~9~
7 марта 2023 г., 08:00
У Чимина снова это чёртово дежавю.
Утро. Он сидит на кухне один и смотрит на упаковку подавителей в своих руках. В этот раз она запечатана, и открывать её он не спешит.
Он знает, что не беременный — проверил на днях по УЗИ, когда был на осмотре. И это было ожидаемо и вполне прогнозируемо: после шести лет на подавителях шансы на зачатие были практически равны нулю. В какой-то мере Пак расстроен, потому что он и правда хочет ребёнка от Чонгука, но, с другой стороны, он знает, что тогда было не время, что беременность только ещё больше бы всё усугубила, а учитывая, какой стресс он пережил за эти три месяца, стопроцентно закончилась бы отторжением плода и угрозой для его собственной жизни. Но вот о чём он в самом деле переживает, так это о том, что цикл подходит к концу. А это значит, что завтра-послезавтра должна начаться течка. И самое время пить подавители.
Но впервые за шесть лет Пак колеблется.
Помнит, как Чонгук к этому относится, понимает, что тот будет против — и в этот раз не безосновательно, вероятно, категорично, и ссоры будет не избежать. Чимин не хочет ругаться с ним. Но правда не знает, что ему делать.
Когда они съехались месяц назад, перебравшись в квартиру Гука, Пак сказал ему честно и прямо: «мне нужно время». И этот месяц, хоть они и спали каждую ночь в одной кровати, Чон не сделал ни единой попытки нарушить своё обещание. Он обнимал Пака, когда тот позволял ему или сам напрашивался на ласку, но все прикосновения Чона были максимально тактичными и бережными. В отличие от поцелуев, становящихся с каждым разом, кажется, всё более пылкими, долгими и несдержанными — будто это единственный способ для них обоих хоть как-то сбросить растущее напряжение и сексуальную неудовлетворённость. И пару раз, когда они увлекались друг другом, Чимин почти решался — но только почти. Понимал, что правда не готов. И как бы сильно он Гука ни хотел, как бы однозначно ни реагировало его тело, его разум не был готов прожить этот опыт.
Пак боится, что не справится со своими переживаниями, что оттолкнёт Чона, напугает его, сделает ему больно, что вовсе не сможет его после подпустить к себе снова. Чимин знает, что ему нужно просто через это пройти, как бы страшно ни было. И течка… Течка могла бы ему помочь. Но чтобы на это решиться, нужна смелость, ведь обратно уже дороги не будет. Чимину придётся сразу Чонгуку отдаться, потому что иначе режущая боль его доконает: он уверен, что легче, чем в прошлый раз, когда течка накрыла его впервые за шесть лет, не будет. Врач, к которому он на неделе ездил за подавителями, после осмотра деликатно сообщил, что нормальные функции нарушены и их восстановление займёт какое-то время, так что лучший вариант, чтобы не наносить ещё больше вреда организму, если у Чимина есть постоянный партнёр, решать вопрос естественным путём через вязку. К концу года, вполне вероятно, а может и раньше, он сможет вернуться в нормальное состояние, к обычным циклам, и каждая новая течка не будет заставлять его лезть на стены. И тем не менее, если детей Пак не планирует, лучше всё же предохраняться — шанс небольшой, но есть, для более точных прогнозов ему нужно будет прийти на повторный приём в конце следующего цикла. И Чимин на него пойдёт. Он травил себя эти шесть лет не потому, что не хотел детей — очень хотел, но не от Юнги. А теперь, когда в его жизни появился Чонгук, он хочет просто быть его омегой, так, как это и должно было быть изначально.
Чимин оставляет на барной стойке упаковку капсул. Занимается домашними делами, готовит вкусный ужин для своих любимых мужчин, периодически гладит и подкармливает собачьим печеньем Бама, который, просыпаясь от аппетитных запахов или его перемещений по квартире, иногда ходит за ним по пятам. Но глаза Пака то и дело слетают на упаковку подавителей. Если он хочет избежать серьёзных последствий, с которыми столкнулся в прошлый раз, лучше ему определиться до вечера. Но, чёрт, как же сложно. И ещё сложнее из-за того, что Чонгук, кажется, боится их близости не меньше, чем сам Пак. Они к этой теме с того вечера, как договорились не доходить до секса, больше не возвращались, но слова и не нужны: Чимин чувствует, ощущает, видит, как Чон тщательно выверяет каждое своё движение, словно боится оступиться, слишком сильно надавить, причинить Паку психологический дискомфорт, поставить его в неудобное положение, когда ему придётся Гуку отказывать и оправдываться за это. А если Чон тоже не готов? Если он Чимину откажет, если не сможет вот так сразу провести с ним эту течку? Ладно, Чимин от этого не умрёт: выпьет подавители позже, помучается немного от боли, перетерпит. В конце концов, Чонгук терпит так долго — и Пак думает в первую очередь о нём, а не о себе.
Он ждёт, когда Гук вернётся домой. Инсон сегодня с Юнги, он обещал привезти его не позже десяти, потому что завтра ему в школу, и клятвенно заверил, что уроки они обязательно все сделают.
Как это ни парадоксально, но Мин после развода стал больше времени проводить с сыном и меньше на работе. Несколько раз в неделю он забирает Инсона после школы или дополнительных занятий, они вместе выбираются в какие-нибудь интересные места или где-нибудь вкусно едят — восторгу Инсона, который раньше отца только поздними вечерами видел и иногда на выходных, нет предела. Он взахлёб рассказывает о каждой их встрече, о том, что у отца в новом доме стоит огромный чёрный рояль и что он учит Инсона на нём играть. Чимин с улыбкой слушает детские излияния. И с одной стороны, он рад тому, что Инсон счастлив. С другой, он бы предпочёл, чтобы так было всегда, с самого начала, чтобы всё не закончилось трагедией, распадом их семьи… Но даже после этого они ведь не стали друг другу чужими людьми. И если первые встречи с Юнги, когда Чимин передавал ему сына, вызывали у него сильный эмоциональный отклик, один раз даже пришлось вмешаться Чонгуку, то со временем Пак как-то смог проработать свои психологические травмы. То, как Мин поступил после того, что сделал, для Чимина всё-таки оказалось важным: Юнги сам подал на развод, признав, что нарушил условия, хотя на самом деле это сделал Пак. Мин готов был понести наказание и отказаться от всего, не столько искупая свою вину, сколько поступая по справедливости, благородно, как и всегда — и так не вяжется этот привычный образ с тем человеком, с кем Чимин встретился лицом к лицу в ту ужасную ночь…
Когда суд вынес решение в пользу Чимина и обязал Юнги выполнить все условия, Пак подал апелляцию о пересмотре. Чонгук был с Чимином не согласен, он считал, что Юнги должен заплатить — и если не тюрьма, где ему самое место, то тюрьмой должна стать его жизнь. И Пак много ночей не спал, обдумывая решение, понимая, что в его руках сейчас находится не только жизнь Юнги, но и их сына — последнее слово оставалось за Чимином. Они с Гуком много говорили об этом, не только с ним, но и с Хосоком, Чимин выслушал их мнения, которые в принципе сходились, но в итоге так и не смог Юнги в полной мере наказать.
Возможно, это была жалость: Мин и так потерял не только всё, но и себя, но он совсем не тот человек, кто это заслужил. Вероятно, это было и чувство вины: Чимин знает, что часть ответственности за случившееся всё равно лежит на нём. Эти последние семь лет брака были пыткой не только для Пака. Но это было его решение брак сохранить, а Юнги вынужденно на него согласился. Мин надеялся, что время поможет им пережить этот травматичный опыт, что Чимин сможет в итоге простить его, если он покажет ему, что раскаялся, что осознаёт свою ошибку, что хочет её исправить и сделает для этого что угодно — всё, о чём Пак его ни попросит. И он правда делал всё. Но выяснилось, что невозможно оживить то, что умерло.
Вот только, как оказалось по прошествии лет, умерло лишь для одного Чимина. Юнги все эти годы жил надеждой, продолжал любить его, так же сильно, как и раньше, страдал из-за того, что эта любовь стала безответной и вместо тепла дарила ему лишь пронизывающий холод, ощущение тоски и одиночества. Он просто не показывал этого, решив держать всё в себе, чтобы не доставлять своему возлюбленному лишних проблем. И Чимин видел лишь его маску показного равнодушия. Он думал, что Мин к нему тоже давно остыл, что он, как и Пак, старается для их ребёнка, поставив его во главе своей жизни, как сделал это Чимин. А по итогу… По итогу все эти годами копившиеся и подавляемые чувства и эмоции вырвались на свободу, как демоны из ящика Пандоры, стоило лишь случайно задеть на нём крышку.
Чимин пытался Юнги ненавидеть за то, что тот сделал с ним, уже дважды, но… так и не смог. Разве эти семь лет их брака не были похожи на корриду? Быка, которого травили, истязали годами, в которого вонзали острые копья день за днём, заставляя истекать кровью каждую невыносимо мучительную минуту своей жизни — этого быка, ослеплённого яростью и болью, в последний момент начали умолять остановиться, одуматься, пощадить. И что сделал бык? Верно, бил мучителя копытами, пока не стихли крики, пока не перестал быть слышен хруст, когда каждая кость превратилась в труху, а потом насадил безвольное, как тряпичная кукла, тело на свои рога, чтобы разорвать его на куски. Разве можно винить во всём только быка?
И поэтому Чимин внёс изменения в условия расторжения договора, смягчив приговор суда: он не лишил Юнги родительских прав, как не стал составлять никакого графика встреч его и Инсона, разрешив им видеться и проводить вместе столько времени, сколько хочется их сыну; он не стал забирать у бывшего супруга бизнес и делить имущество, сам уволился с руководящей должности, чтобы оборвать их деловые отношения — ему хватит пассивного дохода с дивидендов компании, как и алиментов, которые Юнги будет выплачивать не ему, а Инсону. Они уже открыли счёт на его имя, это будут деньги их сына, и после совершеннолетия тот сам решит, как ими распорядиться.
После суда Юнги практически на следующий день принял решение переписать свою долю в их квартире на Инсона и съехать — он собрал свои вещи за один вечер, попросил разрешения только взять несколько фоторамок с их совместными фотографиями. Чимин, конечно же, ему разрешил. Это был последний раз, когда он был в их старой квартире: с той ночи в первый раз ему пришлось вернуться, чтобы тоже собрать свои вещи и вещи Инсона, со всем остальным переездом ему помогли Хосок и Чонгук. И то, как они перетаскивали фортепиано с двадцать пятого этажа на пятнадцатый, когда ещё как назло сломался грузовой лифт, это отдельная история, о которой Чимин до сих пор любит в шутку вспоминать, журя обоих, какие они у него сильные, смелые и отчаянные идиоты, но он всё равно их любит.
