится Ким. — На кухне его оставил… — Нужно найти его, — произносит Чимин таким тоном, будто собирается идти искать его сам, вот прямо так, босиком и в халате, и у Тэхёна нервно дёргается бровь. Серьёзно? — Найдётся сам, взрослый мальчик, не потерялся, — раздражается он. Больше на Гука, конечно же. Потому что это же надо быть таким придурком! Вместо того, чтобы быть сейчас рядом с Паком, который, хоть и держится, но выглядит отвратительно, свалил в неизвестном направлении, даже не удосужившись хотя бы записку под дверь подсунуть, что с ним всё в порядке и он скоро вернётся. — Куда собрался? — Мне нужно в туалет. — Давай помогу. — Не нужно. — Нет, нужно, — Тэхён бесится ещё больше, уже прямо-таки закипает. Он на Чимина без слёз смотреть не может. Надо было всё-таки Юнги пнуть по яйцам, да побольней! Это у альф есть негласное правило ниже пояса не бить, а Ким омега, ему можно. Чимин сдаётся. Позволяет себя подхватить за талию, и Тэхён помогает ему дойти до ванной. Дверь за Паком закрывается, и он вынужден ждать за ней. Чтобы не вслушиваться в звуки и с ума совсем не сходить от беспокойства, он идёт на кухню, смотрит на лежащий на столе телефон и костерит его хозяина, надеясь, что тот сейчас по крайней мере икает. Ничего, вот вернётся, и Ким ему всё выскажет. Даже при Чимине не постесняется. Он молчать не станет — у него уже накипело так, что в глотке клокочет. Пака долго нет. Тэхён нервничает, прикусывая ноготь на большом пальце, стучит ногой, но не рвётся в ванную. Он догадывается, почему Чимин не выходит. Будь это только разбитое лицо, ему бы не понадобилось столько времени. Ким еле сдерживает в себе порыв метнуться обратно на последний этаж, вломиться в чужую квартиру и всё-таки отпинать Мина по яйцам так, чтобы вообще уже никогда член не встал. Почему для таких альф химическая кастрация законом не предусмотрена?! Чимин наконец выходит. Тэхён тут же впивается взглядом в его побледневшее, несмотря на кровоподтеки и синяки, лицо, по нему пытается понять, насколько всё плохо, потому что отвечать на его вопросы Пак, очевидно, не будет. Он почти успевает открыть рот, когда Чимин внезапно падает, будто ноги ему вмиг отказали и он даже не успел понять, что случилось: только шёл, а уже лежит, в последний момент успев подставить руки. У Тэхёна сердце обрывается от пугающе гулкого удара тела об пол, и через миг он уже оказывается рядом с Чимином. — Ты как? Сильно ушибся? Ничего не повредил? — он подхватывает его под подмышки, помогая сесть, и Чимин стонет, роняя голову вниз, бледный, как смерть, с выступившей на лбу испариной. Его рука машинально ложится на живот. — Так, всё, я вызываю скорую. — Нет, — Пак судорожно вцепляется в его предплечье, стараясь отдышаться. — Нельзя. — Да блять! — Ким, если бы у него руки заняты не были, уже бы вхерачил кулаками по стене, чтобы хоть на чём-то сорваться. — А если всё серьёзно? А если у тебя внутренние повреждения? Кровь есть? Много? Чимин всё ещё тяжело дышит. Сидит с опущенной головой и молчит. Не пытается ничего отрицать. И ему всё равно, догадался Тэ сам или ему сказал Чонгук — это не имеет никакого значения. Главное, никакой полиции, никаких разбирательств, лишь бы Инсон ни о чём в итоге не узнал. Лучше никогда. Чимин унесёт с собой этот секрет в могилу. — Если бы это было что-то серьёзное, — с трудом проговаривает он, — я бы столько не протянул. Ким резко выдыхает. Его ни черта эти логичные слова не успокаивают. И отчего-то хочется Гука придушить уже собственными руками. Чон никогда не был трусом, чтобы сбегать и прятаться от проблем, — так какого чёрта он творит сейчас?! Чимину нужен не Тэхён. И даже не Бам, который бестолкового носится вокруг, нервно поскуливая, не понимая, что происходит, почему Пак и Ким сидят на полу. — Место! — рявкает он на пса, будто это он виноват во всём, и тут же жалеет, что сорвался: Бам виновато прижимает уши, пригибается и крадучись уходит, пару раз неуверенно обернувшись. Тэхён выдыхает. Надо взять себя в руки. Успокоиться. Собраться. Помочь Чимину. — Можешь встать? — уже спокойно спрашивает. — Я помогу. Давай. Чимин кивает. Тэхён перехватывает его под руку, обнимая за спину, и старается перенести на себя весь вес Пака, чтобы облегчить для него эту задачу. Тот хватается за стену свободной рукой, и они стоят так ещё с минуту, пока он дышит и весь мелко дрожит. Шаг за шагом они доходят до кухни — туда ближе всего. Тэхён помогает Чимину сесть на стул, идёт сразу в гостиную, чтобы стащить с кресла плед, возвращается с ним и укрывает Пака. Тот благодарно, но вымученно улыбается ему. — Я заварю тебе чай. У этого придурка должен был остаться тот, на травах, который я ему приносил. Полезный, успокаивает… — говорит Ким, шурша и обыскивая навесные кухонные ящики. Тэхён всё копошится, а Чимин лишь тихо за ним наблюдает, отвлекаясь немного от тревожного состояния и задумываясь о том, что Чонгуку повезло с таким другом: Ким забавный, добрый, заботливый, весёлый и причудливый, немного выглядит, как дурачок, но это только создаёт ему шарм; а эти кудряшки — ну так и хочется накрутить их на палец. — Ага! Нашел! — восклицает тот. — Вот же засранец, даже не пил его. Хорошо хоть распечатал для приличия, — бурчит, чем только вызывает слабую улыбку на бледном лице Пака. — Ща всё будет, — заверяет Тэ, выставив перед собой в воздухе ладонь, и принимается заваривать две чашки чая. Пока закипает чайник, в который раз за эту бессонную ночь, Тэхён не знает, что сказать, а сказать что-то надо, чтобы сбить эту удушающую тишину и тот комок неприятных и злючих мыслей в голове. Он колдует над двумя чашками, бросая туда из отдельного пакетика по несколько сухих лепестков мяты, готовит мёд в баночке и вдруг решается: — Ты знаешь… — начинает осторожно, стоя к Чимину спиной. — На самом деле, я понимаю тебя больше, чем тебе кажется, — звучит слишком загадочно. — Все они такие: сперва вежливые, обходительные, галантные и добрые, что ты смотришь и думаешь: а такие правда существуют? — оборачивается и ставит перед собой обе чашки. Чайник всё закипает, словно вечность. — А потом в какой-то момент, в какой ты так и не понимаешь, вся эта картинка лопается перед глазами, как мыльный пузырь, и ты видишь истинное лицо, ту мерзкую, отвратительную личину, которая скрывалась под маской очаровательности, и не понимаешь, как так вышло, что ты этого не углядел, — Тэхён говорит, а Чимин хмурит брови, совсем не понимая, о чём речь, но не перебивает, продолжает слушать, не упуская ни единого слова. Внемлет, словно ребёнок. Чайник наконец закипел. Ким разливает по чашкам кипяток. В нос сразу же ударяет приятный травяной запах с мятой. Успокаивает, стоит глубоко вдохнуть. Тэ мешает чайной ложкой, добавив совсем чуть-чуть мёда, чтобы не сильно сладко. При этом делая всё это так сосредоточенно, словно бы это и не чай вовсе. Но после поднимает на Чимина свой тёплый, но уже совсем другой взгляд, наполненный не прежней искоркой, задорностью, а печалью и… болью. Но той, что уже давным-давно угасла, улеглась, но оставила неизгладимый след. — Когда-то давно, ещё в универе, на первом курсе, я столкнулся в своей жизни с таким монстром, — тяжело вздыхает кудрявый, опуская взгляд в чашку, наблюдая за причудливым танцем чайных листьев. — Он был очарователен, красив и обольстителен. Сущий демон-искуситель. Старше меня на три года, почти выпускник, а я молод и глуп настолько, что не разглядел ничего, — продолжает совершенно спокойно. — Мы с Чонгуком тогда только подружились, первокурсники, но Гук уже тогда скалился на него, всё твердил мне, что он ему не нравится, чтобы я не доверял, а я не слушал, отмахивался. И вот однажды, этот тип пригласил меня в автокино. Романтично, подумал я тогда. Счастливый был, светился весь, долго собирался, а Чон всё зудел и зудел по телефону, как дед ворчливый. Но он, чёрт возьми, оказался так прав… — горько усмехается Тэхён, делая глоток горячего чая, поджав после губы. — Очень вкусный чай, зря этот паршивец его не пьёт, — между прочим заявляет Ким. — Ну так вот, — возвращаясь к былой теме. Но на мгновение Тэхён замолкает, поднимает глаза и глядит на Чимина. Думает, стоит ли озвучивать это?! И не потому, что тема неприятная и он не хочет об этом говорить — не хотел бы, не начал бы этот разговор. Скорее он задумывается о том, как отнесётся к этому сам Пак, не воспримет ли неправильно, не оскорбит ли его это. Но у Тэхёна необъяснимое чувство и желание рассказать об этом, поделиться своей, отчасти схожей историей, показать и дать понять Чимину, что тот не один в своих ужасных переживаниях, воспоминаниях. Конечно, Пак знает, что он не первый и не единственный изнасилованный омега на этой планете, но всё же это другое, когда кто-то, кого ты знаешь, с кем знаком лично, понимает тебя не просто на словах от врождённого сострадания и эмпатичной натуры. — Тогда, в том проклятом автокино, в его грёбаной машине, я ему отказал, когда тот стал слишком напорист и требователен. Но, увы, его это категорически не устроило. И тогда я впервые увидел, как выглядят глаза демона. До дьявола тот мудазвон не дорос, — даже шутит Тэхён, рассказывая, а у Чимина уже совсем не на шутку округляются глаза и стремительно меняется выражение лица. Он превращается из немого слушателя в озадаченного и встревоженного, но отнюдь не удивлённого. — Он меня не избивал, но едва не задушил. В какой-то момент я даже перестал сопротивляться. Мне хотелось просто умереть и ничего не чувствовать. И на самом деле, на какое-то время мне так и казалось, что я умер, но просто забыл покинуть это тело, продолжая за всем этим зачем-то наблюдать, — Тэхён хмыкает, вспоминая. У него уже давно не болит, он пережил это. Тяжело, но пережил. Но сколько бы ни прошло времени, всё равно внутри немного дёргает нерв, когда задеваешь старый шрам. — Я, кажется, даже не плакал тогда. Только очень долго мылся, пытаясь смыть с себя чужие следы, да так усердно, что едва кожу не содрал, а фантомное ощущение его рук на шее преследовало меня ещё долго… И всё же Ким мягко и тепло улыбается Чимину, отпивая свой чай. Он ни капли не жалеет о том, что рассказал об этом Паку. Наверное, это было нужно и ему самому — хоть кому-то об этом рассказать. Чимин потерянно молчит. Если бы он мог встать, не грозясь снова оказаться на полу, он бы подошёл к Тэхёну и просто его обнял, вот так, без слов, которые и не нужны, чтобы дать почувствовать свою поддержку, сказать «я рядом», «это уже в прошлом», «теперь всё хорошо». А слова… они кажутся такими пустыми, лицемерными, ненастоящими, когда пытаешься их подобрать. — Мне очень жаль, что это произошло, — наконец говорит он, смотря Тэхёну в глаза. — Особенно с тобой. Есть так много хороших людей, которые незаслуженно страдают, что иногда я не понимаю, куда смотрит их Бог. После такого не могу в него верить. Но… я всё ещё верю в людей. И то, что чем больше добра мы делаем, тем больше нам возвращается. А тем, кто творит зло… Всё вернётся. Всегда возвращается, — как-то мрачно заканчивает он. Он не пытается оправдать Юнги, но понимает, почему тот так поступил, и из-за этого не может винить только его. Потому что Пак тоже виноват. Это Тэхён был молод и неопытен, понятно, что невинная жертва в этой всей ситуации он, и это не вызывает никаких сомнений — и знай Чимин, кто это с ним сделал, сам бы его особо жестоко изнасиловал с применением подручных средств. Но у Пака совсем другая ситуация. Юнги никогда не был чудовищем, прячущимся под лживыми масками, прикрывающимся привлекательной человеческой личиной. На самом деле, не кривя душой, Мин хороший человек — объективно по многим своим качествам. Но почти десять лет в этом адски невыносимом браке с Чимином что-то в нём сломали. Он был похож на раненого зверя, который собрал остатки сил на последнюю атаку, зная, что всё равно умрёт, но хотя бы попытается. И это Чимин сделал с ним — смертельно ранил его, безжалостно мучил все эти годы. Кто из них двоих чудовище, так это Пак. Он вспоминает, как к Юнги относился. И как тот относился к нему. И убеждается в своих выводах окончательно и бесповоротно. Мин всегда был добр с ним, терпел его холодность и резкость, не нарушал его личных границ, не пересекал без разрешения зону комфорта. А Чимин этого не ценил. Ему удивительно, на самом деле, как долго Юнги продержался. На его месте Пак сошёл бы с дистанции намного раньше. И если бы не Чонгук, который послужил катализатором для взрыва… может быть, они бы смогли разойтись менее болезненно, просто признавшись наконец себе и друг другу, что устали, что уже не вывозят, что доставляют друг другу больше страданий, чем радости. Чимин поступал плохо, неправильно — и он понёс своё наказание. Наказание Юнги ещё ждёт его впереди. Но не Пак его каратель, а он сам. Его совесть и порядочность сожрут его не быстро, а будут мучить до конца его дней. И