Love me wrong

— Шустрый ты, — смеётся Юна. — Когда я написала тебе «хватай и беги», не думала, что ты в прямом смысле это сделаешь и вот так скоро, — улыбается вовсю, но ничуть не огорчена, наоборот, рада и в приятном шоке. — Когда это ты писала мне такое? — не может припомнить подобного Чонгук. — Когда ты прислал мне фотки в обнимку с Чимином в каком-то баре для пенсионеров, — Юна будет не Юна, если не подстебнёт старшего брата. Чон задумывается на мгновение, вспоминая тот вечер, и понимает, что не видел такого сообщения, но в непрочитанных оно не висело. Неужели оно пришло тогда, когда он показывал Чимину совсем другое смс от сестры? А Пак даже виду не подал, хитрец. Чонгук вдруг улыбается своим мыслям, выруливая на нужную ему улицу в центре города. — Ты хочешь сделать это на Рождество? После знакомства с бабулей и дедулей? — уточняет младшая. — Какой же ты тошнотворный романтик, фу, — наигранно кривится, высунув язык. Юна замолкает на какое-то время, глядя на брата с тёплой улыбкой. Время летит так стремительно, что она и заметить не успела, как Чонгук уже стал совсем взрослым и зрелым мужчиной, красивым и статным альфой, омеге которого может позавидовать буквально весь Сеул, и это она не преувеличивает, хорошо зная характер старшего брата. Он тот самый рыцарь, тот джентльмен, которые давно вымерли, как динозавры. — Если я не найду такого альфу, как ты, помру старой девой, — вдруг серьёзно заявляет сестра, скрестив на груди руки и надув губы, словно уже обижается на весь мир. Гук удивлённо вскидывает брови и бросает короткий взгляд на сестру, которую не узнаёт. Он буквально впервые слышит от неё что-то подобное. Готов рассмеяться, но сдерживается, лишь отвечая с улыбкой: — Ты ещё молодая, будет у тебя шанс найти достойного альфу, и не один, так что… чего нос повесила? М? — ласково спрашивает, паркуясь у нужного ему магазина на свободном месте. — Только ты помнишь, да? Ты дол… — Должна быть осторожной и не совершать необдуманных поступков, — заканчивает за ним сестра. — Знаю, знаю… забудешь тут, ты же вон, как старый дед, не устаёшь напоминать, — снова фыркает, но тем не менее всегда прислушивается к брату, даже если не подаёт виду и выставляет фальшивые шипы. — Господи, и как Чимин на тебя повёлся?! Он такой душка, красавчик омега, а ты… — уже откровенно подшучивает и, не сдержавшись, смеётся. — Надо будет с ним пошептаться, не околдовал ли ты его часом?! — играет бровями и ловко уворачивается от щипка за бок, быстро выпрыгнув из машины. — Идём, Ромео престарелый, выберем твоей Джульетте колечко да покрасивее, — скручивает губы бантиком и целует воздух, адресуя этот поцелуй брату, который в данный момент ещё не вышел из машины и не может до неё дотянуться, чтобы придушить немножко в порыве неконтролируемой любви. Чонгук только глаза закатывает и выходит из машины. Приобнимает Юну за плечи и прижимает куда сильнее, чем следовало бы, до недовольного девичьего бухтения. — Доиграешься, мелкая, и тогда точно помрёшь молодой, красивой и одинокой. И я этому поспособствую, — ухмыляется, словно дьявол, сжимает небольно пальцами одной руки пухлые щёки, делая сестре утиные губки, а после целует резко в нос и отпускает. Юна пыхтит, трёт щёки ладонями и всё же смеётся. Кажется, сколько бы лет ни прошло, они всегда будут друг с другом такими. Но ей это нравится — хоть что-то в этой сумасшедшей жизни остаётся постоянным, даря так необходимое ощущение опоры и безопасности.