Конечно же, Инсону первое время было очень тяжело. Много слёз и соплей, затяжные истерики, по ночам эти душераздирающие всхлипы «хочу к папе», он звал отца и во сне, совсем перестал есть, всем давился через силу, в школе не мог сосредоточиться, на дополнительные занятия ходить не хотел. Но вот прошёл всего месяц, и всё как-то начало немного налаживаться. Чимин отвёл сегодня Инсона в школу, после неё встретил его вместе с Юнги, который пораньше ушёл с работы — каждая лишняя секунда с сыном для него теперь на вес золота. Он отвёз Инсона на секцию по тхэквондо, даже фото прислал с занятия, на котором присутствовал, как и некоторые особо сердобольные родители. Мин теперь один из них. Даже Чимин оставался с Инсоном только первые два раза, чтобы его поддержать и помочь легче адаптироваться, а потом тот сам просил его уйти поскорей, чтобы другие мальчишки его не засмеяли, что его папа за ручку приводит, ещё и сидит с ним, словно он маленький и один остаться не может. Но против Юнги Инсон ничего не имеет. Он правда по нему скучает. И переживания сына, наверное, единственное, что Чимина беспокоит.
Хотя не единственное. Переживания Чонгука тоже. Если бы не его безусловная поддержка всё это время, Чимин не уверен, что справился бы — наверняка сломался ещё в самом начале. Но Гук давал ему так необходимое ощущение островка безопасности посреди бушующего океана, где есть твёрдая почва под ногами, где всегда тепло, комфортно, уютно. Пак знает, что Чону было не легче, чем ему. Возможно, даже сложнее, ведь ему пришлось буквально перекраивать всю свою жизнь, перестраивать свой привычный уклад, всегда быть сильным и поддерживающим, когда Чимин опускал руки и погружался в апатию — и сколько бессонных ночей Чонгук провёл с ним за долгими разговорами, за утешающими объятиями, пока Пак безудержно рыдал у него на руках.
И от Инсона Чону тоже досталось. В первую неделю, как они съехались, было особенно жёстко. Почему-то ребёнку оказалось проще выбрать крайним Гука и винить его, а не кого-то из родителей, в том, что произошло: Инсон закатывал истерики, устраивал голодные забастовки, демонстративно Чона игнорировал, избегал, не шёл на контакт — и это просто пришлось пережить. Через неделю, как только эмоции улеглись, Чимин и Чонгук с Инсоном поговорили, как взрослые со взрослым, без прикрас, давая ему выбор, ничего не навязывая, просто объяснив, почему так произошло и почему никто в этом не виноват. Инсон ещё пару дней ходил всё переваривал, а потом сдался: впервые ночью, хотя ненавидит спать один, но упрямо продолжал спать в своей комнате, лишь бы с Чоном не пересекаться, пришёл к ним в спальню и забрался в кровать. И вместо Чимина обнял Чонгука — и они опять полночи не спали, пока Инсон ревел и просил прощения, что так вёл себя, что он так больше не будет, что хён самый лучший и он его любит, правда-правда, сильно-сильно. И когда Инсон без сил отрубился, оставшиеся полночи Гук тоже не спал, потому что теперь плакал Чимин — от облегчения и усталости, наконец почувствовав, что всё самое кошмарное, тяжёлое и страшное действительно осталось позади, что они со всем справятся, что всё будет хорошо.
И следующие недели стали тому подтверждением. Они наконец высыпались по ночам. Завтракали все вместе по утрам, как настоящая семья, с Бамом, который взял себе в привычку ложиться под стол в ноги Инсона — тот использовал его, как тёплую и живую подставку для ног, гладил пса ступнями и массировал пятками, отчего тот забавно кряхтел, балдел и всё норовил перевернуться на спину, чтобы ему погладили и живот. Раньше Чонгук во время приёмов пищи Баму на кухне запрещал находиться, а тут пришлось пересмотреть свой взгляд и на привычное взаимодействие с собакой — без Бама под ногами Инсон не ест с таким аппетитом, что аж за ушами трещит.
В какие-то дни Чимин и Чонгук вдвоём провожают Инсона в школу, в какие-то — только Чимин, когда Гуку необходимо быть в определённое время на работе, несмотря на его плавающий график. Но последние выходные они наконец провели все вместе: съездили в лес и горы, как и планировали, только помимо Бама, которому задолжали эту прогулку, взяли с собой ещё и Инсона, оставшегося по итогу в не меньшем восторге, чем набегавшийся и набесившийся вдоволь пёс, отрубившийся без задних лап на сутки после; сходили в детский парк аттракционов, застали красивый фейерверк в честь праздника, наелись кучи всяких вкусных разностей. У Чимина теперь стоит на заставке телефона их совместное фото с того вечера. Когда он смотрит на него, то ощущает внутри тёплое, мягкое, тихое счастье. Для него счастье — это видеть счастливыми двух людей, которых он любит всем сердцем.
И он не устаёт повторять им об этом. Инсону каждую ночь, целуя его в лоб перед сном, и Чонгуку тоже каждую ночь, засыпая в его объятиях, и утром, едва только они открывают глаза, эти слова первое, что Гук от него слышит по пробуждении, а потом получает свой полусонный и смазанный поцелуй куда придётся, чаще в нос, иногда в губы. И иногда он успевает Чимина поймать и не дать так быстро встать с кровати и уйти, чтобы приготовить им завтрак: и Пак позволяет себе поваляться с ним несколько минут, разрешает себя потискать и зацеловать, если Гуку хочется, и только тихо смеётся в подушку, если становится совсем щекотно. Но он всегда уходит, потому что боится остаться. Боится, что Чон спросонья забудется, что Чимин сам словит жёсткие флешбеки и не сможет убедить свой паникующий мозг, что это Чонгук — и если истерика или паническая атака накроет Пака, когда Инсон ещё дома, для последнего это станет очередным ударом. Чимин не хотел, но выбирался из объятий Гука: потому что было ещё не время. А теперь оно пришло?
Сомнения, неуверенность, страхи одолевают Пака весь день, пока он не слышит звук открывающейся входной двери, пока не видит на пороге Чонгука — и решается, едва только посмотрев на него. Вообще не понимает, почему этот выбор не казался ему настолько очевидным? Это ведь Чонгук. Чонгук, которого Чимин любит так сильно и который так сильно любит Чимина в ответ. Гук никогда не причинит ему вреда, не будет обвинять его, не станет делать то, что Паку будет неприятно — он уверен в нём больше, чем в себе. И даже если Чимина сорвёт, они с этим справятся. Паку нужно только дать и себе, и Чону шанс.
Вместо Бама, словно переняв у него дурные привычки, он следует за своим альфой в ванную. Подходит и льнёт к его спине, пока Чонгук моет руки после улицы. Обхватывает поперёк живота, привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до его плеча и положить сверху подбородок. Ловит в отражении в зеркале его взгляд и отвечает улыбкой на улыбку.
— С возвращением, Гук-и, — шепчет и целует тёплыми, нежными губами в щёку. — Я ждал тебя. И скучал.
— Я больше, — с улыбкой отвечает Чон. Хочет положить свои ладони поверх Чиминовых рук на своём животе, но не может, те мокрые, а Пак практически не даёт ему двигаться, чтобы дотянуться до полотенца.
Но он поворачивает к нему голову и коротко целует в нос и в лоб, куда смог дотянуться из такого положения.
— Ты чего вдруг? — спрашивает Гук, видя, как Чимин льнёт к нему всё сильнее, трётся щекой о плечо, не выпуская из своих объятий, и не даёт Чону развернуться к себе лицом.
Пак поднимает голову и снова смотрит в зеркало, чтобы видеть глаза Чонгука, и говорит:
— Цикл закончится на днях, — озвучивает то, о чём Гук мог помнить, а мог и нет. Даже не верится, что с той ночи, когда они первый и последний раз были вместе, прошло уже три месяца… — Я не буду пить подавители, но если мне нужно выпить противозачаточные, лучше сделать это сейчас. Может быть, выберемся куда-нибудь на пару дней? Юнги с радостью возьмёт Инсона к себе с ночёвкой. Что скажешь?
Чимин не отпускает его взгляда. Не будет ни на чём настаивать, согласится с любым ответом Чонгука. Потому что если они примут решение завести малыша, оба должны быть готовы к этому, хотеть этого, понимать всю ответственность этого шага — ребёнок не собака, от которой можно избавиться, если что-то не сложится, не понравится, пойдёт не так. И если Гук к такой ответственности не готов, Чимин это поймёт и примет. У них много времени впереди, он никуда не торопится, не переживает из-за своего возраста: он в великолепной физической форме и точно знает, что в этот раз обойдётся без осложнений во время беременности. Он сможет выносить здорового малыша и через год, и через два.
Пак трётся носом о шею Чонгука, жадно вдыхая его запах, закрывая глаза от удовольствия — даже забыв, о чём спросил его и что ждёт ответа. Это всё на самом деле не так важно, как быть сейчас рядом, иметь возможность Гука обнимать и целовать, в эту очаровательную родинку на шее слева. Пак делает это с улыбкой и дурашливо мурчит. И приближение течки вообще не при чём: у него просто хорошее, чуть игривое настроение, потому что груз одной давней и нерешаемой проблемы наконец упал с его плеч, облегчив его ношу. Каждый приём подавителей был похож на маленькую смерть.
Чон так и застывает с мокрыми руками, глядя на Чимина, но не в отражении, а по-прежнему сбоку, не отворачиваясь. Он сбит с толку, потому что не ждал подобного предложения, да и вообще они не обсуждали эту тему ещё с того дня, когда Пак осмелился на врача после долгих уговоров. И хоть Чимина успокоили и заверили, что всё в порядке и в будущем он спокойно сможет иметь детей, не переживая о последствиях, Гук не был уверен, что Пак этого захочет так… скоро, как бы сильно они друг друга ни любили.
Он не выдерживает и всё-таки разворачивается к Чимину лицом. Смотрит прямо в глаза, пристально, ища в них подтверждение тому, что не ослышался.
— Ты уверен? Ты правда хочешь этого? — спрашивает, а голос подводит, срывается. Ему почему-то хочется плакать, даже только от мысли о том, что у них с Чимином будет общий ребёнок, несмотря на то что ещё ничего не произошло и вообще неизвестно, получится ли у них. В тот их первый раз они провели две ночи подряд, вставая в замок, и Чимин не забеременел, убеждая после Чона в том, что это только по причине длительного приёма подавителей, что с Гуком всё в порядке и он уверен, что более чем фертилен.
— Чего именно я хочу? — мягко улыбается Чимин. — Куда-нибудь поехать с тобой на пару дней, чтобы провести это время только вдвоём? Конечно хочу.