спасти его сможет только забвение. Даже если он осмелится попросить у Чимина прощения, от самого себя он его никогда не получит. — Спасибо… — тихо благодарит Пак. — Спасибо, что рассказал мне, Тэ… Я это очень ценю. И мне это правда… очень важно. Я уверен, что ты обязательно встретишь альфу, который будет тебя достоин, кто будет относиться к тебе с уважением и восхищением и любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Ты такой прекрасный, — он улыбается, и Тэхён не может не верить его улыбке — у него сердце начинает биться чаще от тепла, которое от Пака исходит, а он ощущает его своей душой. — Правда чудесный. Спасибо тебе, что ты есть. Что ты есть в жизни Чонгука… и теперь в моей тоже. — Прекрати, или я сейчас начну краснеть, — смущённо улыбается Ким, пряча широкую улыбку в чашке. — Я тоже рад, что этим человеком, первым и, наверное, единственным стал ты. За столько лет на душе и правда стало чуть легче. — Его кудри на лбу забавно выбиваются из общей пушистой копны волос. Он заправляет их обратно ладонью, прочёсывая пальцами, а после как-то задумчиво глядит на Чимина. — Но могу я тебя попросить не говорить об этом Гуку? — прикусывает неуверенно губу, словно ему стыдно, но иначе он не может. — Он до сих пор не знает. Мне было стыдно ему о таком рассказывать, а ещё я не хотел ввязывать его в проблемы, сам видишь, какой он — вроде умный, а такой дурак, — беззлобно говорит Ким. — Тот урод был богат, а деньги — синоним власти, поэтому от полиции он бы отмазался, а Гук бы влез в такое болото… — замолкает на мгновение, смотрит на Чимина, ожидая поддержки и понимания. Сейчас, конечно, уже поздно и всё равно бы ничего не изменилось, узнай Чон правду столько лет спустя, но это могло бы вогнать неприятный гвоздь в их дружбу, и только по этой причине Тэхён до сих пор хранит этот секрет: он не хочет обижать Чонгука тем, что не осмелился с ним быть откровенным когда-то на все сто. Но сейчас, естественно, всё иначе. У Кима нет никаких тайн от Чонгука, и они делятся друг с другом практически всем, не стесняясь. Всем, что считают нужным и важным. — Конечно, я бы не стал ему говорить, — удивляется Чимин этой просьбе. — Если ты захочешь, ты расскажешь ему сам. Я не имею на это права… влезать в ваши отношения. На самом деле… не знаю, — он растерянно проводит рукой по волосам и опирается локтем о стол, чуть смещая центр тяжести, стараясь сесть так, чтобы перестало постоянно дёргать. — Когда всё случилось… Чонгук-и был первым, к кому я побежал, но его не оказалось дома, а потом… Я не ждал, что он меня найдёт. Я решил, что ничего ему не скажу. И я рад… что он узнал и хотя бы об этом мне жалеть не приходится. Я надеюсь, он скоро вернётся… Пак совсем опускает голову. Видно, что ему тяжело. Он бы сейчас, вероятно, хотел лежать с Чонгуком в кровати и рыдать ему в плечо, или просто спать, спрятавшись от всего мира в его объятиях. Но он сидит на кухне, с Тэхёном, с Бамом, который похрапывает под столом, составив им компанию, и даже понятия не имеет, где Гук сейчас. Он переживает. Он бы хотел, чтобы тот вернулся… Чтобы не оставлял его. Особенно сейчас. — Прости, — Чимин проводит рукой по глазам, стирая влагу, которая даже не успела стать слезами. — У меня дурацкое состояние. Я его контролирую, но хреново. — Брось, ты ещё круто держишься! — бодро заявляет Ким. — Так! Самое время для печенья, — вдруг бьёт не сильно, но звонко ладонями Тэхён по столешнице. — Печенья?.. — Чимин уверен, ему послышалось, поэтому переспрашивает. Какое печенье в третьем или уже четвертом часу ночи? — Угу. Я всегда пеку, когда мне хреново. Очень помогает разгрузить мозги и занять себя чем-то, — говорит Ким и начинает шарить по ящикам в поисках всего необходимого. Чимин до последнего не верит, что тот серьёзен. А потом и сам не замечает, как его втягивают в процесс. Через полчаса на столе самый настоящий хаос: мука, формочки, куски лишнего теста, сахарная пудра. «И откуда только это всё у Чонгука?» — на мгновение задумывается Чимин, но думать времени нет, потому что нужно помогать успевать всё и сразу. И болтать тоже. Тэхён воодушевлённо что-то рассказывает, жестикулируя скалкой. Весь испачкан в муке, но его это ни капли не смущает, даже веселит. Ким со скалкой, хозяйничающий на кухне у Чонгука, Чимина веселит ещё больше, и он даже не замечает, в какой момент уже не только улыбается без остановки, но и посмеивается над его остроумными комментариями. А потом внезапно раздаётся звонок в дверь, и они оба, как по команде, замирают. Бам тут же просыпается, навостряет уши, прислушивается. Первым приходит в движение: выбирается из-под стола и идёт к входной двери, слишком напряженный, не похоже, что радуется возвращению своего блудного хозяина. — Я открою, — говорит Тэхён несколько мрачно. Звонить в собственную дверь Гук бы не стал… Кого бы ни принесла нелёгкая, он явно не вовремя: они тут все на нервах, даже собака, которая принимает настороженную, защитную стойку. Ким как-то у Чона никогда не интересовался, учил ли тот Бама не только всяким трюкам, но и защите, но почему-то уверен, что даже на уровне инстинктов пёс своих в обиду не даст, хоть он всегда такой плюшевый и добродушный — пасть, полную острых клыков, никто не отменял. Хосок вспоминает, что боится больших собак, а одна такая точно притаилась за дверью. А хозяин её бухой в слюни, и кто эту псину контролировать будет, спрашивается?! Но потом он вспоминает, что там за дверью ещё и Чимин, который опасней даже волка, и совсем с лица схлынывает. Чон, мать его, Чонгук. Нафиг было звонить?! Середина ночи, чтоб его! А если Чимин и этот Тэхён уже спят, а они их ещё и разбудили?! С двумя разъярёнными омегами Хосок один не справится — разберут его на маленьких альф… Хоби пытается глубоко дышать и себя успокоить. Но мысленно готовится встретиться с Паком, живо представляя, насколько сильно тот может быть недоволен, учитывая весь этот пиздец и пропажу Чона, и уже набирает воздуха побольше, слыша щелчок замка, чтобы начать быстро оправдываться, пока ещё голова с плеч не полетела… Но дверь открывается, и на пороге он видит не Чимина. А молодого, темноволосого, кудрявого и до одури красивого омегу: Хосок теряет дар речи, вообще забывает, что хотел сказать в своё оправдание, и стоит, как идиот, смотрит на Тэхёна перед собой. Понимает, что это он. Он помнит его запах… ещё с того вечера. И этот аромат преследовал его так долго — безумно приятный, свежий и совсем чуть-чуть сладковатый — Хосок снова вдыхает его и чувствует, как он окутывает его, будто бархатным коконом, полностью, просачиваясь в каждую клеточку. Хосок очарован, зачарован, порабощён. Вот так, мгновенно, с порога, с одного взгляда. И на долю секунды он даже забывает, что на нём буквально висит тяжеленный и бухой в хлам Чонгук, которого хорошо бы затолкать уже наконец в его квартиру и сбросить хотя бы на диван. Хосок, не в силах глаз отвести от красивого лица Тэхёна, не сразу замечает его причудливый внешний вид: тот стоит в фартуке, со скалкой в руке, весь перепачканный в муке. И можно подумать, что Ким намеренно взялся за что-то тяжелое в качестве орудия, встречая их у двери, чтобы сразу надавать по голове не отходя от кассы, но, на самом деле, это чистая случайность и забавное совпадение: у Тэхёна свои методы борьбы со стрессом. — Я… Эм… я… — Хосок даже двух слов связать не может: в голове звеняще пусто, хотя выпил он всего ничего. Но от Тэхёна опьянел только от одного вдоха. Он даже забыл, зачем он здесь и как его зовут. — Ну охренеть, — флегматично комментирует Тэхён, которого больше волнует Чонгук, который, очевидно, всё это время, что они тут с ума сходили, бухал. Он окидывает его долгим взглядом, даже не зная, хочется ему его пожалеть или скалкой вдарить. — О, Чимин-а! — мозг Хосока резко включается, когда он видит Пака, который, держась одной рукой за стену, а второй придерживая халат, появляется в поле его зрения, придя с кухни. Тут Хосок приходит в себя окончательно. Одного взгляда на Чимина ему достаточно, чтобы оценить его состояние и понять, насколько всё плохо. Он тут же мрачнеет, хочет что-то сказать, но Тэхён его опережает: — Да заноси ты его уже, хватит там стоять, ещё общественные цветы в фойе сдохнут от ваших паров перегара. Хосок послушно переступает порог квартиры. Бам из-за запаха и неправильной координации движений к Чонгуку на радостях не бросается: пёс выглядит таким же напряжённым, как и Чимин, не понимая, что происходит и что с его хозяином. — Вы что, пили? — холодно спрашивает Пак, следя за тем, как Хосок доводит Чонгука до дивана, Тэхён ему помогает, и вдвоём они укладывают его на сиденье с минимальными потерями. — Ну, да, — неловко признаётся Хосок, потому что отрицать очевидное бесполезно. — Я как бы это… — он очень старается сосредоточиться, но не может, когда Тэхён стоит так близко, а отойти от него силы воли не хватает. — Это я его позвал, ладно? Не злись, — сразу просит он. Слишком хорошо Пака знает. И даже зверского взгляда от него не нужно, чтобы понять, что тот сейчас очень, очень зол, но из-за присутствия Тэхёна старается это скрыть и чудом держит себя в руках. Будь они с Хосоком один на один, в него бы уже полетели кухонные ножи. И Хоби безмерно Тэхёну благодарен, что тот есть, стоит рядом, и отходить от него уже опасно, потому что Пак доходит до дивана. Хочет вблизи осмотреть Чонгука и убедиться, что тот в порядке. Насколько можно быть в порядке, будучи пьяным до уже бессознательного состояния. Чимин сразу видит перебинтованные руки, разводы крови на штанах, брызги на футболке. Не хочет представлять, что Гук этими руками делал и с кем, чья это кровь, поэтому отворачивается и снова смотрит на Хосока. Тот невольно отступает, прячась на всякий случай за Тэхёном. — Слушай, это был самый лучший вариант, — тараторит он, пока Пак его не убил — он может, одним только взглядом. — Поверь мне, я бы никогда не стал вредить тебе или ему, ты знаешь. Мне нужно было его оттуда увести и привести в чувства… — Оттуда? — мрачно спрашивает Чимин. — Ты был у нас дома? — Да, — Хосок неловко ведёт рукой по волосам. Не хочет упоминать всуе имя их общего друга, но приходится: — Юнги мне позвонил, попросил приехать и найти тебя, я весь район оббегал, всех местных алкашей перепугал, но никто тебя не видел… Мне пришлось вернуться, а тут Чонгук твой… — он бросает на него быстрый взгляд. Кажется, что Гук уже спит — знатно его срубило. Не завидует ему Хосок, когда он завтра проснётся. Виски был хороший, похмелье его может миновать, а вот от Чимина его даже Хосок не спасёт. — Я сделал что мог в этой ситуации. Поверь мне. Не обижайся. Чимин резко выдыхает. Опирается обеими руками о спинку дивана и опускает голову. Стискивает пальцы. Кажется, что еле сдерживается от того, чтобы реально кого-нибудь убить, но на самом деле пережидает, когда отпустит спазм: он не рассчитал опять свои силы. — Хорошо, — медленно произносит он, снова подняв глаза на Хосока, — спасибо. Что приехал. И помог. Хосок кивает. Не может скрыть своего беспокойства. — Давай мы тебя посадим куда-нибудь. А ещё лучше тоже приляжем где-нибудь, — просит он. Осторожно к Паку подходит. Тот, как и с Тэхёном, не позволяет до себя дотронуться, но если с Кимом это больше было вежливо-превентивно, то с Хосоком Чимин борется, даже когда тот уже берёт его за руки. И ему приходится приложить максимум усилий, чтобы не сделать Паку больно, но при этом удержать его. Когда он сдаётся, то Хосок сразу получает от него укус в плечо. Вздрагивает от неожиданности и боли, но терпит, чувствуя, как Чимин всё сильней дрожит в его руках. А потом отпускает его, утыкается лицом в грудь и начинает плакать навзрыд. Хосок порывисто обнимает его, обхватив обеими руками, не давая сползти, удерживая весь его вес. Бросает взгляд на Тэхёна, который стал невольным свидетелем этой сцены. Чимин держался очень долго — и только рядом с Хосоком он наконец позволил себе стать слабым и выплеснуть всё, что копилось в нём последние часы. Он даже при Чонгуке не смог заплакать. А теперь не может остановиться, судорожно вцепляясь в рубашку своего друга. Тэхён наблюдает за этим не долго. Отворачивается и склоняется над Чонгуком, но лишь для того, чтобы скрыть собственные подступающие слёзы: без них на это смотреть невозможно. Но ещё он не хочет смущать ни Чимина, ни Хосока своим взглядом и тем, что хочется вдруг точно так же разрыдаться. Он помнит, как справлялся со всем этим в одиночку, но винить в этом некого — он сам сделал этот выбор, ему с ним и жить. Но он рад, что у Чимина есть Хосок. И Чонгук. И правда рад тому, что теперь и они, Тэхён и Чимин, стали ближе, ведь Пак ему действительно нравится: он расположил к себе буквально с первой их встречи, очаровав, окружив добротой и заботой. И Тэхён нисколько не удивился тому, что Чон едва не с первого взгляда влюбился — это было неизбежно. Будь Ким альфой, пал бы к ногам Чимина точно так же. Кудрявый глядит на Гука, который начинает похрапывать, и слёзы как рукой снимает. Хочется дать по морде и чтобы храпеть пьяно и раздражающе перестал, и за всё хорошее, в особенности за измотанные их с Паком нервы. Когда Чимин успокаивается, Хосок молча подхватывает его на руки, чтобы не заставлять идти, и относит в спальню. Даже внимания не обращает на Бама, который, оставив Чонгука, решил последовать за Паком, словно чувствуя, что тот в нём сейчас нуждается больше. Или он до сих пор не понимает, что не так с его хозяином, почему от него так резко пахнет алкоголем и кровью, что даже подходить к нему боязно. Хосок и Чимин на какое-то время остаются в спальне одни, не считая пса. Ни о чём не говорят: просто сидят, разделяя эту тишину, эти мысли, эту боль. Потом Хосок всё-таки уговаривает Пака выпить ещё успокоительное и помогает ему лечь в кровать. Уступает своё место Баму — тот без команды запрыгивает сам, и Чимин сразу его обнимает. Пёс стоически готов терпеть, пока ему снова не станет невыносимо жарко. Хосок оставляет их одних, закрывает за собой дверь и возвращается в гостиную. Бросает быстрый взгляд на Чонгука — стабильно без изменений. И снова замирает, когда видит Тэхёна. — Я… эм… — опять начинает мямлить, что с ним случается впервые за тридцать пять лет. Он даже в детстве к логопеду не ходил. У него язык вообще как помело — все так говорят. — Я, наверное, не представился… меня зовут Чон Хосок… а ты? Тэхён, верно? — он произносит его имя как-то очень бережно, осторожно, почти нежно, впервые пробуя, как оно звучит на кончике языка, какой у него вкус. И это имя омеге перед ним очень, очень идёт. — Верно, — отвечает Ким, но расплываться в улыбке не торопится. Рассматривает собеседника, оценивает. Думает: вломить или сказать спасибо; или всё же вломить, но потом таки поблагодарить, что героически доволок это слюнявое, добротно проспиртованное тело до дома, хоть, как выяснилось, виновником этого этот Чон Хосок и является?! Но Тэхён довольно быстро сдаётся, тяжело и устало выдыхая. На самом деле, он рад, что с Гуком относительно всё в порядке, он цел и не лишился, стоит надеяться, последних мозгов. А потому можно спокойно выдохнуть и перестать терзать себя ненужными мыслями. Этот день наконец может закончиться. — Кофе? — неожиданно спрашивает кудрявый, указывая скалкой в сторону кухни. — Надо доделать печенье, жалко тесто выбрасывать, мы с Чимином старались… — говорит и глядит на подготовленное и выложенное на противень печенье, ожидающее своего звёздного часа. — О, печенье… — У Хосока мелькает шальная мысль, что самая вкусная и аппетитная печенюшка, которая ничейная возмутительно тут пропадает, это Тэхён, но вслух он её не озвучивает — недостаточно для этого пьян. — Обожаю печенье. И кофе. Кофе тоже обожаю. И тебя… — он прокашливается и быстро находится: — Не напрягает по ночам выпечкой заниматься? Сука, почему всё звучит так двусмысленно?! Он не то имел в виду! Хотя ему нравится, как вышло, он может Тэхёну предложить другие альтернативы, как ему коротать длинные ночи, не только в компании духовки. Он следует за ним на кухню, выдерживая почтительную дистанцию, стараясь не водить носом по воздуху, как собака, а если и принюхиваеться, вдыхая запах омеги поглубже, то незаметно. Тэхёна это вряд ли смутит, а вот разозлить может. Скалка в его длинных красивых пальцах, на которые Хосок уже молится, выглядит угрожающе. — Обычно я не занимаюсь этим по ночам. Сейчас это что-то вроде антистрессовой терапии. У всех они разные: кто-то читает книги, кто-то вяжет, кто-то поёт караоке, кто-то печёт печенье, а кто-то… бухает, — бросает укоризненный взгляд через плечо на спящего на диване Чонгука. — Нам с Чимином надо было отвлечься, пока ждали этого… — замолкает, словно бы подбирая наименее оскорбительное определение, тяжело вздыхает, а после вдруг тормозит взглядом на Хосоке. — Пока ждали вас, — исправляется, и отчего-то взгляд меняется, смягчается. Ким не может сказать, что при виде красивого альфы уже весь поплыл: у него к таким давно выработался иммунитет, но почему-то на Хосока злиться не получается, хоть это и он утащил этого долбодятла в бар. Хоби кажется Тэхёну не похожим на тех альф, которых он привык встречать и которым хочется первым делом прописать промеж глаз, чтобы сбить это воняющее за версту чувство превосходства. Он кажется другим, и только его отношение к Чимину, их трепетная и такая близкая дружба уже подтверждает это и говорит о многом. Ким заваривает кофе на две чашки, надевает прихватку на руку и убирает печенье в разогретую духовку. Минут двадцать — и будет готово. Но заставлять этого альфу составлять себе компанию и дожидаться этого антистрессового печенья он не будет. Все очень устали, вымотались за эту, кажется, бесконечную ночь. Но Хосок, конечно же, никуда не уходит. Сидит за столом, подперев щёку кулаком, и смотрит на Тэхёна с улыбкой, чуть мечтательно, но без всякого подтекста — просто неосознанно им любуется, без единой левой мысли. И вообще ни одной другой мысли в приятно опустевшей голове. — Я очень надеюсь, что не покажусь тебе вопиюще бестактным, но я что-то пропустил момент, когда обсуждалось, какой я в бесконечной очереди альф, которые хотят с тобой познакомиться? — не выдерживает Хосок. Не может больше молчать. — Надеюсь, хотя бы в первой сотне?! Тогда у меня ещё есть шанс. А Тэхёну хочется на это только закатить глаза, но вместо этого он улыбается, сам не понимая почему, словно не может это контролировать. Он слышал и не такие виртуозные подкаты и завуалированные комплименты, поэтому Хосок может уж сильно не напрягаться, чтобы произвести впечатление. На самом деле, он уже произвёл, довольно хорошее, даже не сделав при этом практически ничего. — Не так много, как тебе кажется, — наконец отвечает кудрявый. — У меня скверный характер, все альфы разбегаются, как только это понимают, — чуть смеётся Тэхён, нисколько не приукрашивая. Он достаточно объективен по отношению к себе и никогда не пытается казаться лучше, чем есть на самом деле. Он давно для себя понял, что если это «его альфа», то тот примет Кима таким, как он есть, с любыми его загонами, причудами и недостатками. Наверное, поэтому он до сих пор одинок — встречавшимся ему альфам не позавидуешь, а только посочувствуешь. — Уверен, что хочешь этого шанса? — как-то тихо спрашивает Тэхён, опускаясь на столешницу на локти, обнимая ладонями свою чашку с кофе. Смотрит на Хосока мягко, хоть и хочется сверкнуть угрозой в глазах, дать понять, что легко не будет: он со своим вагончиком проблем, который с годами только увеличивается. — Я буду дураком, если откажусь. И я не привык отступать перед трудностями, — лучезарно улыбается Хосок. — А ещё я старый друг Чимина, мне кажется, у меня есть не только иммунитет, но и даже опыт выживания в экстремальных условиях, — он смеётся. — Можешь меня тоже покусать, если хочешь, я не против. Он осторожно двигает свою чашку и благодарит Тэхёна за кофе. Но кофе его волнует не особо, потому что он глаз от омеги напротив отвести не может — всё смотрит и смотрит на него и насмотреться никак не может. И даже если у Кима окажется в самом деле невыносимо тяжелый характер, в чём Хосок, прекрасно разбирающийся в людях, потому что работа у него такая, сильно сомневается, он точно не сомневается в том, что сможет найти к нему подход. Рано или поздно он его расположения и доверия добьётся, приручит, а если будет ходить покусанным — не беда. Лишь бы руки ему не выкручивал, как Чимин в своё время делал, якобы отрабатывая на нём приёмы обезвреживания противника. Тэхён не сдерживается и смеётся. Тихо, приглушенно. И вдруг духовка звенит, оповещая о готовности: никто из них, ни Хосок, ни Тэхён, не заметили, как быстро пролетели эти двадцать минут. Печенье вкусно пахнет. Ким достаёт горячий противень, а Хоби внимательно наблюдает, чтобы тот не обжегся в случае чего. Да и вообще Тэхён на кухне выглядит очень гармонично, хоть и у Хосока нет такого стереотипного понятия, что место омеги на кухне. Совсем нет. Просто за Кимом приятно наблюдать — успокаивает. — У нас с тобой два варианта, — внезапно говорит кудрявый, чем озадачивает Хосока. — Мы можем доиграть свои роли нянек до конца, оставшись здесь присмотреть за ними, — снова бросает взгляд на Чонгука, который уже почти свесился с дивана, перевернувшись во сне. — Либо ты можешь проводить меня до дома, идти не близко, — уточняет между прочим в конце Ким, — а завтра мы приедем их проведать. Ну я так точно. Боюсь, как бы этот не заблевался во сне, — кивком головы указывая за спину Хосока, говоря о Гуке. И Ким сам не знает, что выбрать в этой ситуации. С одной стороны, он переживает за Чонгука и Чимина, те не в самом лучшем состоянии, хотя насчёт Гука сомнительно — ему, кажется, сейчас лучше всех. Говнюк. А с другой стороны, Тэ не хочет никого напрягать своим присутствием. Чонгуку и Чимину предстоит непростой разговор, когда один из них покинет страну алкогольных грёз и сможет трезво признать, что накосячил. — Не переживай, если бы хотел, уже проблевался бы, пока мы шли, а шли мы долго, — беззаботно отмахивается Хосок и хочет сказать, что он, вообще-то, на машине, но потом вспоминает, что выпил, а ещё его очень радует, что Тэхён живёт далеко, а это значит, что можно прогуляться с ним и провести побольше времени вдвоём — просто идеальный вариант. А потом он вспоминает про Юнги, мысленно вздыхает и понимает, что, проводив Кима до дома, вернётся обратно — не может, вот не может и всё тут бросить друга в беде, хоть тот сам наломал дров. — Я бы оставил этих двоих тут, а печенье с собой забрал. И тебя, конечно. Поверь мне, лучше, если они всё выяснят между собой без нас. Он встаёт, чтобы своровать печенье с противня. — М-м-м, Боже, божественно, ещё горячее, — невнятно мычит он, отпивая кофе, даже не прожевав. И рука уже тянется за следующим, хотя он вообще не сладкоежка, даже не помнит, когда последний раз что-то такое ел, но, блин, как же вкусно! У него на лице написан гастрономический оргазм. Ким невольно улыбается. Ему, естественно, приятно слышать похвалу, хоть он и знает, что эта выпечка у него всегда выходит вкусно, независимо от того, в каком настроении она делалась. Сам не ест, потому что кусок в горло не лезет, но рад, что печенье не пропадёт. — Чимину оставь, он тоже руку к нему приложил. Хоть попробует. Остальное можешь, как в детстве, по карманам, — уже смеётся Тэхён. И перед тем, как уйти, Ким предусмотрительно и заботливо оставляет на кофейном столике возле Гука стакан с водой и пакетик с шипучей таблеткой аспирина, хотя очень хочется просто плюнуть на него сверху. Но он понимает, что Чону было куда хуже, когда он узнал обо всём, поэтому Ким может его понять и даже простить за свои убитые нервные клетки — главное, что сам живой и целый. То же самое Тэ делает и для Чимина, оставляя в спальне на прикроватной тумбе воду, а на кухне на столе тарелку с готовым печеньем, накрытым прозрачным стеклянным барашком, и записку с похвалой и благодарностью за помощь: без Пака вышло бы не так вкусно. Они с Хосоком выходят очень тихо, по большому счёту стараясь не разбудить Чимина: Гука сейчас и рядом проезжающий танк не разбудит. На улице прохладно. Тэхён кутается в ворот своей куртки, пряча ладони в карманах, но как-то спокойно выдыхает. Эта ночь ещё не закончилась, но стала чуточку приятней. А от искренней и яркой улыбки Хосока, идущего рядом, даже и немного теплей.