***

Чонгук пакует в просторный багажник всё необходимое: дорожную сумку, небольшой чемодан с вещами Чимина и Инсона и такого же размера чемодан Юны. Оборачивается на сестру и укоризненно смотрит, молча прожигая ту взглядом. — Мы едем всего на неделю, зачем тебе столько вещей? — в багажнике места хватает, но его всё равно интересует этот вопрос: он правда не понимает, что там можно было набрать с собой. Они ведь едут к бабуле с дедулей, а не на показ мод в Париж, что сестра решила утрамбовать свой чемодан всеми своими «отменными образами»: она, оказывается, такая же любительница чёрного цвета, как и её старший брат, а потому гардероб не блещет особыми красками. И где-то Чонгука это даже радует, по-родительски как-то, что Юна не привлекает чрезмерного внимания к себе, как если бы носила яркие, вызывающие вещи. Но иногда ему хочется сказать, что если она и дальше будет так одеваться, то вот тогда точно останется сильной и независимой. — Чтоб тебя побесить, — ехидничает в ответ. — Тебе, может, и хватит одной пары чистых трусов и носков, а мне нет. У девушек не всё так просто, чтобы ты знал, — кривляется совершенно по-детски. Ну совсем не меняется, засранка. — Ну и это же Рождество, может, у меня там полный чемодан подарков?! — Ну да, конечно, Санта Клаус недоросший, — прыскает смешком Чон. — Бороду где потеряла? — спрашивает и захлопывает дверцу багажника. А Чимин всё это время еле сдерживается, чтобы открыто не начать смеяться, умиляясь с этой очаровательной парочки, которые так похожи друг на друга, что даже странно, как они ещё друг друга не поубивали. Но за ними безумно забавно наблюдать, поэтому Пак не вмешивается, а лишь тепло улыбается, глядя на них. — Даже не буду спрашивать, почему у тебя в сумке столько комплектов трусов и носков, — весело дразнит он Чонгука, давно спевшись с его сестрой за его спиной. И Паку даже за это не стыдно. Он столько нового и интересного о Гуке узнал, как только начал активно переписываться с Юной… — Будем надеяться, это всё-таки подарки. Юна смеётся: она в восторге от того, что Пак её единомышленник и что чувство юмора у него отличное. Протягивает ему руку, чтобы дать пять — бедный Чон даже не находится с ответом, но улыбается от подъёба, который засчитан. Когда ужасно довольная этой дружеской перепалкой с братом Юна наконец садится в машину, Чимин подходит к Чонгуку и нежно гладит его рукой по пояснице, прося прощения за то, что встал на сторону его сестры. Успевает привстать на носочки и клюнуть Гука в щёку до того, как прибегают обратно Бам и Инсон, отлучавшиеся по очень важным собачьим делам, с которыми они успешно справились: решили выгулять ещё раз Бама уже у дома Юны, за которой заехали, чтобы псу было спокойней в дороге. — Залезай, — говорит Чимин, забрав поводок и открыв для Инсона заднюю дверцу, где его ждёт его детское кресло. Пак помогает сыну вскарабкаться на сиденье и застёгивает ремень безопасности. Хорошо, что машина большая, и отодвинутое вперёд пассажирское сиденье освобождает для Бама место для того, чтобы комфортно лечь у Инсона в ногах, что пёс и делает, запрыгнув в салон самостоятельно. Чимин отстёгивает от него поводок, передав его Юне, и закрывает дверцу. Охает от неожиданности, когда на него сзади совершается коварное покушение, которого он совсем не ждал, и тихо смеётся, позволяя Чонгуку крепко себя обнять и прижать. — Мы опоздаем. И бабушка нам не простит, что всё остыло, ты её слышал: не приедем вовремя, никакого ужина, — напоминает Пак и откидывает голову назад, чтобы дотянуться до чужих губ — целоваться из такого положения ужасно неудобно, но их это не останавливает. Как и то, что Инсон стучит им в окошко, корча брезгливую рожицу, и стопроцентно комментирует «фу! фу!». Юна только посмеивается над этой комичной