— И ты правда готов? — Чонгуку тревожно на этот счёт. Он боялся лишний раз как-то более откровенно касаться Чимина всё это время, потому сейчас его одолевает лёгкая паника, хоть ещё ничего и не происходит. — Мы ведь можем ещё подождать, у нас полно времени, — начинает тараторить Гук. — Я переживаю, что…
Но Чимин обрывает его, не дав договорить. Смеётся:
— Боже, Гук-и, почему у меня такое чувство, что ты воруешь мои реплики? — он поднимает одну руку, чтобы нежно погладить его по лицу. — Я сам немного переживаю из-за того, что могу как-то слишком остро среагировать, — честно признаётся он. Лучше всё сразу проговорить и обсудить, чтобы не было никаких неоправданных ожиданий и неприятных сюрпризов. — Но вспоминая, как мне в прошлый раз из-за тебя крышу сорвало… — он чуть смущённо улыбается, но глаз не отводит. — Я правда хочу тебя. Очень, — и он целует его в линию подбородка, прижимаясь мягкими, сухими губами. Не выбирает сразу губы, иначе они могут увлечься и не договорить. А Пак ещё не услышал решения Чонгука по поводу противозачаточных таблеток. Ему несложно их выпить — после стольких лет на подавителях это кажется сущим пустяком.
— Я не об этом спросил… — говорит Чон, держа себя в руках, хотя влажные ладони уже мягко лежат на чужой талии, наплевав, что ткань Чиминовой одежды намокнет. — Меня ты можешь об этом не спрашивать, я безумно хочу от тебя ребёнка и был готов к этому ещё тогда, в первый раз, всё для себя решив. Я спросил, готов ли ты к этому, хочешь ли ты сам? Я бы никогда не смел требовать от тебя этого, как бы сильно мне ни хотелось, и да, может, я дурак, но я правда парюсь насчёт этого… — как-то виновато смотрит в глаза напротив, укладывая ладонь Чимину на щёку и поглаживая большим пальцем слабый румянец, а после машинально проводит им по пухлым губам, словно бы вспоминая, как они ощущаются под пальцами. И не только видит, но и чувствует, как они растягиваются в улыбке, которая находит отражение и в тёмных глазах напротив.
— Конечно я хочу от тебя ребёнка. Мне кажется, в прошлый раз я несколько эгоистично не оставил тебе выбора, — он обвивает руками Гука за шею, льнёт к нему ближе, целует уже в уголок губ, ещё давая возможность сказать что-нибудь. — Поэтому решил спросить. Но ты помнишь, что сказал мой врач. Пока шансы забеременеть невелики. Но мы будем стараться, да? — улыбается очень хитро, по-лисьи щуря глаза, и целует Чонгука в шею, холодную после улицы, согревая его кожу своими горячими губами и дыханием.
У Чона мгновенно бегут мурашки, спускаясь по спине вниз. Он стискивает крепче губы, вобрав резко воздух, и задерживает на мгновение дыхание. Гук слишком сильно скучал по близости с Чимином, даже такой безобидной, ещё ни к чему не ведущей. И как бы сильно ни хотелось сейчас сорваться, чтобы вдоволь насладиться этим, его Чимином, он лишь шумно выдыхает, отстраняясь головой чуть назад, чтобы взглянуть на Пака, и уже томно произносит:
— Будем. Конечно будем. Очень усердно, — снова пальцем по чужим, алым и таким манящим губам. Но вот отказать себе в том, чтобы накрыть их своими, не может.
Чонгук целует нежно, без напора, всё ещё контролируя себя, чтобы в конце концов не сорвало крышу окончательно, потому что та уже начинает поскрипывать, особенно когда Чимин льнёт так близко, целует так сладко.
Пак тоже страшно скучает по их близости до дрожи в пальцах, по Чонгуку, его умелым и ласковым рукам, нежным и страстным поцелуям, не только в губы, но все его страхи до этого момента сковывали, обрывая мысли, которые едва зарождались в его голове. И эти страхи до сих пор его преследуют, но, кажется, пришло время с ними прощаться. Чимин готов. Но не прямо сейчас. Дышит уже чаще, но сам отстраняется, жадно хватая воздух ртом. Глядит Гуку в глаза и понимает, что когда-то его сердце сделало правильный выбор, влюбившись в этого альфу без спросу, окончательно и бесповоротно.
— Нас ждёт ужин на столе, он сейчас остынет, а я так старался, приготовил всё, что ты любишь, — тихо, почти дрожащим голосом, не в силах не смотреть на чужие, уже влажные губы.
И как бы сложно сейчас ни было выпустить Пака из объятий, Чон всё же разжимает руки, освобождая Чимина из своих нежных тисков. Всё понимает, считывая все сигналы во взгляде напротив.
— Идём, я как раз очень голодный, — в последний раз коротко целует Пака в губы и улыбается так тепло, по-домашнему. Сам подталкивает Чимина к выходу из ванны, уложив руку на поясницу.
— Я не сомневаюсь. Ты не представляешь, насколько я голоден, — Чимин бросает на него многообещающий, жаркий взгляд через плечо, но в самом деле идёт на кухню, а не в спальню. Ему осталось потерпеть пару дней — и тогда ничто уже его не остановит от того, чтобы Чонгука сожрать.
***
На весь день, что они проводят на горнолыжном курорте, Чимин забывает о причине, по которой они сюда приехали: вовсе не для того, чтобы покататься по снежным склонам, вкусно поужинать в ресторане и погреться у камина в снятом ими на ближайшие три дня шале. Но вот ближе к вечеру он вспоминает о том, зачем и почему они здесь, и начинает нервничать. И нет, вовсе не из-за того, что у них с Гуком может случиться секс, которого не было уже так долго, а как раз из-за того, что он может не случиться. Время идёт, признаков начала течки нет, и у Чимина никак не выходит расслабиться, выкинуть тревожные мысли из головы и просто ждать — ему хочется что-то сделать. Только что? Начать шерстить интернет в поисках каких-нибудь афродизиаков и прочей мути, которая вряд ли сработает? Если бы не УЗИ, он бы мог подумать, что этот цикл и не случится вовсе или хрен знает когда. Но врач дал точный прогноз. И задержка в два дня уже начинает дико напрягать. Чимин с беспокойством поглядывает на дверь в ванную: Чонгук ушёл мыться перед сном. Паку хватило душа после сноубординга, а вечером захотелось тупо поваляться на диване среди мягких меховых подушек, щедро накиданных повсюду. Но теперь он на месте усидеть не может, как на иголках весь. Старается успокоить себя тем, что у них есть ещё два дня и одна ночь. Он не знает, что будет делать, если течка не придёт — с ума сойдёт, наверное. Понятно, что трусливо отступать он не станет — если безболезненно вопрос решить не получится, он решит его в любом случае. Он не выдержит ждать ещё три месяца. Он всё равно Чонгука получит, потому что хочет его уже до умопомрачения, и если бы не, вероятно, совершенно безосновательные страхи, им бы даже течки ждать не пришлось. Расслабиться не получается. Чимин встаёт с дивана и начинает ходить по комнате, телевизор что-то вещает фоном, он его не смотрит и не слушает. Подходит к большому окну, выходящему на освещённые горнолыжные склоны, по которым ещё гоняют на лыжах и сноубордах самые неугомонные или только заселившиеся, дорвавшиеся до снега и активного отдыха. Обнимает себя за плечи и так глубоко уходит в свои мысли, что даже не слышит, как Чонгук выходит из ванной. Чон тоже взволнован, но не так, как Чимин. Гук прекрасно помнит, зачем они выбрались на отдых, и тревожность тоже присутствует, но он также понимает и то, что если ничего так и не случится — не беда. Они и без этого хорошо отдохнут и весело проведут их маленький совместный отпуск. Романтику никто не отменял, а что может быть романтичнее заснеженного горнолыжного курорта, где можно придумать и организовать массу всего: начиная от совместного купания в горячих источниках и заканчивая уютным ужином у приятно потрескивающего камина? Чонгук видит у окна Чимина и, не раздумывая, подходит сразу к нему. Обнимает со спины, укладывая подбородок тому на плечо. Успел соскучиться за то время, что был в ванной. — Ты чего тут стоишь? — спрашивает и зарывается носом в основание шеи, вдыхая такой любимый аромат, который давно уже стал намного ярче, как только Чимин наконец перестал принимать подавители и убивать в себе то, от чего у Гука самая настоящая зависимость. И сейчас Чону кажется, что этот лёгкий запах чуть более тягучий, насыщенный, но не придаёт этому значения, думая о Чимине и о том, что тот из-за чего-то сильно напряжён. Что могло случиться за время его отсутствия? Когда он уходил, Пак нежился среди подушек, весь такой полусонный и абсолютно расслабленный. А теперь будто в статую превратился. Чимин накрывает руки Гука своими, поглаживает его кисти и предплечья подушечками пальцев, неосознанно, машинально, но потом концентрируется на своих ощущениях, а не на красивом пейзаже за окном. Проводит по рукам Чона уже ощутимей, всеми ладонями, чуть сжимает, массируя. Почему-то успокаивается сам от этих ласк и трётся щекой о щёку Чонгука. — Красиво, — тихо говорит он, то ли имея в виду вид из окна, то ли отражение в стекле, которое заставляет Чимина улыбнуться. — Щекотно, — рассыпается тихим смехом и пытается прижать ухо к плечу, не давая Гуку снова провести носом по своей шее, но тем самым открывая другую сторону, чем Чон сразу же пользуется. — Чонгук! — Пак резко наклоняется вперёд, но за живот его держат крепко, так что бежать некуда. Да и не хочется. А вот подурачиться — всегда пожалуйста. — Что? — подхватив эту невинную игру. Пальцами щекочет уже живот, быстро перемещаясь на бока. Пак ёжится и непроизвольно брыкается, сгибаясь ещё сильнее, но выпускать его Чон не намерен: одним усилием обхватывает Чимина крепче и поднимает в воздух. — Не улизнёшь, — смешливо произносит, слабо кусая Пака за спину сбоку, отчего тот обратно выравнивается в его руках, выгибаясь наоборот, что позволяет Чонгуку уже прикусить Чиминову шею в порыве, неосознанно, без задней мысли. Смех Пака резко обрывается, вынуждая Чона почти испуганно замереть, когда он чувствует, как напрягается тело Чимина в его руках, становясь будто каменным, а не таким соблазнительно податливым, как всего парой секунд ранее. Пак сам пугается, когда не может разобраться в своих собственных эмоциях и ощущениях, вызванных этим укусом: будто всколыхнулась поверхность, но где-то там на дне всё ещё лежит камень, который давит. Но раньше, чем Гук успевает отстраниться, извиниться, может быть, даже начать оправдываться, что это вышло случайно, он не хотел, ему жаль, Чимин, как только его поспешно ставят обратно на ноги, стремительно хватает его сзади за затылок, не позволяя отодвинуться от своей шеи. Смотрит на их отражение, в размытых, полупрозрачных очертаниях пытаясь разглядеть