***

Чимин просыпается первым — резкий болевой импульс, когда он неудачно перевернулся, не оставил ему шанса. Это оказывается самый сложный подъём с кровати за последние семь лет со дня рождения Инсона. Но он справляется. Выпускает Бама из спальни, и тот сразу бежит на кухню пить — жадно лакает, но даже от этих зверских звуков хлебания и кусания воды и грохота металлической подставки вместе с миской Чонгук не просыпается. Чимин бросает быстрый взгляд на диван, проверяя, но проходит мимо — ему нужно сейчас срочно в ванную, всё остальное потом. Чимин долго умывается холодной водой, смотрит на своё лицо изучающе, без единой эмоции, знает, что отёки и синяки к концу недели уже сойдут, даже если сейчас выглядят устрашающе. Он осторожно сдвигает ворот халата и смотрит на укус на шее, морщится — болит сильнее всего. Он захватил из спальни с собой аптечку и спокойно, методично обрабатывает все повреждения. У него нет такой роскоши, как валяться в кровати и страдать, жалея себя и ожидая, что кто-то другой придёт и позаботится о нём, будет лечить его раны и вытирать сопли. Пак в этом человеке и не нуждается — он более чем в состоянии сам сделать всё, что требуется, не калека. Закончив, идёт на кухню. Бам, к счастью, не просится в туалет — лежит под столом на кухне и досыпает. Чимин ставит чайник, хочет заварить себе тот же чай, который вчера дал ему попробовать Тэхён — ему понравился. Улыбается при виде печенья и записки, которую первым делом берёт в руки и читает. Чёрт, этот кудрявый херувим и правда такой милый — стань Чимин альфой, как он хотел половину своей жизни, Киму от него было бы уже не спастись. Видит так и оставшийся лежать на столе телефон Чонгука, улыбка тут же сходит с лица, и он понимает, что ему нужно сделать. Привалившись поясницей к кухонной стойке, взяв в руки телефон, он заходит в смс и набирает номер матери. «Привет, мама, это Чимин. Мне нужно, чтобы Инсон остался у тебя на этой неделе, со школой я сам решу. Не звони Юнги и не перезванивай мне. Я тебя никогда ни о чём не просил, только сейчас — сделай хоть раз, как я прошу, не задавая вопросов. Я всё объясню, но потом. Не переживай, все живы. Позвоню тебе сам» Отправляет и прикрывает глаза на пару секунд. Чайник щёлкает, закипев, Чимин приходит в себя, выныривая из своих мрачных мыслей, и заваривает себе чай. Присаживается на край стула, выбрав наименее дискомфортную позу, и вдыхает насыщенный цветочно-травяной пар. Смотрит на руку Чонгука, свисающую с края дивана — больше ничего за спинкой дивана. Допивает чай, возвращается в ванную за аптечкой и идёт к дивану. Останавливается возле, рассматривая Чонгука: не считая повреждённых рук, тот в полном порядке, выглядит так, будто просто спит, потому что лёг только под утро — всем бы такой крепкий организм иметь, Пак нисколько не сомневается, что на количество и градус алкоголя Хосок не пожмотился. Это вообще не про него — он очень легко относится к деньгам, но очень серьёзно — к людям. И если в той ситуации он принял решение, что ему нужно Чонгука опоить до полубеспамятства, значит, на то были причины. Чимин доверяет Хосоку — до недавнего времени он был единственным человеком, кому Пак, не раздумывая и не колеблясь, доверил бы свою жизнь. Теперь в его жизни появился ещё и Чонгук… И что с ним делать теперь? Чимин вздыхает. Присаживается на край дивана, раскладывает необходимые лекарства на его животе, берёт правую руку и срезает ножницами пропитавшиеся кровью бинты. Заливает антисептиком те участки, где не может безболезненно разъединить их с кожей из-за высохшей сукровицы и запёкшейся крови. Чонгук реагирует на эти действия, чуть ворочается, но явно не хватает сил, чтобы проснуться окончательно и хотя бы разлепить неподъёмные веки. Пак обрабатывает его правую руку, которой досталось больше всего. Наносит мазь, потом прикладывает сложенную марлю, прежде чем обмотать кисть бинтом. Как раз переходит на вторую руку, с которой всё уже намного лучше и проще, Хосок, видимо, её больше за компанию перевязал, и понимает, что Чонгук проснулся окончательно. Поднимает на него глаза, встречая его расфокусированный взгляд, удерживает зрительный контакт пару секунд, а потом возвращается к его руке. Ничего не говорит. Может быть, Гук захочет первым что-то сказать ему. Если вообще в состоянии связно мыслить, в чём Пак сильно сомневается. Он потом невзначай поинтересуется, что Хосок в него влил и в каких объёмах. Чон крепкий и здоровый парень, с большим процентом мышечной массы — стоит полагать, напоить его до такого состояния было непросто. Но Хосок, чтоб его, справился. Пак надеется, его друг сейчас икает. Чонгук, на удивление, не чувствует жуткого похмелья, привычной тошноты и ломоты в теле, только голова болит и кисти рук. А потому он относительно внятно соображает, понимая, кто перед ним, что делает, и помнит всё до мельчайших подробностей, что было вчера, даже если невыносимо хочется забыть. — Мин-а… — хрипло произносит Гук, приподняв голову. — Я такое говно… — самокритично и совершенно серьёзно, без малейшего намёка на улыбку. Пытается привстать на диване, перехватив чужие ладони. Мягко гладит их большими пальцами, смотрит прямо в глаза, а внутри его альфа ноет, виновато скулит, как побитый пёс. — Я должен был сразу вернуться, но… не смог. Я еле сдержался от… — замолкает, едва не морщится. — Мне нужно было время остыть, успокоиться, чтобы мысли вернули себе трезвость. А тут оказался Хосок, предложил выпить и… — он действительно чувствует себя отвратительно, знает, что неправ, что должен был вернуться к Чимину: тот в нём нуждался больше, чем Чон в свежем воздухе. Но он боялся, что увидит снова всё то, что тот ублюдок с Паком сделал, и уже не сможет остановить себя. Это не оправдание, а потому Гук готов принять своё наказание, если оно будет, а он уверен, что будет. — Прости меня, — мягко касается ладонью щеки, намеренно игнорируя ощущения от своих разбитых костяшек на правой, уже заботливо Чимином перебинтованной. — Разрешаю себя побить. Сопротивляться не буду, — уже немного шутит Чонгук. Ну не плакать же снова. Чимин на него смотрит. По-прежнему ничего не говорит. И Гуку хочется, чтобы он отреагировал хоть как-то, пускай не отлупил его, но хотя бы накричал. Но сколько он ни силится вспомнить, не может ни одного раза назвать, когда Пак бы выходил из себя и повышал голос. И это не значит, что Чимин так не может. Он человек, а не бездушная машина, у него тоже болит. Но разве хоть что-то станет лучше, если он сейчас выплеснет на Чонгука свои эмоции, не фильтруя их и не выбирая выражения, сделает ему незаслуженно больно, когда тот из-за него и так уже столько натерпелся — и дальше что? Потом им придётся зализывать ещё и эти раны, которые они уже причинят друг другу. — Я не могу вернуться домой, — спокойно произносит Чимин, разрешая Гуку себя касаться, но словно вообще не услышав ничего из того, что тот ему сказал — их разговор, обнулившись, как будто начался только что. — Я пойму, если тебе сейчас тяжело и ты не готов… Я поживу у Хосока. Инсон пока останется с моими родителями. Извини, я без спроса воспользовался твоим телефоном, мне нужно было связаться с мамой. Тэ тебе оставил, выпей, — он указывает взглядом на кофейный столик, где Чона ждёт его таблетированное спасение, и встаёт с дивана, собрав лекарства и окровавленные бинты. Он думал, будет проще, но нет. И перебраться к Хосоку, хотя бы на ближайшую неделю, вероятно, самый лучший вариант. Чимин не может разобраться в себе и своих чувствах. Это слишком тяжело, больно и сложно. И Чонгук, намеренно или нет, запутал всё ещё больше. Может быть, Чимин поторопился? Он никогда не думал об их разнице в возрасте, как о чём-то глобальном и непреодолимом, что всегда будет отдалять их друг от друга, так и не позволив приблизиться. И Пак знает, что поведение Гука никак не связано с цифрой в его паспорте — даже будь он на десять лет старше, он всё равно мог поступить так же. И проблема в том, что он так поступает уже дважды — бросает Чимина, исчезая, и в его голове появляется предательская мысль, что так будет и в третий раз, что это обязательно случится в любой другой ситуации, что Пак не может полностью на Чонгука полагаться, и неважно, сколько ему лет. Может быть, стоит сделать это первым? Уйти и исчезнуть. Чтобы не ждать. Чтобы снова не чувствовать себя пострадавшей стороной. Хотя они оба пострадали, в той или иной степени. Но Пак понимает, что это будет решение, принятое на эмоциях. Да, ему сейчас тяжело и откровенно паршиво, хочется сорваться хоть на ком-то. Да, хочется всё закончить, всё уничтожить, всё порвать, сжечь то, что ещё уцелело. Но потом он об этом пожалеет, он знает. Ему бы просто дожить — вот до того самого момента, когда станет легче. И он не уверен, что вдали от Чонгука, а не рядом с ним, ему будет легче. Он сейчас ни в чём не уверен, особенно в себе и своём теле. Гук останавливает Пака, мягко и аккуратно взяв за запястье. — Оставь это. Я сам всё уберу. Ты не должен. Это я должен о тебе сейчас заботиться, — говорит Чон и отпускать Чимина не собирается. — Я не буду умолять тебя меня простить, я знаю, что неправ и заслужил всё то, что со мной сейчас, и твоё недоверие, и даже больше. Но, прошу, не уходи… — искренне просит. — Ты вправе на меня злиться, пока тебе не станет легче, но… останься. Не надо к Хосоку, — выглядит сейчас как тот же умоляющий о чём-то Инсон. Его действия и поступок были и правда импульсивными, но если бы он ничего не сделал, позволил бы Чимину связать себе руки и оставить всё как есть, это догнало бы Гука позже, в куда худшей форме: его омега пострадал, а он не сделал абсолютно ничего, словно бесхарактерный, слабый и безвольный. И пусть, что это не самое разумное, но зато хоть немного, но справедливое, даже если Паку сложно с этим смириться и принять. Чонгук садится на диване удобнее, игнорируя тупую боль в висках. Продолжает держать Чимина за руку, но не крепко: тот в любой момент может выдернуть запястье, если пожелает. Чон, естественно, не станет удерживать Пака силой. Если тому сложно и тяжело видеть сейчас Гука, он отпустит его. Но только на время, которое Чимину необходимо, чтобы прийти в себя и всё осмыслить. Но а если он всё же решит остаться и в последний раз довериться Чонгуку, он сделает всё, чтобы реабилитироваться в его глазах за все свои проёбы. — Всё, что ты сделал, ты сделал ради себя, — спокойно произносит Чимин, смотря на Чонгука сверху вниз, не пытаясь вырваться и уйти. — Не ради меня, Чонгук. Ты захотел, пошёл и сорвался на Юнги, выместив на нём свои злость и боль. Ты захотел, пошёл и утопил их остатки в алкоголе. Я не просил тебя об этом, мне не стало от этого легче. Я попросил тебя не уходить. Ты мне отказал. Тогда я попросил тебя только об одном: чтобы ты вернулся. А не Хосок притащил твоё пьяное тело домой. Почему сейчас ты просишь меня подумать о тебе, когда ты не думал обо мне? — он забирает свою руку, максимально бережно разжав пальцы Чонгука, чтобы не причинить ему боль. — Не проси меня ни о чём, ты не имеешь права. Пей таблетки и выведи Бама, он давно терпит, не заставляй ждать и страдать хотя бы его. Он разворачивается и уходит, давая понять, что разговор окончен. Даже если Чонгук захочет его продолжить, Чимину больше нечего ему сказать. Сейчас. Может быть, через какое-то время они поговорят. Но пока Пак только хочет вернуться в постель и чтобы его никто не трогал, особенно Гук. Если он почувствует, что ему уже невмоготу, позвонит Хосоку и попросит его забрать — в его квартире он точно сможет найти тёмный угол, забиться туда и представить, что его больше нет. У Чонгука со звоном всё трескается внутри. Он знает, что виноват, но почему-то слова Чимина обижают, ранят куда больнее разбитых рук. Ведь всё это время он только и думал о Чимине, но никак не о себе. И сейчас почему-то кажется, что Пак продолжает защищать Юнги, даже после всего, что тот с ним сделал, ругая Гука за то, что тот не смог оставить всё это безнаказанным. Да, Чон должен был вернуться сам, не напиваться, но он не знал, как ещё заглушить те рвущие изнутри чувства, ту боль за Чимина. Он не хотел, чтобы Пак видел то состояние, в котором Гук был в тот момент, хотел уберечь его от ещё больших переживай. И всё по всеми любимой, избитой классике «хотел как лучше, а получилось как всегда»… Чувства слишком смешанные, подступают к горлу, словно рвота. И почему, после всего, виноватым оказался именно Чонгук? Он давно не мальчишка, и его поступок нельзя назвать детским, подростковым, необдуманным. Он отомстил за своего омегу и совсем не чувствует за это вины. Гук в полной мере берёт на себя ответственность за содеянное. Он не собирается продолжать этот разговор, потому что и ему больше сказать нечего. Чонгук ждал и понимал, что Чимин будет на него злиться, но совсем не думал, что по итогу останется козлом отпущения. Но если Паку так легче, пусть. Гук даст ему то, что он хочет: тишины и покоя. Чон молча встаёт с дивана, даже не взглянув на таблетку на столике: головная боль не так терзает, как исцарапанная душа. Зовёт к себе Бама и сразу же уходит в прихожую собирать пса на прогулку. Не умывается, не чистит зубы, хоть и во рту ощущение, что кто-то умер. Позже. Всё сделает позже. Прогулка нужна не только собаке, но и Гуку, ведь горло уже стягивает тугим узлом, не давая возможности сглотнуть подступивший ком. Чимин слышит, как Чонгук уходит. Уже начинает жалеть о том, что сказал, но притвориться, что всё хорошо, он бы тоже не смог. Осталось только решить, оставаться или нет… Пак ложится в кровать и слушает тишину в квартире. Глаза смыкаются под тяжестью, его телу нужен отдых, время, чтобы восстановиться, и ресурс, которого нет, потому что есть до сих пор не хочется, ничего, он и чай-то не смог допить. Через силу только влил в себя воду, которую оставил ему заботливый Тэхён. Такой хороший… Пак уверен, Хосок о нём ночью позаботился. Он и о Чимине позаботится, если тот его попросит, но… Уверен ли Пак, что хочет этого именно от своего друга? А не от Чонгука? Незаметно для себя Чимин засыпает, обнявшись с подушкой вместо Бама. Чон долго выгуливает Бама, который пережил не меньше