сценкой, почёсывая Бама за ушами, который в итоге перебрался к ней и нагло положил голову на колени — нечего потому что без дела сидеть и прохлаждаться. — Поехали, — Гук в последний раз перед тем, как им обоим сесть в машину, целует Чимина куда-то за ухом и незаметно для остальных щипает за ягодицу, а потом быстро открывает тому пассажирскую дверцу, прячась за ней, чтобы не получить ответку. Чимин бросает на него наигранно-недовольный взгляд, но тут же прорывается широкая улыбка. Он возьмёт реванш, обязательно, как только они приедут. До Тэгу ехать им примерно четыре с половиной часа, если на дорогах не будет пробок, но никто этого гарантировать не может, даже несмотря на то что они едут не в самый канун Рождества, а за пару дней до. Но Гук предусмотрительно оставил в салоне термосумку с парочкой пачек снеков, приготовленными Чимином сэндвичами для всех и кимпабом на случай, если кто-то проголодается в дороге, если та займёт больше времени, чем они рассчитывают. Дорога не кажется скучной, потому что в салоне играет негромко музыка и Инсона периодически пробивает на подпеть, неожиданно к нему подключается и Юна, и Чимину с Гуком остаётся только терпеть эти надрывные попытки попасть в ноты. Но ничего, кроме искренней улыбки, это не вызывает, даже если и из ушей кровь скоро пойдёт. Дурачась вместе с младшими, они тоже невпопад подпевают, вызывая общий смех. Они успевают как раз к ужину, задержавшись в дороге всего на минут тридцать, и бабуля встречает гостей у дома, выйдя на крыльцо. Чон сразу же спешит к ней, чтобы крепко обнять и поцеловать, потому что жутко соскучился, к нему присоединяется и Юна, и пока бабушка занята внучкой, причитая любя, что та опять одета не по погоде, Гук быстро возвращается к машине, чтобы самому вытащить чемоданы из открытого Чимином багажника, в то время как сам Пак отстёгивает Инсона и помогает ему вылезти из машины. Бам тоже выпрыгивает и мчится было получить свою порцию ласки, но в последний момент сворачивает к ближайшему кусту во дворе, чтобы справить нужду. — Справишься? — Чимин, взяв за руку Инсона, внезапно растерявшегося и застеснявшегося на новом месте, в незнакомой обстановке, подходит к Гуку, чтобы предложить ему свою помощь, но тот уже выгружает последний чемодан, и Пак забирает в свободную руку пакеты с подарками, после чего Чон захлопывает дверцу багажника. — Давай мне хоть что-нибудь. Чимин настойчиво отбирает один чемодан — его тут прокатить всего ничего, а по ступенькам, так и быть, пускай Чонгук его поднимает, если ему так принципиально, что Паку тяжести носить нельзя. И из-за бокса они успели поругаться, а потом помириться, и в итоге Чимин согласился, что будет просто ходить в зал на обычные силовые и кардио, без рисков для здоровья. И о нём Пак думает последние несколько дней — он купил в аптеке тесты на определение беременности на раннем сроке, но так и не решился их использовать. Он привёз их с собой, всё ещё не зная, хочет вот так за пару дней до Рождества расстроиться, если результат окажется отрицательным? А если положительным? — Идём, — Чимин катит за собой чемодан и тащит за руку Инсона, который не сильно горит желанием идти в гости к незнакомым бабушке и дедушке, даже если в дом уже юркнула Юна, а Бам во всю обтирается у бабули в ногах. Вот уж у кого точно радости полные штаны. Пак невольно улыбается, когда их взгляды с бабушкой Чонгука встречаются: она кажется ему очень милой, и в чертах её добродушного, открытого лица есть что-то общее с Гуком и Юной, что сразу располагает к себе. Инсон совсем забивается ему за ноги, конкурируя с чемоданом, и Чимин его оставляет — они как раз дошли до крыльца, дальше Чон сам, иначе опять поругаются. Чонгук поднимает все чемоданы по очереди, оставляя их пока что на крыльце у входной двери. Когда