выражение лица Чона, и сипло выдыхает: — Сильнее. Он хочет, чтобы Чонгук это сделал. Перекрыл старые воспоминания новыми, безопасными, приятными, возбуждающими. Пак тяжело дышит, но не паникует и не боится. Он знает, что Гук никогда не причинит ему вреда. И в прошлый раз Чимин позволил ему оставить на себе не одну метку — он этого хотел, не осознавая. А теперь более чем отчётливо понимает, что это именно то, чего он хочет. У Чонгука сердце колотится, а руки крепче сжимаются на чужом теле. Он словно боится исполнить просьбу и всё испортить, даже если этого хочется до сумасшествия. — Чимин… — начинает было осторожно, но Пак только сильнее сжимает его волосы на затылке, намекая, что не отпустит его. — Давай, — просит ещё твёрже, смелее, требовательнее, но не грубо. И Чон слышит в сиплом голосе эту потребность. Медленно приближается обратно, вновь вдыхая его аромат полной грудью, но не кусает, слепо следуя просьбе. Гук ведёт кончиком языка от основания шеи к уху, облизывая мягкую мочку и всасывая её ненадолго в рот. А после шумно выпускает её изо рта, губами скользит по своему же влажному следу обратно вниз и, только когда чувствует подрагивание чужого тела и слабый, еле уловимый стон, смешанный с выдохом, кусает. Сильно и нежно одновременно, сжимая ещё крепче свои пальцы на напряженном животе Пака. Так, словно он пытается удержаться за него, чтобы не сойти с ума, не потерять контроль и не взорваться нахрен. Чимин стонет, даже не пытаясь как-то приглушить этот звук, который звучит неприлично громко в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине и их шумным дыханием. Вцепляется второй рукой в предплечье Чонгука, может быть, даже до синяков, но за волосы другой его не дёргает, выпутывает пальцы и, словно на ногах стоять не может и в любой момент вот-вот потеряет равновесие, упирается ладонью в прохладное и гладкое стекло. Ему и хорошо, и больно в то же время, и сложно описать эту сумасшедшую, острую смесь, но ему определённо нравится. Так сильно, что он инстинктивно отводит зад назад и начинает тереться о бёдра и пах Гука, желая почувствовать не только его руки и губы на своём теле. Кожа на шее уже горит, и Чимин медленно, но верно плавится — голову ведёт, сердце стучит в ушах набатом, глаза сами собой закрываются, погружая его в жаркую темноту, где есть только Чонгук, его тело, в которое Пак вжимается, ища максимальный контакт. И испытывает раздражение и досаду оттого, что между ними несколько слоёв одежды. Хочется сорвать её поскорей, но Чон держит его так крепко, что Чимин даже не пробует двинуться или проявить инициативу. И попросить тоже не может: только бессвязно постанывать. Чонгук реагирует на чужие действия: сдавленно рычит, чувствуя, как низ живота уже наливается свинцом, тянет болезненно. Слишком давно не было такой желанной близости, а собственные руки помогали лишь не получить спермотоксикоз. Чонгук ни разу за всё время не просил, не намекал Чимину хоть на что-то, хоть на какого-либо рода интим, стараясь не тревожить его в этом плане, терпеливо ожидая момента, когда Пак будет точно готов, когда и сам Чон будет готов прикоснуться к Чимину, не испытывая при этом страх навредить, сделать хуже, сломать окончательно. Но по правде, Гук боится и сейчас. Этот страх не покидает его ни на секунду, но Чимин уже в его руках, так блядски стонет, что Чон едва удерживает себя в трезвом уме. А потому руки сами собой скользят по желанному телу ниже, собирая пальцами аккуратно полы Чиминовой футболки, касаясь бархатной кожи кончиками. Водит осторожно, нежно, но после быстро ныряет ладонью под резинку домашних штанов, не дав Паку и шанса себя остановить. Сжимает уже возбуждённый член совсем не нежно, скорее нетерпеливо, но всё же бережно, не причиняя боли. И собственное сердце клокочет уже где-то в горле, отчего Гук почти что задыхается, зажмуривается, потому что уже почти невыносимо. Рефлекторно толкается твёрдым стояком Чимину в ягодицы, едва не прижимая его грудью к прохладному стеклу. — Гук… ки… — тот даже его имя не может произнести, не прерываясь стонами. Боже, он так давно этого хотел, что уже ни о чём другом думать не может, кроме как скорее дорваться до Чонгука. И ему хочется его потрогать, но его практически обездвижили, подмяли под себя, и то, чего Пак так боялся, что его начнёт неподконтрольно крыть из-за чужих порывистости, давления и властности, не происходит. Это по-прежнему Чон, и Чимину так же хорошо в его руках, как и в первый их раз. И даже без течки мыслей в голове уже ноль. И надо как-то сформулировать свою просьбу, сказать, что кончать в кулак он не хочет, ему этого мало, в другой раз, но точно не сейчас, и предложить перебраться уже куда-нибудь, пока ноги совсем ватными не стали, но Чимин не может. Упирается горячим лбом в стекло, готовый по нему стечь, прямо к ногам Чонгука, если бы тот не держал его так крепко, и хватается рукой за его бедро, тянет ещё ближе к себе, удерживает, проклиная эту чёртову одежду — надо было сразу раздеться и ходить по дому голышом. Не тормозили бы тогда полвечера, не зная, как друг к другу подступиться и можно ли вообще или ещё нет. Чонгук всё понимает, чувствует на каком-то инстинктивном уровне, а потому останавливается, тяжело и жарко дышит Паку в загривок. Он понимает, что у Чимина всё ещё нет течки, а потому им придётся быть максимально осторожными, чтобы всё прошло безболезненно. Гук невесомо целует его в родинку на шее сзади, а потом чуть отстраняется и разворачивает к себе лицом, уже полностью прижимая Чимина спиной к стеклу. Смотрит в бездонные чёрные омуты глаз напротив, на припухшие от покусываний губы, которые так призывно приоткрыты, такие сочные и алые, что хочется в них впиться. — Я люблю тебя… — говорит и почти сразу целует, не давая ничего ответить или вообще среагировать. Чонгука рвёт и крошит, но он усилием воли сдерживается, чтобы Чимина не растерзать. Он всё ещё помнит обо всём, а потому старается, как может, не переходить границу, отдавшись полностью во власть своих чувств и желаний. Гук подхватывает Пака под ягодицы и сажает себе на талию, крепко обхватив того руками за пояс, когда Чимин цепляется за него и сжимает ноги вокруг Чона крепче, сцепляя в щиколотках. До постели всего пара шагов, но Чонгук не торопится опускать на неё Чимина, застыв у изножья вместе с ним на руках, разорвав поцелуй. — Ты уверен, что я могу… — не заканчивает фразу, не может. Смотрит на Чимина вот так, снизу вверх, когда тот обвивает руками его шею, а бёдрами крепче сжимает талию. — Если не сможешь, я тебя сам покусаю, — отвечает Чимин смешливо, сверкнув глазами, и у Гука складывается впечатление, что больше тут нервничает он, а не Пак. Тот долго не раздумывает, сразу наклоняясь и Чона жадно целуя, и так готовый его укусить за то, что тот так долго медлит. Чего он ждёт? Стой сейчас Чимин на ногах, он бы уже давно схватил его, дёрнул за собой и повалился вместе с ним на кровать. И Пак довольно стонет Чонгуку в губы, когда тот наконец ставит колено на край кровати, наклоняется вместе с ним, укладывая Чимина на мягкое покрывало. И он настойчиво тянет Чона ближе к себе, желая наконец ощутить на себе весь его вес и жар его тела, не отпуская его из капкана своих ног, упираясь пятками в его ягодицы, вжимая его в себя ещё плотнее. И сам уже нетерпеливо на ощупь находит край его футболки, тянет её вверх, до лопаток, не оставляет Чонгуку никакого выбора, кроме как полностью лечь на себя, чтобы вытянуть руки — и Чимин прерывает их поцелуй только на мгновения, дёргая футболку вверх по его рукам, дальше Гук справляется без него. Оставшись обнажённым наполовину, Чон стягивает футболку и с Чимина, вот только с ним он на одном верхе не останавливается. Подцепляет пальцами резинку спортивных штанов и тянет их по бёдрами вниз, захватив и бельё. Попутно целует мягкую кожу на животе и провожает поцелуями собственные руки, останавливаясь и чуть прикусывая острую коленку, когда окончательно скидывает одежду вниз, на пол. Руками нежно ведёт по внешней стороне бёдер обратно вверх, останавливаясь и не сильно сдавливая тазовые кости, чтобы придвинуть Чимина к себе ближе, умостившись между разведённых коленей, а после нависнуть сверху, оставляя короткие, жалящие поцелуи на губах, скулах, линии челюсти. Чонгук прекрасно понимает, что без помощи лубриканта им не обойтись, а потому процесс подготовки Чимина чуть затянется. И Гук нервничает так, будто это и вовсе его первый раз в жизни: он боится сделать что-то не так. Не будь у Пака печального опыта прежде, Чон бы не так нервничал, сжигая себя на костре заживо. Но уже понимает, что не остановится. Не сможет. Только если Чимин сам попросит его об этом. — Погоди, — шёпотом в самые губы. Тянется рукой куда-то в сторону прикроватной тумбочки, доставая из верхнего ящика небольшой тюбик, который купил на всякий случай: на осмотре Пака в частной клинике, где он присутствовал, врач предупредил их, что из-за приобретённой дисфункции цикл может немного сместиться или вовсе поменяться. Чон решил подготовиться в любом случае, передумает Чимин в итоге или нет. Пак чуть вздрагивает даже от щелчка крышки лубриканта — просто потому, что знает, зачем он и что дальше будет. Но это не значит, что он не хочет, что вдруг резко перехотел, тем более, когда Чонгук наконец у него между ног — и ему едва только мокрые сны об этом моменте не снились последние недели. Только почему тот всё ещё одет? Гук же не собирается с ним петтингом заняться, удовлетворив его, а потом сам себя, избегая проникновения любой ценой? — Чонгук-а, — зовёт Чимин его по имени и перехватывает его взгляд, хочет, чтобы Гук посмотрел на него, увидел, почувствовал, что Пак не лукавит, не обманывает себя и правда не боится: — Я хочу тебя. Ведёт ладонями по его напряжённым плечам вниз, по груди, надавив ладонями на чувствительные соски, чуть царапнув их ногтями, соскальзывая ниже, к рельефному, быстро движущемуся в такт дыханию животу, добираясь до пояса его штанов, дразнит касаниями внизу живота, а потом без предупреждения сдавливает его член сквозь ткань штанов. В прошлый раз Чимин тоже не колебался и не смущался. Но тогда у него была течка и он не проживал свой негативный опыт, и то, насколько он расслаблен и раскрепощён в постели, заслуга исключительно Чонгука — тот своей сексуальностью и красотой