стресса, чем все они за эту ночь. Позволяет тому вдоволь насладиться прогулкой, нанюхаться у каждого дерева и куста. Не спешит возвращаться домой, устало шагая по парку, пиная мелкий щебень под ногами. Всё пытается ни о чём не думать, отпустить ситуацию, принять её такой, какая она есть, но неумолимо возвращается к словам Чимина о том, что он делал это всё только ради себя. Но ведь если бы это было так, он бы эгоистично, ещё давно, в самом начале, заявил о своих намерениях, открыв это сразу же перед Юнги, разрушил бы эту фальшивую семью давным-давно, не думая ни о ком: ни об Инсоне, ни о Чимине, только о себе и своих чувствах и желаниях. Чонгук растерян и потерян в собственных чувствах, которые крутятся-крутятся-крутятся, как водоворот, не желая затихать. Он не смотрит на время, не следит, сколько они уже вот так бродят с Бамом, но внезапно думает о том, что у него дома нет еды, а Чимину, как бы тот ни противился и ни отрицал этого, нужно будет поесть. Не сейчас, так позже, к вечеру. Гук достаёт из кармана бомбера ключи от машины, подзывает Бама к себе и цепляет того на поводок, разворачиваясь в сторону дома. Они с Бамом объезжают парочку любимых заведений Чонгука, заказывая по несколько блюд из каждого с собой на вынос. Возвращаются домой, входя тихо, не зная, спит Чимин или нет, но перестраховываясь на всякий случай. Но в квартире тихо, и если бы не запертая в спальню дверь, можно было бы сказать, что и пусто, но Гук знает, что Пак там. Оставляет еду на кухонном столе, уходит с Бамом в ванную, чтобы вымыть тому лапы, и внезапно замечает на мягкой собачьей подушечке повреждение: Бам где-то поранил лапу, порезав мягкие ткани. Кровит не сильно, но лучше всё же съездить в ветклинику и обработать рану, наложив временную повязку. Чонгук снова уходит из дома, но в этот раз, как он понял, Чимину от него именно это и нужно: чтобы тот лишний раз не попадался ему на глаза. Гук только оставляет небольшую записку возле еды, а после уходит, уводя с собой Бама, который вроде бы даже и не прихрамывает, но Чон не может проигнорировать травму или же просто хочет уйти, чтобы снова не видеть этого холодного взгляда Чимина, от которого хочется задохнуться. Когда Пак просыпается, его встречают только темнота и тишина. Хочется позвать Чонгука спросонья, но он тут же обрывает этот порыв. Вспоминает их разговор — и сна как ни бывало. Долго уговаривает себя встать, потому что лежать уже больно, нужно подвигаться хоть немного. Чимин открывает шкаф. Вытаскивает оттуда наугад футболку Чонгука и шорты, не хочет продолжать расхаживать в халате, как пациент в больнице или клиент спа-салона, хотя больше он себя чувствует покойником, восставшим из мёртвых до вскрытия. Переодевается и выходит. Гука действительно нет, как и Бама. Чимин не знает, как давно те ушли: не сверился с часами, но по его ощущениям всё-таки давно. Почему ещё не вернулись? Он идёт на кухню. Видит пакеты на столе. Хмурится ещё больше, понимая, что Гук возвращался домой, но теперь опять ушёл, ещё и с Бамом — что-то случилось? Телефон хотя бы взял с собой, но Пак всё равно связаться с ним не может — его остался в квартире десятью этажами выше, куда он не знает, когда и как сможет вернуться после того, что там произошло. Даже если вернуться придётся. Но не в ближайшие дни. Чимин заваривает чай, сомневаясь, что выпьет его, но лучше, чем просто вода — не так горчит на языке. Берёт оставленную записку от Чонгука, который просит его поесть хотя бы что-то, он не знал, что ему хочется, поэтому взял всего понемногу. Пак рассматривает его почерк — он впервые его видит. Чуть улыбается от проявленной Чоном заботы, но даже ради него он есть не станет. Аппетитные запахи вызывают лишь тошноту и ужас от мысли, что эта еда рано или поздно переварится и попросится на выход. Нет, лучше уж сдохнуть от голода и истощения. Но вряд ли Чимину это светит. Он всё-таки в хорошей форме. Потеряет мышцы, не беда. Пак убирает еду в холодильник, чтобы не испортилась. Не знает, как скоро Гук вернётся. И вернётся ли… Переживает, что обидел его. Даже если не хотел. Но не смог справиться со своей обидой, сколько ни старался. И это будет дурацкий замкнутый круг, из которого они никогда не выберутся, если один из них не поступит по-взрослому. И раз уж так вышло, что разница в возрасте в пользу Пака, ему этим «взрослым» и быть. Он забирает записку с собой. Боится, что Гук её выкинет, а ему хочется её сохранить. Он почти добирается обратно до спальни, когда слышит звонок домофона. Замирает. Чон бы точно не стал звонить — зачем? Тогда кто? Может быть, Гук ждал курьера? Чимин идёт смотреть, кто пришёл. И видит Тэхёна. Улыбается и открывает ему дверь. — Привет, Тэ! — он бы обнял его, но ещё не настолько уверен в себе и своих силах — лучше руку на всякий случай от стены не отнимать. — Ты приехал! Я так рад тебя видеть. — Как я мог оставить тебя на этого запойника, — шутит Тэ в своей манере. — Как ты? — бережно касается Чиминового плеча, пройдя в квартиру. Стягивает обувь, пальто и аккуратно берёт Чимина под локоть, словно бы невзначай, просто так, пройтись дальше под руку, но на самом деле это просто рефлекс: Ким старается незаметно помочь, понимая, что у Пака ничего за одну ночь не зажило. Они входят в гостиную, и кудрявый удивлённо вскидывает брови: — И где этот алконавт? Уже протрезвел? — спрашивает, оглядываясь по сторонам. И только сейчас обращает внимание на то, что Бама тоже нет, никто не выбежал привычно в прихожую его встречать. — Я думал он будет загибаться до вечера. Надеялся, во всяком случае, — посмеивается Тэ, а после замечает некую напряженность Чимина. Кажется, разговор между Паком и Гуком уже состоялся и его последствия налицо. Неужели этот обормот снова свалил? Да что с ним, в конце концов? Ким не припомнит, чтобы Чонгук хоть раз так себя вёл. И как бы кудрявый ни подшучивал над ним, говоря, что тот взрослый ребёнок, дурак дураком и так далее, он совершенно не такой. Чон куда умнее самого Кима, и второй этого даже не скрывает. — Я не знаю, когда я проснулся, его не было. Можешь позвонить ему, узнать, где он? Бама тоже нет… — Чимин хмурится. Не ушёл же Чонгук из своей собственной квартиры из-за него? Да нет, он бы так не сделал. Наверняка что-то случилось. — Вот же ж… ну ничему жизнь не учит, — бухтит Тэхён, доставая телефон из кармана брюк. Видит смс от Хосока, где тот просит передать Чимину, что не может найти некоторые вещи, о которых он просил. Тэ смахивает чат, переходя в закладку вызовов, находит Чонов номер и сразу же набирает. — Хоби сказал, что не может найти некоторые твои вещи, не знает, что делать: искать дальше или забить? Он сейчас там, наверху, — говорит, указывая пальцем на потолок, пока слушает ровные гудки в трубке. Чимин немного удивлён и, можно сказать, приятно озадачен. Когда Хосок и Тэхён успели так спеться, что Хосок теперь стал для Тэ «Хоби» и у них общая переписка? Долго же он спал. И впервые Пак вспоминает о том, что его давний друг, вообще-то, альфа. Холостой, одинокий, открытый для отношений. И есть ещё Тэ, чудесный, свободный омега, которого как-то по-хёнски хочется пристроить в заботливые и надёжные руки — и вот заботливей и надёжней рук, чем у Хосока, сыскать сложно. Пак прокашливается, отвернувшись в сторону и скрывая улыбку в кулаке, прижатым к губам. Ничего говорить не будет, лишь бы не сглазить. Но, чёрт возьми, эта новость, которая даже не новость — единственная хорошая вещь за последние сутки, которая здорово поднимает Чимину настроение. Лишь бы у этих двоих всё срослось. — Не найдёт — ничего страшного, — отвечает он и сам с замиранием ждёт, когда Чонгук возьмёт трубку — буквально считает гудки, которые слышит, стоя близко к Тэхёну. Он отвечает не сразу, заставив в очередной раз покрыться Тэхёна пятнами от злости. Он однозначно ему всё выскажет, а потом и отметелит как следует, так, для профилактики, чтобы в чувства привести. — Где тебя черти носят?! — сразу же орёт Ким в трубку. — Совсем страх потерял? — не унимается, не давая Чону и слова вставить. — Да не ори ты. Бам лапу поранил на прогулке, мы в клинике, истеричка, — недовольно фыркает в ответ Гук. — Всё в порядке? Ничего серьёзного? — Тэхён вдруг меняется в лице, сводя встревоженно брови к переносице. — Мог бы предупредить, что ли… — уже спокойно, на выдохе. — Всё в порядке. Продезинфицировали и даже повязку не накладывали, запшикали специальным спреем заживляющим, теперь ему можно дать прозвище «стальная лапа», — чуть смеётся Чон, трепля собаку за ушами. — Мы скоро будем, выписывают чек, и мы на выход. — Хорошо. Ты сам-то как? — внезапно спрашивает Тэхён. Он слышит, что голос у Гука совсем не весел, хоть тот и старается шутить. И его вопрос совершенно не касается его похмелья, которым, даже по голосу, и не пахнет. — Всё, неудобно говорить, отключаюсь, — и следом Ким слышит лишь режущие ухо гудки. Блин, и у Чимина не спросишь: как-то бестактно, не его это дело… — Что-то с Бамом? — сразу спрашивает Чимин, стоит Тэхёну как-то растерянно уставиться на свой телефон — похоже, разговор оборвался до своего логического завершения. — Лапу поранил на прогулке, всё в порядке, уже едут домой, — передаёт он машинально, но мыслями не здесь: всё никак в толк не возьмёт, какая муха Гука укусила? Чимин выглядит и успокоенным, и, кажется, ещё больше расстроенным. Пытается как-то это скрыть, натянув улыбку на лицо, но больше кажется, что вот-вот разревётся. — Чонгук там еду купил, — резко вспоминает он. — Ты голоден? Хочешь поесть? Давай разогрею. Ему хочется чем-то заняться, хоть еду погреть, лишь бы ни о чём не думать. Он бы хотел выпить снотворное и отрубиться ещё на энное количество часов, но уже устал находиться в горизонтальном положении — лежа на спине всё затекает, а лицо болит от соприкосновения с подушкой, пытка. Его походку бодрой не назовёшь, но на ногах он уже держится значительно лучше. Первым проходит на кухню, пока Тэхён, вспомнив, печатает ответ Хосоку. Почти сразу тот присылает «уже спускаюсь» — сообщение отправляет, когда заходит в лифт. Звонит в дверь, и ему открывает Тэ. — А Чимин-а где? — спрашивает Хосок первым делом, сгружая в прихожей коробку, в которую сложил всё, что смог найти, сверху вещей оставив телефон, планшет и зарядное устройство. Он ещё не сообщил Паку печальную новость, что его ноут пал смертью храбрых во время побоища — может, просто разрядился, но Хосок его не смог ни включить, ни адаптер найти. Но экран цел вроде. — Спит? — Нет, шуршит на кухне, — говорит Тэ. — Мне кажется, между ними с Гуком что-то произошло. Спинным мозгом чую, — шепчет Ким Хоби на ухо, чтобы Пак, не дай Бог, не услышал. — Не хочу влезать, но у одного в голосе вселенская печаль, а второй смахивает на фарфоровую куклу с нарисованной улыбкой. Упорно делают вид, что всё в порядке, но выходит у обоих хреново, — жуёт губы Тэхён. — Зря он напился вчера… — как-то задумчиво, шёпотом, будто сам себе. — Но его тоже можно понять, — Киму хочется застонать в голос от всей этой ситуации. Бесит страшно, но встревать он и правда не станет. Разберутся, не маленькие. Очень на это надеется. — Ну, знаешь, если бы я не предложил ему достойную альтернативу, мы бы уже сейчас его провожали за решётку, — Хосок тоже говорит, понизив голос, чтобы Чимин не услышал. Самозабвенно шепчутся тут с Тэхёном, как любящие сплетничать соседки. Ну да и ладно. Только бы не проебаться, наклонившись слишком близко — так и хочется зарыться носом в эти манящие своими блеском и мягкостью кудри. — Мин-а! — зовёт он, захватив с собой коробку, разувшись и сняв верхнюю одежду, и идёт на кухню. Ничего, сейчас Пака быстренько реанимируют. Ещё бы увидеть, в каком состоянии вернётся Чонгук. С ним может быть сложнее. Хорошо, что Тэ здесь — у него на друга больше рычагов давления, чем у Хосока, который его едва знает. Чимин благодарит друга за помощь и сразу ставит разряженный в ноль телефон на зарядку. Надо позвонить маме, спросить, как Инсон, но сил нет. Ничего не хочется. — Ты его из дома выгнал? — вот так сразу в лоб. Пак вскидывается и удивлённо смотрит на Хосока. — Зачем мальчика обидел? Хороший же, о тебе переживает и заботится. — Совсем поехал? — с Хосоком Чимин себя в выражениях не ограничивает. Даже присутствие Тэхёна его не смущает: не ребёнок, если надо, уши закроет. Но Хосок упорно нарывается: знает, что если получится Пака вывести на эмоции и заставить его вспомнить, кто тут альфа, который всю школу держал в благоговейном уважении, что ни один хулиган рыпнуться не смел, включая Хосока, хотя тот был прилежным учеником-задротом, — дальше будет проще. Хоби иногда кажется, что эта дебильная привычка подавлять свои эмоции и держать морду кирпичом досталась Паку от Юнги половым путём. — Он за тебя убить был готов, — спокойно говорит Хосок, смотря Чимину в глаза. — За тебя, Чимин, а не потому что у