Чимин и Инсон, продолжающий усердно прятаться за ногами папы, успешно финишируют в конце лестницы, Чонгук подходит и укладывает ладонь Паку на талию, мягко улыбается бабушке. — Бабуль, это Чимин и Инсон-и, я тебе рассказывал о них, — представляет он наконец бабушке главных гостей. — А это любовь всей моей жизни, свет очей моих, — улыбается на грани смеха Гук, — госпожа Ким Индже, — договаривает и тут же уворачивается от шлепка по плечу. — Вот бесстыдник, — с еле скрываемой улыбкой пытается снова отлупить старшего внука. — Шутит он, — и всё же эта пожилая дама довольно ловкая и проворная, потому что ей всё же удаётся словить Чона за ворот пальто и шлёпнуть того пару раз по груди — куда может дотянуться, будучи невысокого роста. И глядя на это, Пак понимает, в кого у Юны такой характер: бабуля не промах. В конце концов, бабушка успокаивается, вспоминает про гостей и оставляет в покое прыскающего смехом Чонгука. Тот часто дурачится, но именно таким Чимин его видит впервые, и сердце наполняется теплом и любовью. Он глаз с лица светящегося изнутри Гука отвести не может, но приходит в себя, когда Инсон неуверенно дёргает его за руку, напоминая о своём существовании. — Кто это у нас тут? — бабушка чуть наклоняется, пытаясь углядеть Инсона за ногами Пака, и тот мягко, но настойчиво его ставит рядом с собой, а не позади, погладив второй рукой по волосам, успокаивая и ободряя. Такой неуёмный и буйный в машине был, а теперь ниже травы, тише воды — из-за чего вдруг так растерялся? — Какой серьёзный молодой человек. Не то что некоторые, — бросает взгляд на улыбающего Чонгука и переводит его на Чимина. — Можешь звать меня бабушка, Чимин-и. Давай без формальностей, не хочу чувствовать, что будто мы чужие, — ласково просит, нежно сжимает Чиминову ладонь в своих двух. Улыбается так тепло, что в порыве хочется просто крепко обнять так же, как сделал Гук в самом начале. — И ты, юноша, тоже можешь звать меня бабушкой, хорошо? — склоняется уже к Инсону, который глядит смущённо исподлобья, но спрятаться снова не пытается. — Инсон-и, ты любишь нурунджи? Я только-только их сделала, хочешь попробовать? Чонгук-и в детстве очень их любил, воровал ещё горячими, пока я готовила, — протягивает мальчику свою ладонь, кожа которой слегка покрыта морщинами, но на вид всё равно мягкая. Инсон быстро глядит на Чимина, тот кивает ему, мягко улыбаясь, и мальчик отпускает его руку, чтобы взять за руку бабушку. И уже от её ноги не отлипает. — Я и до сих пор их люблю! — наигранно возмущается, по-детски напыжившись, Чон. — У меня он тоже стягивал их едва не со сковороды, — смеётся Чимин, вспоминая эти моменты по утрам, когда лопаткой для готовки лупил Чонгука по рукам. И не столько из-за того, чтобы тот не стащил раньше времени, сколько для того, чтобы не обжёгся, дурачок. Сам обнимает рукой Чонгука за талию — дурачок, но его. И такой хорошенький, что самому хочется его по накачанным сиськам шлёпнуть. Но не при бабуле. — Значит, совсем не изменился, — бабушка тянется к Гуку и щипает того за щёку. Не треплет, а лишь слегка потирает кожу в районе ямочек. — Идёмте в дом, на улице холодно, а мы всё на пороге мнёмся. Замёрзнете ещё, а на носу Рождество. Бегом в дом! — строго, но по-доброму наказывает. Когда Чимин с Инсоном, вновь схватившим папу за руку, наконец проходят внутрь, а Гук задерживается, чтобы забрать все чемоданы и затащить их в дом, бабуля одобрительно хлопает Чонгука по спине. Не произносит ни звука, но по её глазам он понимает абсолютно всё и без слов. Чонгук лишь улыбается ей в ответ, а после тоже гонит её в дом — чего мёрзнуть-то? Знакомство с дедушкой проходит так же тепло, все собираются в большой гостиной у камина. Бабушка заваривает всем чай, выносит разное угощение и обещанные сладости, которые Инсон