сводит Пака с ума на ежедневной основе. Он больше не может терпеть. Даже если знает, что его может стриггерить что угодно в любой момент и он не успеет это проконтролировать. Они с этим справятся. — Сними, — требует Чимин, не резко, а чтобы Гук не думал, что у него есть возможность пойти на попятную сейчас, когда он уже не только прямое подтверждение и разрешение получил, но и уложил Пака под собой на лопатки, раздвинув его ноги. Чонгук не собирается давать заднюю — уже слишком поздно давить на тормоза, он несётся на полной скорости, готовый в лепёшку расшибиться ради Чимина. Его не нужно долго уговаривать, сама решимость Пака развязывает руки, стирая страхи один за другим. И пусть это будет неловко, возможно, где-то неуверенно, но он сделает всё, чтобы доставить Чимину лишь удовольствие и ничего больше. Чон послушно откладывает флакон со смазкой рядом с Паком, а сам сползает с кровати, чтобы стянуть с себя оставшуюся одежду. Один только вид Чимина, лежащего на постели, полностью обнажённого и такого чертовски сексуального, вызывает неконтролируемое обильное слюноотделение, и если бы не травматичный опыт Пака, то отсутствие течки и даже лубриканта под рукой не были бы такой проблемой. Гук медленно и осторожно возвращается на кровать, касаясь пальцами чужих колен и разводя их снова в стороны, чтобы оказаться ближе, теснее, слыша шумный, обрывочный вздох в ответ, ощущая лёгкое напряжение, больше во взгляде, чем в теле, которое податливо слушается его. Он не прекращает постоянно Чимина поглаживать, куда бы ни легли его ладони. И это происходит больше неосознанно, словно он старается успокоить, расслабить, но вот кто тут поистине напрягается, так это он сам. Чонгук ждал, что Пак будет подпускать его медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром, вновь привыкая к близости, прикосновениям, ласке, начиная снова доверять чужим, его, Чона, рукам. Но то, что Чимин едва не молит взять его наконец, отзывчиво выгибаясь навстречу его прикосновениям, не лишает Гука тревоги, а наоборот, даже немного пугает: он всё равно подсознательно ждёт какого-то взрыва, отсчитывая до него секунды, словно таймер уже запущен. И раз уж ему всё равно сгорать, в Чимине или в огне, который останется после этого самого взрыва, он пойдёт до конца. Чон находит лубрикант в складках покрывала, берёт обратно в руки и обильно выдавливает себе на пальцы, растирая и согревая прозрачный гель. Пак наблюдает за ним из-под опущенных, трепещущих ресниц. Не пытается свести ноги, оттолкнуть, сказать «нет», «стой», «я не могу». Но то, как он вцепляется пальцами за колени Гука, словно никак не может за них ухватиться, выдаёт его состояние. Ему страшно, но не почувствовать, а облажаться. Он очень надеется, что справится со своими переживаниями, если они вдруг всколыхнутся, но у него нет в этом никакой уверенности. И заканчивать то, что началось так хорошо, истерикой и соплями очень не хочется — во второй раз, зная печальный итог, решиться будет ещё сложнее. Чонгук склоняется над Чимином, упираясь ладонью в постель возле его головы, мягко и быстро целует в губы, чуть прикусив нижнюю в конце — невозможно удержаться, — отвлекает, пока подносит пальцы к узкому, горячему входу Пака, лишь только размазывая смазку, даже не пытаясь проникнуть. Вслушивается в его взволнованное дыхание, не чувствует ответного напряжения, Чимин даже немного расслабляется, концентрируясь на приятных ощущениях, и сам быстро целует Гука, словно подбадривая его продолжать, показывая, что всё хорошо. Обнимает его, кладя руки на напряжённую спину, поглаживает, больше успокаиваясь сам от этого контакта. Позволяет себе закрыть глаза, глубоко вдыхая чужой волнительный запах, и Чонгук наклоняется ближе. — Я буду осторожен, — шёпотом говорит куда-то в шею, вблизи уха. — Говори, если что не так, — просит и замирает указательным пальцем на тугом кольце мышц, ждёт подтверждения от Чимина: Чон не начнёт, не сдвинется с места, пока не услышит или хотя бы не увидит положительного кивка согласия. — Хорошо, — тихо выдыхает Чимин. Сосредотачивается целиком на Чонгуке: на том, как он ощущается, как пахнет, какая на ощупь его кожа, по которой скользят ладони, прослеживая очертания мышц. Пак вздыхает шумно и сладко, когда снова чувствует его горячие губы на своей шее, открывается, подставляется, почти беззвучно стонет, когда Чон осторожно вводит палец, едва ли на пол фаланги, не толкаясь глубже. Слушает каждый Чиминов вздох, жадно следит за малейшим движением, мимикой. Это самый важный этап для них сейчас — пройдут его, и дальше все страхи отпадут сами собой, забудутся, как страшный сон, не оставив после себя и следа. Чимин приоткрывает глаза, смотрит на напряжённое лицо нависающего над ним Чонгука, ощущая себя в полной безопасности рядом с ним, в его руках, невольно улыбается, потому что у него такое чувство, словно это у Гука ПТСР, а не у него. — Всё хорошо, смелее, — шепчет он, обнимает, зарываясь рукой в его волосы, гладит, перебирает, но не давит на затылок, а только просит: — Поцелуй меня. И Чонгук целует, мягко накрывая чужие губы напротив своими, не давит, без напора, потому что всё ещё сосредоточен на своих действиях между разведённых ног Чимина. Толкается пальцем глубже осторожно, по-прежнему слушая чужое дыхание. Но ответный глухой полустон ему в губы подстёгивает продолжать, и Гук уже начинает не просто аккуратно проникать глубже, но и двигать этим пальцем, расслабляя тугие мышцы, чтобы можно было добавить и второй. На это время он абсолютно забывает о себе и о том, что колом стоящий член упирается Паку во внутреннюю поверхность бедра, болезненно ноет, подрагивает и пачкает нежную кожу предэякулятом, оставляя липкие, блестящие разводы. Сейчас главное сделать всё правильно, а после можно будет уже насладиться процессом и самому. Чон чувствует пульсацию внутри и то, что мышцы уже поддаются лучше, становятся мягче, податливее, а потому он проталкивает и второй палец, отчего Чимин инстинктивно выгибается, прислоняясь к Гуку крепче, сжимая небольно его волосы у корней в кулак. И Чонгук не выдерживает: рыкает Чимину в шею, потому что тот потёрся бедром о чувствительную, ноющую головку. Надо отдышаться. Меньше резких движений — и он доживёт до момента, когда сможет снова оказаться в Чимине, ощутить его упругость, узость и жар нутра не только пальцами. Чимин честно держится, десять секунд, двадцать, а потом не выдерживает и, резко приподнявшись, кусает Гука за изгиб шеи — не сильно, едва ли сдавливая челюсти, скорее просто открыв рот. Лижет языком кожу, слизывая её вкус, чуть всасывает, сглатывая слюну, вдавливает пальцы в узор татуировок на напряжённом, каменно-твёрдом плече руки, движущейся у него между ног, и приглушенно мычит-стонет, когда чувствует, что пальцы Чона толкаются глубже. Добираются до нужного места, давят подушечками, и по телу Пака сходит волна жарких, щекочущих нервы мурашек, которые тут же сбегаются к паху и оседают ноющей, беспокоящей тяжестью внизу живота. Чимин никаких перемен не чувствует и не замечает, а вот Чонгук на очередном вдохе будто вдыхает наркотические пары, от которых моментально мутится сознание и в теле появляется предательская слабость — его и в прошлый раз от запаха Пака жёстко крыло, но сейчас в разы сильнее, потому что никаких подавителей в его крови уже нет, чтобы блокировать секрецию. И как и в тот раз, происходит цепная реакция: Чимин тоже невольно вдыхает усилившийся запах альфы, стонет почти жалобно от резкого спазма, который тут же сменяется сильным жаром в животе, приятным, тягучим, таким позабытым, но до боли знакомым. Сжимает пальцы Чонгука в себе, желая ощутить их ещё глубже, но их длины и толщины не хватает, и Пак хнычет. Ещё несколько толчков, и вместо лубриканта уже хлюпает его естественная смазка, позволяющая Чону сразу добавить третий палец. Гук чувствует, как пульсируют налившиеся кровью, набухшие стенки, плотно обхватывая его, и ещё чудом тормозит себя, понимая, что как бы сильно ни хотелось — рано. Если поторопится сейчас, поддавшись своим желаниям, не сможет войти в Чимина без причинения ему дискомфорта, а возможно и боли — того, чего он должен избежать любой ценой. Пак всё ещё слишком узкий — да, он потёк, но его тело ещё не перестроилось, не подстроилось, и приходится терпеть, стиснув зубы. И делать это с каждой секундой становится всё сложнее, потому что Чимин уже откровенно сам притирается к нему, насаживается на его пальцы, до дрожи сладко стонет прямо над ухом, царапает ногтями, словно почесывая, кожу на затылке, пуская мурашки вниз по спине — и его вторая ладонь беспрестанно по ней скользит. У Чонгука, кажется, сейчас начнётся кислородное голодание, потому что в какой-то момент он просто задерживает дыхание, прижимается плотно членом к Чиминовому бедру, чтобы наоборот, зафиксировать, затормозить, остановить Пака от того, как он ёрзает и всё задевает чувствительную головку. Хорошо ещё руку не просунул между их телами, потому что тогда бы Чон кончил в одно касание. Он тянет Чимина уже тремя пальцами, массируя и толкаясь усерднее. Упирается лбом в ключицу Пака и только спустя какое-то время шумно выдыхает, окатывая кожу жаром. Его самого уже потряхивает, но если он сорвётся, то потом его будет трясти уже совсем по другой причине. И в какой-то момент, в какой Гук так и не успевает понять, но Чимин будто раскрывается полностью, расслабляется, и пальцы уже совсем свободно двигаются, скользят, а смазка обильно течёт и заливает кисть. Чон с рыком убирает пальцы, на что Чимин соответствующе реагирует: вцепляется пальцами в его плечи и порывисто стонет, больше протестующе. — Мин-а… — хрипит Гук. — Я больше не могу, — голос почти дрожит. Он подстраивается удобнее, мажет головкой по входу, собирая на неё смазку. — Я вхожу, — почти шёпотом, глядя Чимину в глаза, не отводя своих. И даже несмотря на то, что разум уже почти опьянел, затянулся пеленой возбуждения, Чон всё ещё старается контролировать и отслеживать реакцию Пака, чтобы самому успеть вовремя среагировать и не натворить дел. Чимин замирает, но глаз с лица Чонгука не сводит. Он его хочет, уже до трясучки, до той степени, когда хочется в его тело вонзиться и ногтями, и зубами, если тот немедленно не окажется внутри, вот прямо сейчас. Но не может забыть о своих навязчивых мыслях и страхах, которые, вероятно, не имеют под собой никаких оснований — он уже настолько возбуждён, что так пугающее его проникновение не сможет принести ничего, кроме чистого удовольствия. И всё же он хочет отвлечься, увлечься, переключиться, чтобы избежать полного погружения в момент, который может вызвать у него неадекватную реакцию. Он обхватывает ладонями лицо Чонгука, не хочет его больше мучить, тянет к себе, нежно целуя, согласно подаваясь бёдрами навстречу, разрешая войти в себя. У Чона едва не слёзы на глазах наворачиваются от всех ощущений, которые он испытывает, медленно проникая в Чимина. Сердце замирает на мгновение, пропуская удары, в ушах звенит, а в голове становится моментально пусто. Он входит до самого основания, но срываться на тот темп, которого практически требует его тело, не спешит. Подсознательно он ещё здесь, всё ещё помнит, что нельзя, что надо быть осторожным, но жадная, горячая пульсация вокруг его члена стирает эту еле заметную дорожку к его сознанию с каждой секундой. Они с Чимином резко выдыхают одновременно — от осознания, что всё свершилось, что ничего страшного и непоправимого не произошло, что что бы ни случилось с Паком, оно уже навсегда в прошлом и больше никак не сможет омрачать их будущее. И первым слёзы текут у Чимина: от переполняющей его нежности к Чонгуку, которую он испытывает к нему, даже когда уже плавится от всё сильнее распаляющейся страсти. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю,— шепчет сбивчиво, быстро, повторяя снова и снова, пока покрывает хаотичными поцелуями его лицо, целуя закрытые веки, напряжённые складки на переносице между сведённых бровей, скулы, нос, щёки, вновь слетая к губам, крадя чужие выдохи и делая их своими вдохами. Сладко стонет, когда Гук наконец толкается, даря так необходимое им обоим ощущение плотного трения, и обвивает ногами его тонкую талию, раскрываясь для него полностью. Хватается за его плечи, сдавливает стальные мышцы пальцами, запрокидывает голову назад, прогибаясь, наслаждаясь каждым новым проникновением, всё более чётким и уверенным. Чонгук наконец понимает, что всё, ему дан зелёный сигнал, можно больше не жать со всей силой на педаль тормоза, боясь сорваться с места раньше времени. И он ожидаемо набирает темп, вбиваясь в Чимина до пошлых шлепков голых тел друг об друга. Рычит тому в ухо и следом кусает шею, оставляя россыпь новых меток, зализывает укусы после и боится, что сейчас его унесёт настолько, что он кончит раньше времени, так и не насладившись вдоволь Чимином. Но теперь им можно себя ни в чём не ограничивать. Пак всё-таки потёк, а это значит, что ближайшие пару дней у них будет буквально секс-марафон — они всё успеют. Кровь закипает с немыслимой скоростью, горит, пульсирует под кожей. Тело реагирует на малейшие касания: Пак мнёт Чоновы плечи, кусает того то за шею, то ниже, у ключиц; царапает спину до алых следов и возвращает ладони обратно, к волосам, зарываясь в них пальцами и сжимая непроизвольно с каждым точным попаданием Чонгука по простате. Стонет так громко, что от этих звуков хочется добровольно оглохнуть. Чонгук так долго этого ждал, почти не верил, что когда-нибудь они к этому снова придут, снова смогут вот так раствориться друг в друге, утонуть, без шанса на спасение. У Чона уже каменеет всё тело, напрягается каждая мышца, потому что он на грани, а Пак сжимает его в себе так сильно, что с губ срывается жалобный стон. Он больше не выдержит… И Чимин это чувствует по тому, как меняется характер его фрикций, которые становятся всё более рваными и частыми. — Пожалуйста, Гук-и… — прерывисто стонет, сбиваясь от решительных толчков. — Кончи со мной… пожалуйста… не останавливайся… Он сам уже подходит к пику. И когда Чонгук выпрямляется на руках, чтобы было удобнее двигаться, чтобы дать то, о чём Чимин его просит, Паку достаточно всего пары торопливых движений по своему стволу, чтобы подстегнуть свои ощущения и вызвать волну удовольствия, которая накрывает его с головой. Сквозь звон в ушах он слышит, как низко стонет, почти утробно рычит Чонгук. Не чувствует своего тела, растворившегося в послеоргазменной неге, и начинает приходить в себя, когда Гук полностью останавливается — сделав это именно тогда, когда дальнейшее трение уже начало бы вызывать дискомфорт из-за слишком большой чувствительности. Чимин тянет Чонгука обратно к себе на ощупь, едва ли открыв глаза, так же находит его губы, ориентируясь по тяжелому, горячему дыханию на своём лице, и смазанно целует, обвивая своего альфу и руками, и ногами, не позволяя пока из себя выйти — ему хочется полежать так ещё немного, не хочется ощущать пустоту, которая наконец заполнена. Но ещё не полностью. Им лучше отдохнуть перед вторым заходом, потому что, как в этот, без узла у них уже вряд ли получится. — Спасибо… — шепчет Пак в губы Гука, благодаря его за всё и сразу: и за его понимание, за терпение, за поддержку, за заботу, за то, каким он был внимательным, бережным и нежным с ним, просто за то, что Чонгук такой замечательный и Чимин так счастлив, что встретил его, что они теперь вместе, что их чувства оказались взаимны и усиливаются и крепнут день ото дня всё сильней. Чон упирается лбом в подушку возле головы Пака, тяжело дышит, но продолжает удерживать себя на согнутых в локтях руках, чтобы не рухнуть на Чимина всем весом своего разнеженного, потяжелевшего, расслабленного и влажного тела. Говорить тяжело, из груди рвутся только хрипы, но он всё же собирает в себе силы и приподнимает голову. Мажет горячими губами по Чиминовой щеке, добираясь до губ, и снова целует, вкладывая все свои чувства в этот сладкий, тягучий и медленный поцелуй. Чонгук осторожно выходит из Пака, медленно, без резких движений, продолжая упоительно целовать его, но тот всё равно непроизвольно дёргается и негромко ахает, разорвав поцелуй, когда остаётся опустевшим. Невольно сжимается, не давая вытечь сперме со смазкой — не столько из-за неприятных ощущений, когда по копчику вязко течёт и холодит кожу, сколько из-за своих инстинктов, обострённых начавшейся течкой. — Я люблю тебя… — шепчет Чонгук Чимину в подбородок, чуть прикусывая на нём кожу. — Больше жизни, Мин-а-а-а… — хрипло тянет его имя, ведёт чуть влажными от поцелуя губами дорожку вниз, к шее, целует в неё, уже не кусая, всасывает кожу и выпускает с характерным звуком. — Ты был создан, чтобы свести меня с ума, — короткий поцелуй в ключицу, — чтобы стать моим омегой, — заканчивает и поднимает голову. Смотрит в блестящие, тёмные, окутанные поволокой глаза напротив. В Чонгуке столько чувств, что никаких слов не хватит, чтобы их описать, но он будет делать всё, что в его силах, чтобы Чимин их чувствовал и видел всю жизнь, ни разу, никогда больше не усомнившись в них. — Я благодарен Вселенной за то, что встретил тебя… — Мы были созданы друг для друга, м? — лукаво улыбается Пак покрасневшими, опухшими после всех укусов и поцелуев губами, которые до сих пор приятно пульсируют, как и всё внутри, напоминая о пережитом удовольствии — от него осталось только лёгкое покалывание в теле. — Хочу тебя съесть, — урчит и делает вид, что пытается ухватить зубами нос Гука, такой большой и красивый, с этой очаровательной родинкой на левом крыле — он ему не даёт покоя уже которую неделю, потому что нос Чона первое, на что Пак покушается всякий раз с утра сразу после пробуждения. — Готов быть съеденным, — смешливо говорит Чон и заваливается на кровать сбоку от Чимина, не выпуская того из своих рук, и ловким движением перетягивает его на себя, меняясь местами. Крепко держит за талию, сцепив на спине руки. И выпускать не собирается, вообще не хочется расставаться ни на секунду и даже быть дальше друг от друга, чем на сантиметр. Он давно признался и подписался в собственной зависимости от Чимина, и его всё устраивает в этом, ни капли не смущая. Первая волна оргазма уже прошла, оставив в теле лишь приятную негу и лёгкую усталость в мышцах, которая быстро проходит, потому что Чимин пахнет сейчас ещё ярче, дразня Чоновы рецепторы и провоцируя начало гона. Пак устраивается на нём сверху с максимальным комфортом, вздыхает довольно и целует Гука в грудь, прежде чем сложить руки и положить сверху подбородок, чтобы было удобно на него смотреть. Чимин любуется своим красивым альфой с привычной теплотой и восхищением во взгляде. — Ты уже второй раз провоцируешь у меня эструс, — замечает он, выводя узоры на груди и плече Чонгука кончиками пальцев. — Даже не знаю, что об этом думать. Что хочу тебя так сильно на всех возможных уровнях, что даже моё тело подстраивается? У Пака никогда такого не было. И если в первый раз это ещё можно было назвать совпадением, то во второй уже определённо прослеживается тенденция. Чимин никогда не слышал, чтобы так у кого-то происходило. С Юнги у него ни разу этого не случалось. Обычно это течные омеги провоцируют у альф начало гона, но никак не наоборот, даже когда гона нет. — Ты сам сказал, что мы созданы друг для друга. Так чему ты удивляешься? — нахально улыбается Чонгук, а после резко подаётся головой вперёд и быстро проводит языком по пухлым губам, дразня. Замирает у лица, не двигаясь больше, только горячо дышит и смотрит то в глаза, то обратно на губы, словно ждёт реакции. Ему вдруг хочется поиграть. — Наглость — второе счастье? — Чимин подыгрывает, делая вид, что так просто не поведётся на провокацию, разжигая в Гуке лишь больший энтузиазм. — Ты моё счастье, — урчит Чон и мягко, но довольно резко соскальзывает ладонями с талии на ягодицы Пака, сдавливает их пальцами, ощутимо и настойчиво, прижимая того к себе ещё плотнее, ощущая липкую влажность между их животами. Смещает одну ладонь и указательным пальцем касается мокрого, сочащегося входа, но не проникает, только гладит по кругу, снова дразнит, чувствуя, как пульсирует, сжимаясь, всё такое же тугое, набухшее кольцо мышц и тело сверху тоже напрягается. У Чимина приоткрываются губы, и взгляд становится слишком мутным, он ждёт большего, просит, чуть выгибаясь в пояснице, подставляясь под эти приятные, но недостаточные касания. Но Чонгук, кажется, уже словил эту эйфорию азарта и решил довести Пака до ручки. Чон всасывает в рот пухлую нижнюю губу, играет с ней языком, а после выпускает, оставляя на ней блестящую каплю слюны, которая шёлковой ниточкой тянется к его губам. Сам не знает