него проблемы с самоконтролем или он просто вспыльчивый и взбалмошный мальчишка. Пак тяжело дышит. Сжимает кулаки. Хосок уже внутренне напрягается, готовясь к тому, что ему прилетит: вряд ли у Чимина сил хватит двинуть ему со всей силы, потому что сил у него нет, но учитывая, что тот занимался единоборствами и боксом, а Хосок в это время книжки читал, это по-любому будет больно. Но защищаться или блокировать удары он не станет: если Чимину так нужно на ком-то сорваться, лучше это будет он, чем Чонгук. Но в итоге Чимин только резко выдыхает. Устало ведёт рукой по лицу. — Он тебе ничего не сделал, — тише говорит Хосок, подходя ближе, готовый Пака обнять, если его опять сорвёт в истерику. — Ничего плохого. Так за что ты его наказать пытаешься? — Хватит, — просит Чимин, не поднимая головы, и его голос звучит разбито. — Это ты прекращай, — жестко заканчивает Хосок и тянет друга к себе, чтобы обнять. Сжать покрепче и, может быть, даже встряхнуть, но только нежно. Шепчет уже на ухо, когда Чимин замирает в его руках: — Всё будет хорошо, слышишь? Я тебе никогда не врал, а теперь говорю, что так и будет. Я всегда рядом. Тэ вон тоже. И Чонгук. Не отталкивай тех, кто хочет тебе помочь, кто тебя правда любит. Ты не обязан проходить через это один, слышишь? Просто позволь нам тебе помочь, хорошо? Он гладит Чимина по волосам. Тот не плачет, но дышит обрывисто. Обнимает Хосока в ответ, и тот давит тяжелый вздох. Да уж… весёлая выдалась ночка. Он сам даже пару часов поспать не успел: как проводил Тэ, вернулся обратно, чтобы привести в чувства Юнги, даже если тот этого объективно не заслужил. Пробыл с ним несколько часов, пока тот не отрубился на лошадиной дозе обезболивающего, на эффект которого ещё помножился алкоголь. И когда Хосок снова вернулся утром, по дороге подхватив Кима от его дома, Юнги всё ещё спал. Хосок не стал его будить — просто собрал все вещи, о которых Пак его вчера попросил, уже второй, сука, раз, когда даже первый вспоминать не хочется — и вышел за дверь, считая, что свой долг перед другом он отдал. Хоби не знает, как сможет общаться с Мином по-прежнему, как сможет смотреть на него и не вспоминать, что тот сделал. Может быть, сможет. Может, нет. Время покажет. Тэхён помогает Чимину с едой. Вернее, он усаживает его за стол к Хосоку и сам всем занимается, хозяйничая на кухне Чонгука, как у себя дома. Беззаботно щебечет о чём-то, Хосок ему охотно внемлет, смеясь невпопад и улыбаясь, как дурачок, и Чимин, который наблюдает за ними со стороны, находит их обоих очаровательными. И даже уходит с кухни под предлогом отлучиться в ванную, потому что чувствует себя третьим лишним: не хочет ничему помешать, а то мало ли что случится в его отсутствие? Хорошо бы случилось. В ванной он не слышит, как открывается входная дверь. Когда выходит, то замирает, сразу увидев Чонгука в дверях, которого встречает Тэхён: больше чтобы убедиться, что с Бамом всё в порядке, целостность и сохранность Гука волнуют его в последнюю очередь. Первым порывом хочется быстро дверь закрыть и не выходить ещё долго. Чимин не знает, как ему смотреть Чонгуку в глаза. Не знает, как вести себя, что ему делать, что говорить. Он панически оглядывается в сторону кухни, видит прямой взгляд Хосока, серьёзный и внимательный, направленный прямо на него — Хоби знает его слишком хорошо, он прекрасно понимает, о чём Чимин сейчас думает, и качает головой, говоря ему этого не делать. Не закрываться. Не прятаться. Позволить Чонгуку увидеть его эмоции, какими бы они ни были, показать свою слабость, дать ему возможность помочь, а не от ворот поворот со словами «я сам, ты мне не нужен». И Чимин остаётся на месте. Не может к Чонгуку подойти, не решается, отваживается только посмотреть на него. Чонгук отвечает на все вопросы Тэхёна, допрашивающего его с пристрастием, и отвлекается на мельтешение Бама под ногами, будто у того и не болит ничего вовсе, пытается пса успокоить, потому что ему, вообще-то, практически постельный режим прописан на сегодня, но терпит неудачу. Бам, увидев наконец Чимина, радостно бежит к нему, и Пак пользуется этой паузой, возможностью смотреть на собаку, пока гладит её, и не смотреть на Чонгука. Но когда он наконец набирается смелости поднять на него глаза, зная, что Гук на него смотрит — он чувствовал его взгляд всё время, что ласкал Бама и потихоньку его успокаивал, пока тот вовсе не уселся у его ног, — Чон видит, что его лицо мокрое от слёз, которые Чимин больше не пытается сдержать. Чонгук быстрыми движениями освобождается от обуви и верхней одежды, суёт Тэхёну собачий поводок, давая понять, что допрос окончен, у него есть дела поважнее, а именно — Чимин, к которому Гук подходит так быстро, что и сам не замечает, как уже обхватывает Пака за плечи обеими руками и прижимает того к себе. Крепко-крепко, успокаивая. Беззвучно говоря, что он рядом и всегда будет, даже если безобразно косячит. Все его мысли насчёт всего, что Чимин ему сказал часами ранее, улетучиваются в один миг. Становятся абсолютно неважными, чем-то, с чем они разберутся позже. А сейчас… — Прости меня, — шепчет Чонгук Чимину в волосы, поглаживая их и целуя в макушку, крепко прижимаясь губами. — Это ты прости меня, — шепчет Пак в ответ, вцепившись в футболку на спине Чона, скомкав её в судорожно сжатых кулаках. — Я… я не хотел… просто… мне было так плохо без тебя… — он наконец это произносит, признавая, и сколько бы он Чона ни отталкивал и ни гнал прочь, он не может без него. — Не уходи… не уходи больше, — надрывно просит он, и это звучит больше как «пожалуйста, не бросай меня». — Не уйду… больше никуда и никогда, — шёпотом, еле удерживая собственный порыв разрыдаться. — Слышишь? — гладит, снова зарывается пальцами в волосы и массирует. — Тише… тш… Всё хорошо, — тихо говорит, успокаивая, пока Пак потихоньку начинает затихать у него на груди. — Я люблю тебя, Мин-а. Так сильно, что даже умереть не страшно. Пожалуйста, не забывай об этом, чтобы ни случилось… — объятья крепче, но не до боли. — Я не могу без тебя, поэтому не уйду, всегда буду рядом, пока сам не прогонишь, — послабляет свою медвежью хватку, укладывая перебинтованную руку Чимину на щёку, стирает большим пальцем влажные дорожки, а после мягко тянет лицо Пака к себе, оставляя мягкий, почти невесомый поцелуй на губах, боясь повредить ещё свежие ранки. Тэхён в это время уводит Бама на кухню, тихо улизнув из прихожей, чтобы его даже не заметили. Не хочет мешать такому важному примирению и пялиться дольше положенного на живую, развернувшуюся в шаге от него мелодраму. — Не глазей, белки засохнут, — легко хлопает ладонью Хосока по плечу, чтобы тот отвернулся. — Голодный? Гук, кажется, не Чимина накормить хотел, а пытался потратить всё, что было в кошельке. Куда так много-то? — расставляя всё на столе, уже аккуратно разложенное по тарелкам вместо одноразовой посуды. Ещё бы бутылку хорошего красного, и прямо-таки званый ужин. Хосок только фыркает, но, конечно же, пялиться перестает, потому что на Тэхёна самозабвенно таращиться ему нравится намного больше. — Может, я тоже так хочу? — смешливо улыбается он. — Не в смысле всего этого пиздеца, а в плане поцелуев, обнимашек, признаний в любви до гроба — ну мило же? Нет? — лукаво глядит на Тэ, подначивая его, но совершенно беззлобно. В Хосоке вообще генетически умение злиться не заложено. Ким же стреляет в него глазами. Молчит, ничего не отвечает, хоть и хочется как-то съязвить в ответ, просто потому, что он уже так привык. Но на самом деле, он согласен с Хосоком: ему тоже этого всего хочется. До жути, до белой зависти. Он уже давно никого не подпускает ближе, чем постель, не впускает в душу, чтобы вот так же, как Чонгук, утонуть в ком-то, раствориться, отдаться чувствам, позволить им поглотить себя и свой разум целиком, доверить своё сердце, отдав в ответ всё то тепло, любовь и трепет, что копились в нём годами. Секс — это хорошо, но душу он не греет, даже если разжигает тело. И на мгновение Тэхён задумывается, глядя на улыбчивого альфу перед собой: а смог бы он попробовать довериться именно ему? Ким не будет кривить душой, Хосок ему симпатичен, может, даже чуть больше, чем просто симпатичен — он ему интересен, к нему тянет необъяснимым желанием, далёким от просто сексуального. Но так страшно оступиться, перешагнуть эту черту… Чёрт… Почему вдруг стало так грустно? Ким яростно сдувает спавшие на лицо кудри, закусывает губу изнутри и отворачивается, скрывая проступающие эмоции. Не стоит никому портить наладившееся настроение и такой трогательный момент. Только Хосоку хочется то ли вцепиться в горло, чтобы придушить немного, что разворошил такие чувства, то ли в губы, чтобы заставить того замолчать и утолить обоюдное желание этого… Блядство. Хосок бросает взгляд в коридор. Видит, что Чонгук и Чимин о чём-то спорят, не слышит, ясное дело, ни слова, потому что те упрямо шепчутся между собой, но может догадаться, что Гук уговаривает Пака пойти поесть, а тот наотрез отказывается. В конце концов, они приходят к соглашению, что Чимин просто посидит со всеми за столом, а Чон, судя по его решительному лицу, не теряет надежды его покормить. Хосок улыбается, хлопая рядом с собой, чтобы Чимин сел рядом. Попробует его накормить как-нибудь, даже если это чревато тем, что ему откусят руку. — Печенье обалденное, — вспоминает он, — с кофе на завтрак пошло на ура. Может, с Тэ скооперируетесь и откроете производство тортов и десертов ручной работы? Нынче модно, с какой-нибудь ПП-шной линейкой, — смеётся, а в голове уже бизнес-план простроил по реализации. Чимин на это только фыркает, но позволяет Хосоку и дальше нести всякую чушь, чтобы заполнить тишину за столом и разрядить обстановку. Как-то очень быстро забывается не только о ночи, но и об утре. В какой-то момент Пак снова чувствует усталость — больше физическую. Пользуется тем, что Чонгук к нему сел практически вплотную, поэтому ему нужно лишь немного наклониться в бок, чтобы прислониться к его плечу и положить сверху голову. Хосок мысленно вздыхает: да, в этот раз покормить Пака не выйдет, он явно даже еду пережевывать не в состоянии, но ничего, впереди ещё весь день. — Вам помочь чем? — вопрос больше адресован Чонгуку. — С собакой гулять не проси, я пас. Меня радует, что она меня до сих пор не сожрала, но, пожалуй, я и дальше буду любоваться ей издалека. — Бам выгулян, можно сказать, до завтра, но вечером я выведу его сам. Всё в порядке, не беспокойся. Мы справимся. Вы и так много сделали для нас, — бережно обнимает Чимина за талию, придерживая, стараясь не шевелиться больше, чтобы его голова случайно не соскользнула. — Если вдруг что, я позвоню, — говорит Гук. Но честно говоря, у Чонгука к Хосоку действительно есть одна просьба, которую он не будет озвучивать при Чимине: потом возьмёт у Пака номер его друга и напишет, а может и позвонит, когда Чимин уснёт. И Чимин засыпает раньше, чем они заканчивают этот поздний завтрак или, скорее, уже обед. Гук это понимает, когда хочет встать из-за стола, чтобы помочь собрать грязные тарелки, а Пак не реагирует на своё имя, продолжая лежать у него на плече с закрытыми глазами, пригревшись под боком. Хосок улыбается, максимально тихо помогает Тэхёну с тарелками, загружая их в посудомойку после того, как Тэ их сполоснёт в раковине. В какой-то момент он проводит рукой по его спине, чуть ниже лопаток — мягко, дружественно, выражая свою благодарность за то, что Ким делает, за его помощь, желая его поддержать, потому что он может этого не видеть, но чувствует, что тот расстроен. И, не опасайся он вызвать не ту реакцию, он бы давно нежно погладил его по волосам, может быть, даже привлёк к себе, чтобы просто обнять — как его друг, не как альфа, который к нему неровно дышит. Хосок своего интереса и не скрывает, но настойчиво давить, брать нахрапом, измором — это не про него. Когда Тэхён для себя решит, чего он хочет, когда Хосок это почувствует, тогда он сможет показать свою заинтересованность и проявить инициативу. С его стороны всё более чем очевидно и определённо, осталось только дождаться, когда Тэ, как и его печенье, дойдёт сам до нужной кондиции. А до тех пор Хоби совершенно не против простого общения, как с приятным и хорошим человеком, не омегой даже, и готов бескорыстно помогать, о чём бы его ни попросили. — Наверное, нам пора уже, — говорит он тихо. Чимин не просыпается, даже когда Чонгук осторожно поднимает его на руки со стула, чтобы отнести обратно в спальню. — Ты звони, если что, не стесняйся, — он чуть похлопывает Гука по плечу. — Оставь мне свой номер, — просит Чон, взглядом кивнув на оставшийся на крае стола телефон, прежде чем уходит с кухни. — Конечно, — Хосок берёт телефон, забивает свой номер, скинув себе тоже звонок, чтобы знать, кто ему звонит или напишет, и возвращает своё внимание Тэхёну. — Подбросить тебя до дома? Тэ смотрит на