робко, но пробует, после смущённо говоря, что очень вкусно, даже вкуснее, чем у папы, на что Чимин совершенно не обижается. Даже не сомневается, что это так и есть. Чонгук наблюдает за всей этой уютной картиной, улыбаясь и обнимая Чимина за плечи, сидя рядом с ним на диване. И, кажется, это будет лучшее Рождество за последние пятнадцать лет. Чимин тоже думает о том, что давно не чувствовал себя вот так уютно, комфортно, расслабленно в чужом доме, в окружении малознакомых людей, но с первого знакомства он ощущает себя так, будто они семья, словно они уже много лет знакомы и ближе у него никого нет. Пак никогда не испытывал этого со своими родителями или с родителями Юнги, которые относились к нему всегда лучше, чем его собственные. И он не хочет этого вспоминать сейчас, но всё равно невольно погружается в мысли о последней их встрече, когда они с Чонгуком поехали забирать Инсона после того, как тот вынужденно пробыл у бабушки и дедушки всю неделю. Чимин хотел, чтобы Чонгук поехал с ним, но на самом деле не хотел знакомить его со своими родителями. Знал, как они к нему отнесутся, осудив его только за внешний вид, который для них неприемлем, что они подумают о Паке, который совсем опустился, чтобы связываться с таким альфой, ещё и на столько лет его моложе — это же позор на их седые головы. И он честно рассказал Чону, пока они ехали, что он не очень близок со своими матерью и отцом, что по многим причинам, перечислять которые он даже не хочет, радушного приёма от них ждать не стоит. И Чимин надеялся, что Чонгук останется в машине, подождёт, когда Пак разберётся со своими родителями и вернётся с Инсоном. Но тот решил пойти с ним. И для Пака это стало ещё одним пунктом в бесконечном списке тех качеств, поступков и моментов, за которые Чимин Гука ценит и любит ещё больше, если есть куда. Как ни странно, возможно понимая, что не та ситуация, когда стоит подливать ещё больше масла в огонь, отец и мама даже виду не подали, что Чонгук их чем-то не устраивает: они были с ним максимально вежливыми, даже предложили кофе, чтобы не вот так сразу выйти из-за руля и тут же вернуться обратно. Чимин в любой момент ждал какого-то подвоха, когда или отец, или мать что-нибудь Гуку или ему скажут, понятно, что неприятное, но их больше волновало состояние их сына и что с ним произошло. Пак морально готовился к этому разговору всю неделю, поэтому, как только восторги Инсона, который наконец воссоединился со своим папой и также безумно рад был видеть своего хёна, улеглись, Чонгук остался с ним в гостиной собирать железную дорогу, которую отец вытащил с чердака — Чимин и забыл о её существовании, пока не увидел всё это безобразие разбросанным по всей комнате. Вспомнил, как они с папой вместе делали эти деревья и домики и заливали речку эпоксидной смолой… Он правда благодарен своим родителям за прекрасное детство. И ему никогда не хотелось с ними ссориться или портить отношения, но почему-то так получилось. Разговор на кухне был недолгим: Чимин коротко по фактам рассказал о том, что случилось, не став избегать правды, назвав вещи своими именами, чтобы ни у отца, ни у мамы не осталось никаких сомнений и вопросов, и о том, что он собирается делать дальше. И он сделает это, даже если они это не одобрят, но он всё-таки надеется, что они его поддержат. Сказать, что родители были в шоке, это не сказать ничего. Наверное, поэтому они не стали ничего уточнять, пытаться отговорить, переубедить, спорить. И Пак был благодарен им уже за это — что они не стали всё усугублять ещё больше. Уже в дверях, когда мама помогла собраться Инсону, Чимин задержался, потому что она осторожно взяла его за руку. Она не стала ничего говорить, только молча обняла его, и впервые в жизни Пак увидел, как она плачет. Когда он вернулся в машину