почему, но это всё заводит его ещё больше, словно он старается довести Чимина до бешенства и посмотреть, что будет. Он с удовольствием готов быть растерзанным, если Пак на это решится. Гук весь в его власти, у его ног, отдавший в его руки свои душу и сердце. — Специально меня доводишь, да? — недобро щурится Чимин, быстро раскусив Чонгука, который сам не знает, на что нарывается. Пак провокационно об него трётся, отлично умея играть в такие игры, сдвигается ниже, уже не давая Гуку возможности дотягиваться до своей задницы, которая ему так нравится, и просовывает руку между их телами, на ощупь находя его член. Сжимает его совсем не ласково, вырывая невольный стон, и усмехается — Чону бесполезно пытаться его обмануть, сделав вид, что ему неприятно или больно. Было бы так, он бы так стремительно не стал таким твёрдым, что Паку даже стараться сильно не приходится — всего-то пару раз с нажимом пройтись по стволу. — Нравится? — насмешливо спрашивает Пак, прекрасно видя ответ на лице Чонгука. Впивается губами в его шею, присасываясь, чуть царапая зубами, но не прикусывая, и перебирается от члена к тяжелым яичкам, чтобы уделить время каждому. Гладит их, мнёт, перебирая между пальцами, вырывая из Гука всё новые и новые стоны. — Эй, не-не-не, — смеётся он, когда Чон пытается его схватить и подтянуть к себе. — Не так быстро, сладкий. Один ты можешь меня мучить? — он возвращается к его сочащемуся члену, но вместо так нужных возвратно-поступательных движений делает пальцами лишь вращательные, сдвигаясь к чувствительной головке, проходясь по ней так, что по напряжённому телу Чонгука тут же проходит мелкая дрожь. Чимин больше терпеть не может сам и целует Чонгука, сразу настойчиво проталкивая язык между губ, сталкиваясь с чужим языком, затевая новую борьбу. Наконец сдвигается обратно, выпустив его член, и трётся о него промежностью. Но, в отличие от Чона, он не настолько жесток, чтобы дразнить его так долго, поэтому заводит руку назад, ловит поднявшийся член, стоит самому привстать для удобства, и направляет его в себя. Опускается медленно, постанывая в поцелуй от того, как потрясающе член Чонгука ощущается внутри, и принимает его целиком, сжимаясь у самого основания, уже чувствуя небольшую припухлость на том месте, где должен появиться узел. В прошлый раз у Чонгука гон начался сразу, в этот Чимин явно плохо старается. Но он обязательно исправится и начнёт прямо сейчас. Выпрямившись, он сначала о Гука притирается, проверяя, как всё ощущается в такой позе, вздыхает томно и довольно, прикусив нижнюю губу, не сводя игривого, многообещающего взгляда с лица Чонгука, который его буквально глазами пожирает. Пара круговых движений бедрами, ещё несколько попыток сжать Гука сильнее, и тот сам толкается, нетерпеливо, уже не выдерживая лежать и ничего не делать, когда хочется Чимина затрахать. Тот лишь глухо стонет и рассыпается грудным, низким смехом, когда его подкидывает. Упирается руками в плечи Чонгука, чтобы тот его с себя не скинул, как строптивый жеребец, и наконец начинает двигаться, но так мучительно, невыносимо медленно, словно хочет Чону отомстить за то, что тот делал с ним минутами ранее. Чонгук только крепко впивается пальцами в упругие бёдра, сжимает сильно, но не до боли. Стонет сквозь стиснутые зубы, потому что так сильно хочется сжать в ладонях чужую талию, чуть приподнять и начать безбожно долбиться до звёзд перед глазами. Но он позволяет Чимину продолжать над собой издеваться, потому что даже это ему извращённо нравится: то, как Пак медленно насаживается, поглощая в себя его член сантиметр за сантиметром, почти болезненно плотно обхватывая ствол горячими стенками. Узел становится всё больше и твёрже, а Чон инстинктивно давит на Чиминовы тазовые косточки, задерживая его, когда тот опускается до самого конца. Из глаз уже почти искры, и хвалёная выдержка даёт трещину. Гук с рыком приподнимается, опираясь одной рукой в постель, а другой крепко обхватывая Чимина за талию, до сдавленного выдоха-стона. Чуть приподнимает его над собой и начинает трахать сам, толкаясь мощно и глубоко, распирая стенки и податливое кольцо мышц крепким узлом. Чувствует чужие ногти на своей спине, впивающиеся до жжения кожи, но это только ещё больше распаляет. Он прикусывает нежную кожу на шее Пака, оттягивая её немного, не прекращая двигаться. — Ты мой личный дьявол, — шепчет будто в бреду, уже едва соображая. Чимин снова становится уже, горячее, жадно пульсирует, а пальцы Чона на талии впиваются до покрасневших отметин. И дьявол оказывается ещё и ненасытным. И Чимину, по-хорошему, не стоит продолжать Чонгука провоцировать, но он не может отказать себе в этом удовольствии. Обвивает его руками за шею, влажно проводит языком по его уху, сладко постанывая вот так близко, что кожа расходится мурашками, и сбивчиво, томно, ласково мурлычет, будто соблазняющий слабого и безвольного смертного опасный и очень голодный демон: — Гук-и… Гу-у-ук-и… Хочешь повязать меня? Хочешь, чтобы я принял твой узел, чтобы принял твой член целиком? — ловит губами мочку его уха, сосёт, перебирая на кончике языка серёжки, и со стоном прикусывает, когда Чон толкается слишком сильно. И в Чимине борются два противоречивых желания: продолжить в том же темпе, не вставая в сцепку, просто позволяя узлу болезненно-приятно, максимально растягивать свой вход, и кончить, пока Гук будет в него безудержно вколачиваться, или всё-таки встать в замок и сделать им обоим особенно приятно, но тогда третий заход придётся отложить, пока узел не спадёт. Пак выбрать не может, ему хочется всё и сразу, и поэтому оставляет решение за Чоном. Тот вряд ли соображает сейчас лучше него, поэтому последует за своими желаниями и инстинктами. — Хочу… — толкается резче, но почему-то не до конца. — Безумно хочу, — хрипит в ответ, а после вдруг крепче перехватывает Чимина за талию, останавливаясь. — Но не так, — договаривает и молниеносно перекидывает Пака на бок, на постель, полностью выходя из него и отстраняясь. Слышит в ответ возмущенный выдох, но Чимин даже ничего сказать не успевает: только сердито сдувает волосы с лица, вскидывая взгляд на оборзевшего Чонгука, видит его, такого безбожно красивого, что замирает, забывая даже дышать. Тот стоит перед ним на коленях, скользит ладонями по его влажным от проступившей испарины бёдрам, возвращается к коленям и, подхватив резко под ними, дёргает несопротивляющегося Чимина на себя, глядя на него голодным зверем. Член с разбузшим узлом, раскрасневшийся, блестящий от его соков и сочащийся своей естественной смазкой, словно нетерпеливо подрагивает, и глаз не оторвать. Пак неосознанно облизывается — он хочет его внутрь, обратно, срочно. Чонгук чуть опускается к Чимину, нависнув над ним, но лишь для того, чтобы пропустить ладонь под поясницей и приподнять его. — Хочешь мой узел? — полушёпотом, будто не своим голосом. И, не дожидаясь ответа, который и так очевиден, резко переворачивает Пака на живот, выбивая из того шумный вздох. Сейчас самое время начать негодовать, но Чимин не может. Потому что ему нравится. Он испытывает какой-то омежий восторг от того, как властно его альфа распоряжается его телом, которое он уже ему отдал, согласившись с тем, что даст ему всё, что тот захочет. Чонгук тянет его бёдра вверх, заставляя встать в коленно-локтевую, и Пак слушается, управляясь со своим дрожащим от истомы и предвкушения телом не так быстро и ловко, как хотелось бы, но Гук уверенно ему помогает встать в нужную ему позу. Широкой ладонью проходится по всей спине, вдоль позвоночника, наслаждаясь тем, как Чимин податливо, как ласковая кошка, выгибается в ответ на его прикосновения. Добирается до основания шеи и сжимает там пальцы, не причиняя боли. Чимин весь дрожит — от того, как ощущается большая и сильная ладонь Гука на его шее сзади, так правильно, покровительственно и сладостно, что он тихонько поскуливает, хотя ещё ничего не происходит. Гук опускается к его уху и шепчет: — Хочешь? Скажи, что хочешь… — почти рычит и водит головкой по входу, не спеша проникать. Готов сойти с ума, но он уже практически не отдаёт себе отчёта в том, что делает. И несмотря на инстинкты и дикое желание наконец получить разрядку, встать в замок и опустошиться, он в первую очередь думает о Чимине, и первостепенной задачей у него всегда будет доставить удовольствие ему: это словно заложено в нём природой, и слова о том, что они созданы друг для друга, выглядят слишком правдоподобно, имея под собой почву. — Хочу… хочу тебя, — сбивчиво, торопясь, шепчет Пак, двигая тазом, притираясь задом к возбуждённому паху Чона — если бы не рука на шее, надёжно фиксирующая его, он бы с удовольствием толкнулся. — Хочу твой узел, Гук-и, хочу тебя всего, целиком, пожалуйста, пожалуйста… Ах! Чон входит резко, до упора, задевая узлом простату и вышибая из Пака громкий, почти оглушающий стон. Он вдалбливается так яростно, что Чимин машинально выставляет перед собой руки, ища опору, и вцепляется в изголовье кровати — он едва не падает под бешеным напором, теряя равновесие, грозясь рухнуть лицом в подушку, когда дрожащие руки вконец откажут. Чонгук будто слетает с катушек окончательно. Альфа в нём едва не воет, жадно наслаждаясь и упиваясь тем, как обильно течёт и порывисто стонет под ним его возбуждённый и такой покорный омега. Гук на грани, чувствует, как узел уже болезненно сдавливают чужие стенки, стремительно сокращаясь. Он наваливается полностью Чимину на спину, также упираясь руками в мягкое изголовье, и толкается глубже, грубее, но не так интенсивно и порывисто. Пак вторит его глухим стонам своими нежными, почти жалобными: ему не больно, но так охренительно хорошо, что и умереть не жалко. И стоит Чону толкнуться пару раз до самого основания, словно стараясь протолкнуть узел как можно глубже, Чимин резко его сжимает в себе, больше не позволяя отстраниться, и Гук кончает, сдавив руками изголовье так сильно, что ткань под ладонями разрывается до деревянного основания, которое также трещит, грозясь лопнуть и разлететься на щепки. Чимин соскальзывает вниз, на подушки, содрогаясь в таком конвульсивном, изматывающем оргазме, что если бы не Чонгук, который заранее его зафиксировал в нужном положении, пропустив его ноги между своих, он бы попросту под Чоном растёкся в полубессознательном состоянии. Паку невыносимо