свои мокрые руки, стряхивает с них остатки воды, вытирает полотенцем и думает над ответом. Пока Хосок не затронул такую тему, пока не коснулся того запретного внутри, всё было так хорошо и беззаботно. Было неплохо с ним общаться, хоть это и было так недолго, шутить и подтрунивать над ним немного, просто потому что у Кима такой характер, тут уж ничего не поделаешь. Но сейчас он задумывается над каждым своим действием, связанным с этим альфой. Ведь если ничего не выйдет, а Ким позволит себе в него влюбиться… Чёрт… Но то тёплое ощущение от чужой ладони на спине, которое до сих ощущается фантомным прикосновением, совсем не похоже на то, к чему Тэхён привык. Его редко касаются с таким трепетом и нежностью, не намекая ни на что большее. Наверное, так может только Чонгук, но он друг и всегда им был. Либо же Киму просто всегда было удобнее находить каких-то ублюдков, чтобы было проще потом оправдывать свои и чужие поступки, то, почему ничего так и не сложилось. Чёрт бы побрал всю эту сладкую, любовную муть. Можно же без неё жить, не умирается. Но, бляха-муха, как же хочется… — Подбрось, — наконец отвечает Тэ, обернувшись на Хосока. И смотрит так, словно соглашается не на какой-то обычный вежливый, дружеский жест, а на что-то большее, давая себе право попробовать — вдруг из этого что-то да выйдет?! — Может, сперва прогуляемся? Кофе хочется… и мороженого, — говорит Тэхён. Почему-то в такие моменты всегда хочется мороженого, особенно в холодную погоду. Хосок вскидывает брови в приятном удивлении, а потом смеётся. — Я только за, обожаю брать чёрный кофе без всего и по ложечке в нём мочить пломбир… Я тут видел по дороге симпатичную кафешечку, уверен, там будет то, что ты хочешь. Звучит немного двусмысленно, потому что отчего-то Хосоку кажется, что не мороженого Тэхён на самом деле хочет, но почему бы не начать с него? — М-м-м… кофе гляссе, — улыбчиво произносит кудрявый. — А я люблю заливать шарик ванильного горячим эспрессо. Иногда это вкусно с миндальным сиропом, и во всё это вкусно макать итальянское бискотти, — блаженно прикрывая глаза, вспоминает Тэхён. Но их взаимный обмен любимыми вкусностями прерывает Чонгук, вошедший на кухню так тихо, что его не сразу заметили. — Хоби, — осторожно начинает тот, хлопнув старшего по плечу, с трудом возвращая себе его внимание, потому что Хосок только Тэхёна перед собой видит. — У меня к тебе есть просьба… Гук планировал поговорить об этом по телефону, когда Чимин уснёт, но тот уснул куда раньше, чем Чонгук рассчитывал, а Хосок и Тэхён ещё не успели уйти. Всё складывается ещё удачней: можно поговорить с глазу на глаз и сразу получить ответ, а не ждать. — Я хочу, чтобы Чимин прошел обследование у врача, но тот наотрез отказался ехать в больницу или вызывать кого-то на дом. Не могу его уговорить, не хочу, чтобы он снова злился, но я беспокоюсь о нём. Заживляющая мазь не всемогущая, в конце концов, — тяжело вздыхает Чонгук, глядя на Хосока встревоженным взглядом. — Я понимаю причину, по которой он отказывается, но это не повод пускать всё на самотёк, так нельзя. Может, какого-то частного врача? — спрашивает и очень надеется, что Хоби сможет ему помочь. — Деньги не проблема, я заплачу, лишь бы он прошел полный осмотр, — быстро добавляет Гук, пока Хосок хмурится и теряется в размышлениях. Тот напряжённо молчит, обдумывая варианты. Хотя их не так много: искать частную клинику, где приёмы ведутся анонимно, чтобы избежать ненужной шумихи и привлечения полиции. — Я решу этот вопрос, — кивает он серьёзно. — Но даже если врача удастся вызвать на дом, тебе всё равно придётся уговорить Чимина пройти обследование, иначе, если это будет принудительно, когда ты его тупо перед фактом поставишь, открыв дверь врачу, он тебе этого не простит. Это я точно могу сказать, а вот как его уговорить… — ведёт растерянно рукой по волосам, думая, как ему Чону помочь. Слишком деликатный вопрос — Хосок в него попросту не имеет права лезть. Он может поставить вопрос с точки зрения здоровья, но ответ получит однозначный: если бы было что серьёзное, уже сказались бы последствия, а значит, пустяк, и Хосок зря волнуется на пустом месте, раздувая из мухи слона. — В голову приходит только вариант, что чем дольше он будет тянуть, тем больше осложнений может возникнуть и тем дольше будет восстанавливаться. И не сможет перед Инсоном в таком виде показаться, да и в перспективе… — он бросает осторожный, проверяющий взгляд на Чонгука, отдавая себе отчёт, что вот сейчас прям конкретно влезает в чужую личную жизнь, которая его не касается. — Я знаю, что он хочет ещё одного ребёнка. В его интересах о себе позаботиться, особенно сейчас. Гук сперва не задумывается о последних словах старшего, раздумывая над тем, что Чимина придётся уговаривать, как к нему подступиться, с чего начать этот нелёгкий разговор. А потом до него доходит и сама суть. Он этого от Чимина хочет однозначно. Хотел и был готов к этому ещё тогда, в первую их совместную течку Пака, когда тот сам выбрал встать с ним в замок, не дав Чону оборвать всё раньше времени — и не допустить этого Гук собирался лишь из мыслей о том, что тогда было не время, всё сложно и не кстати. А сейчас… Останавливает лишь то, что Чонгук теперь вообще не знает, когда они к этому смогут с Чимином прийти. Захочет ли тот ребёнка сейчас, после всего, что произошло. И захочет ли он его от Гука. А вот в себе Чон не сомневается ни капли, но заявлять Паку о том, что он хочет с ним семью и совместных детей, он боится. Боится снова показаться эгоистом, что ему так хочется и поэтому он заставляет его пойти к врачу, чтобы в будущем осуществить своё желание и потребность. — Не знаю, захочет ли он после всего случившегося… — как-то мрачно и опечаленно говорит Гук. — Но я попробую поговорить с ним об этом. — Чего это не захочет? — начинает было негодовать Хосок, а потом умолкает, понимая, что Чон имеет в виду не столько отдалённую перспективу, сколько ближайшее будущее. Для того, чтобы ребёнок появился, его нужно зачать, а с этим могут возникнуть сложности: внешние повреждения на Паке ещё можно как-то оценить, а вот что касается психологической травмы и посттравматического синдрома… Тут только время покажет, насколько всё плохо. — Так или иначе, — бодро перескакивает Хосок, чтобы не нагнетать ситуацию ещё больше своими тревожными мыслями, — я найду хорошего врача, отпишусь тебе по результатам. А вы уже между собой решите. Если совсем рогом упрётся, я что-нибудь придумаю. Хосок ободряюще Чонгуку улыбается. Потрепал бы его по волосам, чтобы взбодрить хоть немного, но сдерживает себя. Конечно, они через многое уже вместе прошли, но близкими друзьями их это не делает, чтобы он вот так руки распускал, вторгаясь в чужое интимное пространство. Чонгук провожает их с Тэхёном к дверям. Хосок с Гуком всё-таки обнимается, похлопывая его по спине — мог бы руку пожать, но боится сделать ему больно. — Я на связи в любое время, даже ночью, — говорит он и машет ему рукой на прощание, уже выйдя за дверь. Даёт возможность Тэхёну и Гуку попрощаться, не отсвечивая, и идёт к лифтам, чтобы вызвать кабину. Проводив друзей, Чонгук тихонько заглядывает в спальню, убедившись, что Чимин ещё спит, и решает заняться домашними делами, постирать свою заляпанную кровью одежду. Остатки водолазки Чимина и его штаны он сразу выкидывает — даже не будет пытаться их отстирать, да и Паку ни к чему иметь зрительные триггеры. Чон хочет стереть любые напоминания о той ночи. Жаль, что от воспоминаний нельзя также легко избавиться, просто затолкав их в мусорные пакеты и выбросив в общий мусоропровод. Чимин просыпается только к вечеру. Ужасно разбитый — лучше бы днём не спал. Но сон помогает его телу быстрей восстанавливаться. Очередная проверка своего отражения в зеркале в ванной подтверждает, что понемногу с лица начинает спадать отёк, хотя фиолетовые синяки, желтея по краям, выглядят более устрашающе. Ну, не был красавцем — нечего и переживать. Он приходит на кухню, где его ждёт Чонгук. Он приготовил ему рисовую кашу — Чимин спросонья, едва глаза разлепив, всё-таки согласился съесть хоть что-то, больше для успокоения Гука, ясное дело, потому что самому есть всё еще не хочется. Чон отодвигает ему стул, уже накрыв на стол, но вместо того, чтобы подойти и сесть, Пак обходит стул и обнимает самого Чонгука. Прижимается к нему максимально плотно, бёдрами к бёдрам, поставив ногу между его, и пристраивает голову на плече. — Ты ведь ляжешь со мной? — глухо спрашивает он. Почему-то ему кажется, что Чонгук собирается себе постелить на диване, и если Чимин сам его в кровать не пригласит, тот не осмелится в собственную спальню зайти без разрешения. Чон обнимает Пака в ответ, сжимая не так сильно, скорее бережно, опершись поясницей о столешницу. Целует в волосы и тихо выдыхает. — Лягу, — только и говорит в ответ. И он действительно думал о том, что сегодня или ещё на пару ночей переедет в гостиную на диван, чтобы дать Чимину время на восстановление, не тревожить и не напрягать собой. Он ни о чём интимнее обнимашек и не думает, но ему казалось, что для Пака и этого будет уже слишком. Сейчас одно малейшее неправильное движение — и может случиться что-то ужасное. Провоцировать или проверять Чиминову психику не хочется. Но раз он спрашивает об этом сам, значит, всё в порядке. Минус одно переживание. Чонгук всё-таки усаживает Чимина на стул и садится перед ним с намерением покормить его. И нет, не потому, что Пак сам не может — не инвалид, в конце концов, — а просто потому что Чону так хочется. Он не собирается запихивать эту жалкую кашу в Чимина насильно или заставлять доедать до конца, как ребёнка, — и пары ложек, на самом деле, будет достаточно, чтобы Пак хотя бы язву желудка не заработал. — Я могу тебя покормить? — с мягкой улыбкой спрашивает Гук. — Только не рычи, я знаю, что ты в состоянии поесть сам, но… Могу я позаботиться о тебе? Съешь сколько сможешь… — Я часто на тебя рычу? — виновато спрашивает Чимин, допуская, что может этого не замечать. Голова соображает плохо, чтобы попытаться вспомнить хотя бы самую последнюю ситуацию, когда Чону от него досталось. Почему-то вспоминается только Хосок, которого иногда придушить хочется так же сильно, как обнять до хруста костей. Пак ничего не возражает против того, чтобы Чонгук покормил его с рук. Он чуть наклоняется навстречу его руке, открывая рот — губы уже так сильно не болят, а вот скула ноет, но терпимо. Хорошо, что кашу жевать не надо, можно просто проглотить. — Ты часто бываешь колючим, когда дело касается заботы, — спокойно отвечает Чон. — Но ведь не всегда же люди заботятся только потому, что кто-то не в состоянии сам. Иногда нам просто этого хочется. Хочется сделать приятно, — набирает вторую ложку каши. — А иногда мы сильно переживаем и хочется быть уверенным, что всё действительно в порядке, — Чонгук подбирается к щекотливой теме, начиная издалека, рискнув начать этот разговор сейчас, когда Чимин относительно сговорчив. — Прости, — Чимин мягко гладит предплечье руки Гука, которой он придерживает тарелку, — я не хотел быть с тобой колючим. Наверное, за эти годы у меня это просто вошло в привычку… — он умолкает, задумываясь о том, что раньше, наверное, было даже хуже. Сначала он считал себя всесильным альфой, у которого не может быть слабостей, а потому и помощь ему не требуется и, тем более, чья-то забота — это он должен всем помогать и о других заботиться. А потом пришлось буквально заново учиться жить в своём новом теле, будучи омегой. И до появления Юнги Паку это давалось из рук вон плохо. Только с ним он узнал, что, оказывается, не всегда нужно быть сильным, что любовь не нужно заслуживать, что не стыдно просить о помощи, если тяжело, и признаваться в своих слабостях — тебя всё равно примут таким, поддержат, что бы ни случилось, что это на самом деле приятно, когда о тебе заботятся… — Если я вдруг снова начну на тебя рычать, скажи мне об этом, ладно? — просит Пак. Он будет стараться вести себя иначе, отслеживать свои старые реакции, понимать, в какие моменты он их неосознанно выдает. Он делает это не специально, но это не отменяет того, что Чонгука это задевает. Чимину этого совсем не хочется. Он ест ещё одну ложку каши. Уже даже не третью и не четвёртую. Не знает, то ли у Гука руки волшебные, что он не только вкусно приготовил рис, но и кормит его теперь, то ли это его мозг отказывался есть, а тело очень этого хотело и теперь не может остановиться. — Мин-а… — Чонгук набирает в лёгкие воздуха. — Обещай, что не будешь злиться и выслушаешь меня спокойно, — просит, глядя на Пака своими огромными, бездонными, тёмными глазами, которые блестят в полумраке квартиры, отражая свет кухонного освещения по периметру рабочей зоны. Он откладывает ложку в тарелку — Чимин на удивление съел почти половину, — отодвигает подальше, а потом мягко берёт