к Чонгуку и Инсону, у него тоже были глаза на мокром месте. Родители просили их приехать к ним в Рождество, но Чимин в итоге выбрал поехать к бабушке и дедушке Гука, извинился перед мамой и папой и пообещал им, что на день рождения Инсона они обязательно их навестят. И о своём выборе приехать на Рождество в этот дом Пак нисколько не жалеет. Улыбается без остановки, едва ли осознанно, льнёт к Чонгуку ближе. Сдвигается так, чтобы прижаться спиной к его груди, и перекладывает его руку со своих плеч на живот. Оставляет, накрывая сверху своей, и прикрывает на пару секунд глаза, концентрируясь на ощущении тепла чужой ладони сквозь тонкую ткань рубашки. Никак не может решиться с тестом: пятьдесят процентов вероятности, что он будет ужасно расстроен и только испортит всем настроение и праздник, его останавливают, даже если оставшиеся пятьдесят процентов станут для него лучшим подарком на Рождество. И для Чонгука тоже. После ужина Инсон и Юна спешат на улицу — наконец пошёл снег. И обещают, что он не перестанет идти до утра, значит, завтра их ждут снеговики, снежные ангелы, крепости и игра в снежки. Дедушка и Бам составляют Инсону и Юне компанию, а Пак, очень мягко, но настойчиво выгнав бабулю с её собственной кухни, заканчивает мыть посуду. Чонгуку он доверил только стол протереть, чтобы без дела не стоял. — Здесь так хорошо, — улыбается Чимин, когда Гук подходит. Пак ставит последнюю тарелку на подставку и вытирает руки кухонным полотенцем. — Спасибо, что привёз нас с Сон-и к себе домой. — Я рад, что тебе здесь нравится. Надеюсь, Инсону тоже, — тихо говорит Чон и притягивает Чимина за талию к себе ближе, сцепляя на ней пальцы в замок за спиной. Целует нежно в кончик носа. — Ты понравился бабуле, но, кажется, Инсон больше, и ей, и дедушке, — слегка смеётся Чонгук. — Я люблю тебя. Это лучшее Рождество за очень долгое время, — шепчет, зарывшись Чимину в шею, щекоча кожу горячим дыханием. — Спасибо, что ты есть, что здесь со мной. И прости, что для этого пришлось столько пережить, — трётся носом, вдыхая такой любимый запах. — Но обещаю, отныне я сделаю всё, чтобы и тебе, и Инсону всегда было хорошо и спокойно, — отстраняется и мягко прижимается к губам Чимина своими. Сминает нежно, совсем не требовательно или властно, как бывает, когда теряет от Пака голову. И как бы он ни дурел, ни сходил от Чимина с ума, его хочется утопить в своей любви и нежности, на которую только способен. Руки Чимина сами собой обвиваются вокруг его шеи, ложась мягко, доверчиво, и он делает крошечных полшага вперед, привставая на носочки, чтобы прижаться к Чонгуку ближе, томно и шумно-довольно вздыхает в поцелуй — пожалуй, самый неспешный и целомудренный из всех, которые у них были. — Это ты репетируешь речь перед Рождеством? — тихонько смеётся он ему в губы и начинает хаотично покрывать поцелуями лицо Гука, куда дотягивается, желая зацеловать его всего, ни одной частички без любви не оставить. — Я так счастлив… благодаря тебе. Ты делаешь меня счастливым каждый день, — шепчет и снова целует в губы, надеясь, что у них есть ещё хотя бы минутка, пока их не хватились. — Па-а-ап! — слышит он крик Инсона уже где-то у крыльца. Ну вот, как всегда. Прямо как дома: только Чимин и Чонгук настраиваются на долгую и чувственную прелюдию, как Инсон тут как тут на пороге их спальни — будто чувствует, негодник. И не выгонишь его ведь. Здесь, в чужом доме, где Пака и его сына так хорошо приняли, ему будет вдвойне неловко хотеть от Чонгука близости. Даже если его и без течки это желание уже с ума сводит. Инсон продолжает настойчиво его звать. Чимину приходится от Чонгука оторваться, но у него на лице написано, чего ему это стоило. — Не будем нарушать традицию, — мягко улыбается он. — Все влюблённые должны вместе увидеть первый снег.