жарко, душно, он не может нормально дышать, упав лицом в подушку, но пошевелиться, даже просто голову повернуть, попросту нет сил. Чонгук давно не двигается, но внутри всё так сильно пульсирует и горит, что Чимин то и дело срывается на тихий, хныкающий скулеж, комкая в пальцах край подушки. Первая безумная мысль, которая мелькает в его опустевшей голове, — это то, что ему кажется, будто узел всё ещё растёт, распирая его до уже почти болезненной растянутости. И вторая, куда более смущающая и выбивающая остатки воздуха из лёгких, — что Чонгук повязал его в такой естественной, но такой откровенно животной позе, что Чимин не знает, как после этого сможет смотреть в глаза своему отражению, не сгорая от стыда за то, насколько бесстыже он этим сейчас наслаждается. Помимо фетиша на руки, Пак к своим тридцати пяти внезапно обнаружил у себя кинк на захват шеи сзади, очень близко имитирующий животную пасть, и позу на четвереньках, в которую позволил себя поставить впервые в жизни. Чимин наконец справляется с тем, чтобы повернуть голову и начать нормально дышать, жадно глотая воздух. Хочется много чего сказать, но он даже не знает, с чего начать. Наверное, стоило начать с того, что не надо было Чонгука доводить до такого состояния, но, чёрт возьми, Пак ни о чём не жалеет. А учитывая, что впереди у них ещё две ночи и два дня, он уверен, что сделает это снова. И не один раз, когда войдёт во вкус и лишит Гука остатков его разума и самообладания. Разум Чонгука ещё мутный, он всё ещё в Чимине, пульсирует и продолжает изливаться. Им так стоять по меньшей мере ещё минут пятнадцать, пока Гук не сольётся до последней капли, а Пак не послабит мышцы, разжимая замок, и не выпустит его. Но наружу начинает пробиваться неконтролируемая нежность, отчего Чонгук склоняется к Чимину, целует в любимую родинку сзади на шее, а после и вовсе рассыпается в мелких поцелуях, куда придётся. Дотягивается до уха и тихо, едва ли не жалобно спрашивает: — Ты в порядке? — становится страшно, что он переборщил, не смог удержать разум трезвым и все его старания не причинить боли или вреда любой ценой полетели к чертям. Брови заламываются, приобретая виноватый вид. И он бы вышел из Чимина, сменил бы их позу, помог бы ему лечь удобнее, но тот крепко его держит в себе, что малейшее движение причиняет неприятные ощущения им обоим. — Прости, если я… — не договаривает, осекается. Чимин заводит руку назад, на ощупь находит голову Чонгука, гладит его по лицу, вплетает пальцы во влажные волосы, тянет к себе, ближе, вынуждая Гука почти лечь сверху, и дотягивается до его губ, нежно целуя, чуть улыбаясь, давая понять, что всё хорошо, нет, всё замечательно, лучше не бывает. — Мне так хорошо, — бормочет ему в губы, — давай только ляжем, ладно? Я потерплю. Он уже не может стоять на коленях, поясница ноет от неестественного прогиба и напряжения в тех мышцах, которыми Пак в повседневной жизни редко пользуется. Чонгуку приходится приложить все усилия, чтобы переместить их обоих максимально бережно, удерживая Чимина плотно прижатым к себе, чтобы не дёрнуть узел, и, когда они наконец оба оказываются на боку, Пак резко выдыхает. Сам придвигается максимально плотно, вжимаясь задницей в пах Гука, пытаясь свыкнуться с давлением изнутри, но тщетно — оно каждый раз ощущается, как в первый, вызывая всё те же ощущения и эмоции. Но когда Чонгук обнимает его со спины, когда его тяжелая рука ложится на бок, проскальзывает к груди, властно обнимая поперёк, когда Гук прижимается твёрдой грудью к его спине, зарываясь носом в шею, Чимин моментально расслабляется и затихает. Улыбается, гладит Чона по татуированному предплечью, доходит до кисти, переплетает их пальцы, прижимая их скрещенные руки к своей груди, и утыкается носом в подушку. — Ты первый начал, — внезапно бормочет он, желая снова Чона подразнить. Не лежать же молча, когда сна ни в одном глазу. В теле приятная усталость, но бушующие гормоны не дают возможности заснуть. Пака и так подмывает начать елозить, двигаться на члене Гука, плевать, что практически с нулевой амплитудой, снова под ним кончить от давления узла на простату, но он себя тормозит. Это точно будет перебор. Им обоим нужен перерыв и хотя бы короткий отдых, чтобы восстановиться. Чимину подавно: у него даже от микроскопического движения Чонгука звёзды перед глазами вспыхивают, будто его член не со слизистой контактирует, а с оголёнными нервами. — Но ты меня всё равно превзошёл, — Чонгук почти невесомо покусывает Пака за шею, улыбаясь. Но после всё равно прислоняется мягко губами и дышит его ароматом. — Прости, если это было слишком, — тихо говорит, также с улыбкой на губах. Извиняется, но уже не чувствует угрызений совести, скорее просто для того, чтобы определиться, стоит ли им в дальнейшем снова играть в подобные игры и проверять, кто кого. — Это было идеально, — слышит он ответ и улыбку в голосе. — И я бы повторил, но не сегодня. Гук улыбается, как безумец. Ведь до конца «сегодня» осталась-то всего пара часов. — Я люблю тебя, — уже шёпотом, у самого уха, а после и вовсе коротко целует в хрящик, возвращая голову на подушку, зарывшись носом в Чиминовы волосы. «М-м-м» — отвечает Пак, и это значит «я тебя тоже». Узел потихоньку начинает спадать, Чон чувствует, что уже опустел полностью, и Чимин, тоже ощущая это на телесном уровне, непроизвольно послабляет сцепку, осознанно расслабляясь после и позволяя Чонгуку наконец выйти. А потом сразу же вновь сжимается, чтобы не проронить ни капли. Для него это важно, они оба этого хотят, оба готовы, а потому лучше использовать все имеющиеся возможности, начиная прямо сейчас. Пак не уверен, что у них получится вот так, с первого раза, но кто сказал, что они не должны попытать счастье? Они лежат в обнимку ещё минут десять, наслаждаясь теплотой и близостью друг друга. Но вязкость и липкость на коже уже становятся не совсем приятными. Они все перепачканы, животы блестят подсохшей естественной смазкой и спермой, которые превратились в корочку и неприятно тянут кожу. Чонгук реагирует первым и поднимается с кровати, протягивая Паку руку, чтобы тот за неё ухватился. — Пойдём в душ, я тебя помою, — говорит и мягко, заботливо улыбается. Чимин хихикает, а потом начинает смеяться, игриво стреляя в Чона глазками: — Ага, знаю я, как ты меня помоешь, — смешливо произносит он, будто не помнит, чем прошлые их походы в душ в предыдущую течку каждый раз заканчивались. Нет, Чонгук его мыл, тут его не упрекнёшь. А потом в конце сам же опять пачкал. И в итоге у Пака получалось помыться, только выставив его за дверь. Он берёт Гука за руку и тянет обратно к себе, переворачиваясь на спину, вынуждая его сесть рядом. Кладёт его руку на свой живот и оставляёт, прижав сверху своей ладонью. Тепло этого контакта сразу умиротворяет его, и Чимин, вздохнув довольно, прикрывает глаза, не спеша вставать с кровати, даже если планирует сразу забраться к Чонгуку на ручки. — Ты когда-нибудь думал о том, как бы хотел назвать своего ребёнка? — спрашивает, рассматривая то лицо Гука, то его руку и татуировки на ней, так ярко контрастирующие с его светлой кожей. Он проходится по ним подушечками пальцев, следуя за узором выступающих вен. — Честно говоря… — задумывается. — Никогда. До тебя не было ни одной омеги, кто бы вызывал у меня подобные чувства и желания, — говорит и нежно смотрит на Чимина, а после и на свою ладонь, поглаживая чуть-чуть расслабленный живот. — Ты единственный, от кого мне захотелось и хочется детей. Ну вот, правда же, созданы друг для друга, — смеётся. — Ну а если серьёзно, я правда не думал никогда. А ты? — спрашивает и выводит витиеватые узоры указательным пальцем вокруг пупка. Чимин мягко улыбается. — Я хочу девочку, — признаётся, и это вовсе не значит, что мальчику он не будет рад, но помечтать же никто не запрещает? — Твоя фамилия Чон… — он задумывается, и Чонгук замирает. До этого момента они вообще не обсуждали, что хотели бы или что нужно как-то узаконить их отношения. У Пака был тяжелый развод, затянувшийся на недели, да и вообще было не до формальностей. А тут вдруг Гук понимает, что Чимин для себя уже всё решил: что Чон станет отцом его ребёнка не только биологически, но и законно, Пак собирается вписать его имя, как отца, в свидетельство о рождении и дать малышу его фамилию. — Чон… Чон… — повторяет он несколько раз, подняв глаза к потолку, пока Чонгук продолжает смотреть на него во все глаза, удерживая руку на его животе. У него такое чувство, словно он попал в какой-то несбыточный сон. Но Чимин выглядит и ощущается реальней некуда, и впервые Гука нагоняет осознание, что вот она, его новая жизнь, в которую даже страшно поверить — чувствовал ли он хоть когда-то себя настолько окрылённым и счастливым, как сейчас? Чимин снова смотрит на него, тепло и любяще, и как-то интимно, словно бы робко произносит: — Как насчёт Чон Соль? Она станет легендой. Чон наконец отмирает, перестав глядеть так влюблённо. Промаргивается пару раз и отвечает: — Очень красиво. Мне очень нравится. Если она будет такой же красивой, как ты, мне придётся прикупить биту, ну или чего потяжелее, чтобы отбиваться от её ухажеров, — смеётся Гук. Опускается ниже и, отведя руку чуть в сторону, целует Чимина в живот, словно тот уже в положении и он тем самым передаёт этот поцелуй своему будущему ребёнку. Если ещё и заговорит с этим животом, то Пак подумает, что он вообще уже не в себе. Но Чимин только смеётся, потому что ему щекотно. Не столько от поцелуя Чонгука, сколько от бабочек в животе, которые он пробуждает одним своим видом, даже ничего не делая, а когда выкидывает что-то подобное, как сейчас… Шалить начинает уже сердце. — Если она будет такой же красивой, как ты, — весело шепчет он, — даже бита нам не поможет. Резко садится, вынудив Чонгука тоже выпрямиться, довольно проворно и шустро для того, кто даже пальцем пошевелить не мог, забирается к Гуку на колени и жадно его целует. Чон только смешливо выдыхает воздух через нос, крепче прижимая Пака к себе, перемещая руки на его бёдра, которыми он плотно сжимает его бока, и поднимается с кровати вместе с ним. Несёт его в ванную, как и собирался. Но перед тем, как исполнить своё обещание и Чимина помыть, придётся его ещё раз испачкать — у них обоих никакой силы воли и иммунитета против друг друга. И их обоих это полностью устраивает.