Чиминову ладонь в свою, поглаживая тыльную сторону большим пальцем. — Пожалуйста, пройди обследование у врача, — наконец озвучивает свою просьбу. — Я найду частную клинику, я попросил Хосока мне помочь в поисках. Всё будет без лишнего шума, анонимно, как ты того хочешь, — старается быстро всё объяснить, пока Чимин не взорвался. В иной ситуации можно было бы сказать, что Чонгук лезет не в своё дело и переходит границу, но сейчас всё не так. Чимин отныне его омега, а Гук его альфа, и то, что Чон тревожится за здоровье своего любимого человека, вполне естественно и само собой разумеется. А потому Чонгук сейчас имеет на это право — просить о таком. И весь вопрос остаётся в том, готов ли Чимин принять это? Найти компромисс и прийти к обоюдному решению, которое устроит обоих? Потому что Чон этим сейчас и занимается — ищет вариант, который не вызовет у Пака защитную агрессию, а подтолкнёт к разумному решению. Когда Гук только начал, попросив его не давать сразу отказ, а выслушать себя, Чимин уже знал, что он собирается ему сказать. Но не прервал его, позволив продолжить, решив выслушать до конца. Он знает, что решение за ним — никто силой его ни к какому врачу не потащит. И если бы это были просто побои, Пак бы и сопротивляться не стал. Но… он словил тот самый стресс жертвы изнасилования, когда она не только считает себя виноватой в случившемся, но ещё и стыдится этого. Головой Чимин всё понимает. Но справиться с животной паникой, которую вызывает одна только мысль, что кто-то посторонний узнает о случившемся, даже врач, он не может. Ещё даже не происходит ничего, они с Чонгуком только говорят об этом, а у него уже сердце колотится, холодеют руки и сосёт под ложечкой. — Я… — он с трудом может говорить, не контролируя учащённое дыхание, и резко сжимает пальцы Чона, неосознанно, совсем забыв о том, что делает ему больно из-за его ран. — Я… не могу… — резко выдыхает он. — Я не смогу, — даже не замечает, в какой момент его начинает трясти. — Эй, тише-тише, — Гук не обращает внимание на болезненные ощущения, только сжимает второй рукой крепче Чиминову ладонь. — Всё в порядке, успокойся, я рядом, — притягивает Чимина к себе, обнимая, высвободив ладонь из почти что мёртвой хватки. Чон гладит Пака по плечу, прижав его голову к своей груди. Чувствует, как того колотит. Он знал, что это будет трудно, но совсем не ждал именно такой реакции. Всё ещё хуже, чем он себе представлял. И сейчас уже даже не в том, что об этом кто-то узнает и будет задавать вопросы, которые повлекут за собой дерьмовые последствия и уголовную ответственность Юнги. Чонгук больше не хочет просить об этом Чимина, но и просто оставить это он тоже не может: слишком боится за здоровье Пака. И теперь за психологическое даже больше… — Всё-всё, тшш… — всё гладит и гладит, захватывая и голову, прочёсывая пальцами светлые пряди. — Я просто волнуюсь, прости меня, — начинает на автомате покачиваться в обнимку с Паком. Гук не представляет, как Чимину помочь, как успокоить, как убедить, что уже всё хорошо, он в безопасности, его окружают только любящие и волнующиеся за него люди, что больше такого никогда не повторится. Не знает, как избавить его от этих ужасных воспоминаний. — Мне страшно за тебя, Мин-а… Очень. Я лишь хочу, чтобы у тебя было всё хорошо, чтобы ты был здоров. Даже если кажется, что всё в порядке, вдруг это может быть не так? А потом всё станет ещё хуже… — Чон говорит как есть. Просто говорит, что чувствует, не пытаясь переубедить Чимина. — Ты мне нужен, Чимин-а… и Инсону, и Хосоку… и даже Тэхёну — он от тебя без ума, — прыскает смешком в конце, сбивая желание расплакаться. Чимин в ответ только медленно, шумно выдыхает. Запах Чонгука, его голос, его объятия помогают ему отпустить ситуацию — и на уровне тела его тоже отпускает. Но он продолжает сидеть так же, обдумывая услышанное. Он понимает переживания Гука и отчасти сам их разделяет. Он не хочет, чтобы вся эта ситуация преследовала его бесконечно долго и отравляла каждый новый день. Ему нужно с этим всем разобраться. И самое простое и в то же время сложное, что он может сделать, — это встретиться со своими страхами лицом к лицу, изменив свое отношение к случившемуся. — Хорошо, — глухо произносит он, — я пройду осмотр. Но ты… ты должен быть рядом. Ты нужен мне рядом. Он даже от Чонгука отстраниться не может: ему кажется, его моментально снова накроет и он потеряется в своих мыслях и ощущениях. Он не знает, разрешат ли Гуку присутствовать, но без него Пак сразу откажется — ни с каким врачом один на один он не останется, даже если тот будет добродушной женщиной в возрасте, ещё и омегой. У Чимина нет страха повторного изнасилования, у него размножились совсем другие тараканы, а он даже не успел заметить как и когда. Слишком долго спал. Надо прекращать киснуть и уже начинать что-то делать. — Буду! Конечно, буду. Обязательно, — Чонгук сжимает Пака крепче в объятиях и уже готов расплакаться, но от облегчения, что тот согласился. — Спасибо… — тихо, в самые волосы. Прижимается губами к макушке и, глубоко вдохнув, тяжело выдыхает. Они сидят так ещё пару минут, Чонгук не выпускает Чимина из объятий, гладит и целует, то в макушку, то в лоб, то в висок — куда может дотянуться из такого положения. Пак приподнимает лицо, чтобы посмотреть на Гука, улыбнуться ему, но тот ловит момент и коротко целует сперва в нос, а потом и в губы, задерживаясь на них чуть дольше, но не углубляет поцелуй, не давит, всё ещё боится повредить не полностью зажившие ранки. — Идём в кровать, — мягко и чуть хрипло говорит Чон. — Хочешь, посмотрим что-то, если спать не хочется?! — спрашивает и тут же подхватывает Чимина под коленками, подтягивая и поднимая на руки. — Чего изволите, Ваше Высочество? — немного шутит, улыбаясь, пытаясь отвлечь Пака и хоть чуточку поднять ему настроение. — Давай лучше на диване, — Чимин обнимает Гука за шею, чтобы ему было удобнее, и уже даже не морщится. На самом деле, больше всего болит у него шея, даже руку поднимать больно. — Не могу уже лежать, кости ломит, — он трется носом о линию волос рядом с виском Чона. Хорошо бы на диване, но не слезая с его рук. — Мне нужно маме позвонить… — вспоминает, и голос звучит удручённо, потому что к разговору с ней он не готов совершенно. Но ему нужно поговорить и с Инсоном, убедиться, что тот в порядке, а со школой он решит всё уже в понедельник, может быть, даже сходит туда лично, а не по телефону. — Принесешь, пожалуйста? Паку приходится Чона отпустить, когда тот сажает его на диван и вынужден вернуться на кухню за его телефоном, всё ещё стоящим на зарядке. Пока Чонгук ушёл, Чимин пробует подобрать под себя ноги, чтобы сесть удобней, и сосредоточиться, но его отвлекает Бам, который, тут же запрыгнув на диван рядом, положил голову ему на колени и бодает его под руку, требуя, чтобы его погладили. — На две секунды отошёл, — цокает языком Чонгук, когда возвращается и обнаруживает, что его законное место рядом с его омегой уже занято этим бесстыжим кобелём, который на диван уже без разрешения залезает. Ладно, он займётся его воспитанием, но позже. Чимин с улыбкой забирает у Гука свой телефон, поблагодарив его кивком головы, и тянет его за руку к себе — чуть сдвигается, вынуждая и Бама подвинуться, чтобы освободить Чону место у подлокотника с другой стороны. Тесно, но Пак не жалуется — наоборот, ему нравится, что можно к Чонгуку снова прижаться и устроить гудящий от пересыпа затылок на его плече. Пока Гук перещёлкивает каналы, выключив звук, ищет что-нибудь интересное из текущих телепередач, уже лезет в онлайн кинотеатр, Чимин всё никак не может себя заставить набрать маме. Но потом набирает воздуха побольше, как перед прыжком в воду, понимая, что перед смертью всё равно не надышишься, и звонит ей. Та берёт трубку почти сразу: ещё бы! После его смс с чужого номера рано утром было бы странно, если бы она не дежурила ежесекундно у телефона. И Пак благодарен ей за то, что она выполнила его просьбу, не стала названивать Чонгуку, ему или Юнги. Почему-то он уверен, что Мину она не звонила. — Мин-а, что случилось? — с ходу спрашивает она, и в её голосе только тревога и беспокойство. Если бы не горячий и твёрдый Чонгук под спиной и ещё более горячий Бам, уснувший у него на коленях, Чимин бы, наверное, не смог не то что спокойно ответить, а вообще ни звука из себя выдавить: — Я ушёл от Юнги, — сообщает он насколько обыденно, словно это не трагедия, не катастрофа. В понимании матери, как раз она. — Что значит ты ушёл от него?! — Мы расстались, — Пак не знает, как ещё это перефразировать, чтобы вопросов больше не осталось, но понятное дело, что они будут — и их станет ещё больше по мере осознания, что он сейчас не шутит. — Я всё расскажу и объясню при личной встрече, это не телефонный разговор. Но Сон-и пока нельзя возвращаться домой, мы должны со всем разобраться между собой. — Мин-а… — У мамы проходит первый шок, она собирается с мыслями и ожидаемо пытается его отговорить: — Пожалуйста, не принимай решение сгоряча. Если вы поссорились, вы обязательно помиритесь. Дай ему ещё один шанс… — Нет, — отрезает Чимин резче, чем он хотел бы, и мама умолкает. По тону его голоса сразу понимает: — Мин-а… Что случилось? — спрашивает тихо, осторожно, очень надеясь, что её сын ей доверится. Но Пак один раз уже обжёгся и во второй на те же грабли наступать не собирается. В прошлый ему сказали, что ничего страшного, что Юнги ему изменил, стерпи, всё забудется и снова слюбится. Он не хочет слышать от своей матери, что и в этой ситуации ему следует подумать о своей репутации, о статусе, о ребёнке, что это было недоразумением, что Юнги, конечно же, не хотел его насиловать, что он заслуживает ещё одного шанса, что всё наладится, не убил же его Мин, верно? А остальное заживёт. Пак точно знает: если услышит это от своей матери, не заговорит с ней больше до конца её дней. — Я расскажу, когда приеду забрать Инсона, — говорит он устало. — Он рядом? Ты можешь дать ему трубку? — Они с дедушкой уехали гулять. Как только вернутся, я обязательно ему дам тебе перезвонить. — Хорошо. Мама пытается снова вернуться к теме, которая её волнует, Чимин сдержанно повторяет одно и то же, что ничего ей по телефону говорить не будет, и на этом разговор заканчивается. — Боже… — Чимин откидывает голову назад и закрывает глаза. Чонгук, вероятно, что-то слышал, он сидел слишком близко, чтобы не услышать, но Паку всё равно: ему скрывать нечего. И он уже решил, что за Инсоном поедет не один, а с Чонгуком. Разрешит ему остаться в машине, если тот не захочет знакомиться с его родителями по какой-то причине. И скрывать правду от мамы и отца Пак тоже не станет — скажет всё, как есть, а они пусть уже сами делают выводы. Но в их же интересах если не поддержать его, на что он особо и не рассчитывает, то уж точно не оспаривать принятое им решение расторгнуть брак — если попробуют хоть что-то сказать, больше Чимина на пороге своего дома никогда не увидят. На самом деле, Чонгук ничего, кроме ответов самого Чимина, не слышал: не вслушивался в чужой разговор, это не его дело. Но по ситуации и так несложно догадаться, что мать Пака всё пыталась выведать, что же произошло. И Чон не знает, осмелится ли Чимин рассказать родителям, что на самом деле случилось, но поддержит любое его решение. Для Гука самое главное, что Чимин рядом, а что важнее — тот согласился на врача. Всё остальное уже не так важно. И, наверное, Чону бы хотелось познакомиться с родителями Чимина, представиться как следует, но, вероятно, в данной ситуации это может быть несколько неуместно: ему бы не хотелось производить первое впечатление как того, кто разрушил Чиминову семью, увёл того у любящего мужа, даже если отчасти это так и есть… Но только отчасти. Но в одном Чонгук почему-то уверен на все сто: Пак не пойдёт на поводу у семьи, если та категорически воспротивится Гуку и не примет его. Чимин взрослый человек, чтобы принимать взвешенные решения в своей жизни, а в остальном Чонгук даст ему всё, что ему будет нужно. Если Пак захочет, может даже не работать — Чон зарабатывает достаточно, чтобы обеспечить Чимина и Инсона всем, что им необходимо… Это если смотреть на ситуацию с финансовой точки зрения. — Иди сюда, — Гук притягивает к себе Чимина обратно, укладывая того себе на грудь. Обнимает за плечи и включает какой-то фильм с высоким рейтингом и хорошими отзывами: посмотрел, пока Пак говорил по телефону. И Чимин с благодарностью и удовольствием уютно устраивается в объятиях Гука, расслабляясь окончательно, когда все дурные и тревожные мысли исчезают из головы, занятой теперь приятными ощущениями от чужой близости и интересно закручивающимся сюжетом фильма. Он не думает о том, что будет завтра или в ближайшие дни. Знает, что справится со всем, что не сольётся в самый ответственный момент, потому что Чонгук будет рядом.