***

Несмотря на холод за окном, вечер был очень тёплым в кругу семьи, но также и очень выматывающим. Близится ночь, и все уже давно расползлись по своим комнатам, готовясь ко сну. Инсон отрубился быстрее Бама, устав с дороги и новых впечатлений и знакомств — впервые за долгое время у Чимина ушло меньше пяти минут, чтобы уложить его спать. Вместе с Бамом Инсон занял бывшую комнату Юны, которую бабушка с дедушкой практически не трогали с момента их с Чоном отъезда в Сеул. Юна в гостевой спальне, а Чонгук с Чимином в Чоновой старой, которая тоже осталась не тронута, но совсем не выглядит как подростковая комната мальчика в период пубертата: Гук и раньше любил минимализм и лаконичность в деталях, поэтому ничем особо не напрягает. Чонгук давно уже в кровати, принял душ, но сумку не распаковывал, лишь достал парочку вещей оттуда, чтобы переодеться во что-то более домашнее. Но вещи так и остались лежать на стуле, потому что он сразу юркнул под одеяло. Он устал не меньше остальных, время в дороге за рулём так или иначе тоже выматывает, но сейчас его мучает совершенно не собственная усталость, а то, что Чимин вот-вот должен вернуться из ванной, и сдерживать себя уже будет попросту невозможно — он сам не знает, как целый день продержался, ни разу нигде его не зажав. Их близость в последнее время слишком часто обрывалась, так и не начавшись, и почти всегда виной этому был Инсон. Но Чонгуку всё равно нравится, когда малыш приходит к ним и просится поспать вместе: ощущение полноценной семьи греет душу. Но и потребности уже тоже скребутся на пару с его внутренним альфой, требуя своего омегу, доводя все ощущения до пика даже от малейших касаний. И сейчас весь вопрос стоит в том, что они в доме бабушки и дедушки, а это жутко неловко, потому что Чонгук никогда за всю свою молодость не приводил никого сюда, тем более на ночь. И не потому, что его смущали взрослые в доме, а потому, что ещё никого ему не хотелось знакомить со своей семьёй, официально представляя как свою пару. Но сейчас всё иначе, а ещё он уже давно не мальчик. Бабушка с дедушкой тоже всё понимают, но некая неловкость всё же присутствует, а ещё немного будоражит кровь страх того, что их всё же могут услышать, если они, как обычно, перестанут себя контролировать, дорвавшись друг до друга после долгого перерыва. Закончив с водными процедурами, Чимин возвращается в спальню, и Чонгук смотрит на него как-то слишком подозрительно пристально, что Пак вынужденно застывает на пороге на пару секунд, прежде чем закрыть дверь. Может показаться, что Гук колеблется, думает, решает, стоит ли им заниматься сексом в родительском доме, но, на самом деле, он давно уже не думает ни о чём, кроме Чимина, в банном халате, с влажными после душа кончиками волос, со стекающими по лицу каплями, вниз по шее, прямо за ворот халата, который хочется уже стянуть с него побыстрее. Но если в себе и своих чувствах и желаниях Чон уверен, то вот в том, хочет ли этого Чимин, будучи здесь, в гостях, нет. Что, если его смущает обстановка или он не захочет вот так, стараться быть максимально тихими, словно подростки, чтобы их не услышали?! — Чего не спишь? — шёпотом спрашивает Чимин. Он задержался в душе, но вовсе не потому, что ему захотелось подольше погреться под горячими струями или вовсе принять ванну. И раз с подготовкой вопрос решён, осталось решить другой вопрос: согласится Чонгук или нет? Почему-то Паку дико неловко предлагать ему заняться сексом. Чёрт, они только приехали в дом к его бабушке и дедушке, а у него уже свербит, будто он озабоченный. — Тебя ждал, — тоже не повышая голоса, отвечает Чонгук, хотя дверь закрыта, а стены достаточно толстые — и вряд ли даже чутко спящий Бам услышал бы. Пак в ответ только улыбается. Скидывает с себя халат и вешает его на спинку стула, переодеваясь в шорты и футболку, которые Гук заботливо ему приготовил. В доме жарко, спать в одежде не хочется, но они не у себя в квартире, чтобы позволить себе такую роскошь: Чимину не хочется никого смущать своим голым торсом и нижним бельём, даже если скрывать или стыдиться ему нечего. Это Чонгук у себя дома и может щеголять в боксёрах — судя по оставшейся на стуле одежде, он лег в кровать так. У Пака тут же вспыхивает лицо, стоит подумать об этом. Сохраняя покер-фейс, он ложится в постель, только сейчас осознав, что одеяло одно, словно издевательство какое-то. Гук гасит бра, которое оставил, чтобы Паку не пришлось пробираться к кровати в темноте. И как только свет гаснет, все ощущения и чувства мигом обостряются. Чимин немного возится, стараясь занять наиболее комфортное положение, чтобы потом избежать лишний раз двигаться, и тихо желает Чонгуку спокойной ночи. Никаких поцелуев на ночь. Нельзя, слишком велик соблазн. И без объятий — то, к чему они уже привыкли и без чего засыпать ещё трудней. Но Пак и не спит. И даже не собирается. Лежит с закрытыми глазами и думает, рисковать или нет? Его не обидит, конечно же, если Гук по понятной причине ему откажет. Но сексуальная неудовлетворенность никуда не денется, а идти обратно в душ, чтобы подрочить… Чимин такой вариант даже не рассматривает. Переворачивается всё-таки на бок, не выдержав, лицом к Чонгуку. Приоткрывает глаза, чтобы увидеть его, понять, задремал тот уже или нет: Чон лежал всё это время подозрительно тихий, вряд ли его срубило так быстро, даже если он сильно устал за день. Хочется к нему прикоснуться, но Пак пока не решается. Может, это правда плохая идея — перебудить весь дом скрипом кровати и стонами? Да нет, точно плохая. Хотя кровать не скрипит. А стоны можно заглушить подушкой. Чёрт, о чём он думает? Чонгук тоже не спит. Сна ни в одном глазу. Чимин так близко, так вкусно пахнет, но так предательски полностью одет. Интересно, ему не жарко? Чону вот очень жарко, да так, что он лежит в одном нижнем белье, но под одеялом. Может, в нём всё дело? Но нет, конечно же, нет. И он это прекрасно понимает. Вот только когда он видит, лёжа также на боку, что повернувшийся к нему лицом Чимин тоже не спит, у него возникает вопрос «почему?». Но ответ на него настолько очевиден, что глупо было бы его отрицать. Они сейчас и правда похожи на двух подростков, мнущихся в неуверенности, ходящих вокруг да около, никак не осмеливаясь сделать первый шаг, даже когда хочется обоим — по глазам видно. Но Гук всё же берёт инициативу на себя и касается Чиминового бедра под одеялом, поверх шорт. Гладит, а потом чуть сжимает пальцы, ведя рукой от колена выше, к тазовой косточке, вот так, с нажимом, чтобы после сжать пальцы ещё ощутимее, но не причиняя боли. Кажется, по его участившемуся дыханию, которое Пак прекрасно видит и слышит, всё более чем понятно, и надо быть дураком, чтобы не распознать сигналы. Чонгук придвигается по подушкам к Чимину ближе, приподнимает голову, чтобы губами коснуться уха и тихо прошептать: — Я хочу тебя… — а ладонь скользит выше, к талии, сразу под футболку. — Нам придётся быть очень, очень тихими, — поддевает языком мочку, прикусывая её слегка зубами следом. Губами скользит ниже по шее, облизывая вкусно пахнущую кожу, сжимая губами трепещущую жилку у самого основания. Чимин шумно вздыхает, закусывая губу — быть тихим он может, даже если это будет очень, очень сложно: Чонгук обычно делает всё, чтобы Пак полностью перестал себя контролировать. — Постарайся в этот раз не сломать изголовье, — насмешливо выдыхает он, до сих пор поддразнивая его из-за прошлого случая, и сам впивается в горячую шею. Наслаждается своими ощущениями и тем, как Гук большим пальцем оглаживает рельеф на его животе сбоку, и Пак льнёт к нему всё ближе, почти вжимаясь и уже во всю жадно шаря свободной рукой по обнажённому торсу, цепляясь пальцами за выступающие, бугристые мышцы на спине, которые приятно перекатываются, когда руки Чонгука приходят в движение. Тот собирает на Чимине футболку, чтобы открыть себе больше места для манипуляций, но на долгую прелюдию попросту не хватит сил и выдержки: у него уже сейчас почти зубы скрипят, но он держится, как может, потому что до этого момента вообще не знал, захочет этого Чимин или нет. Но тот оказался таким же голодным, как и сам Чон, потому между ними не возникло даже неловкого разговора с банальным предложением потрахаться. Чонгук первым откидывает одеяло и привстаёт, садясь на кровати. Тянет за футболку Пака к себе, помогая ему сесть, и сразу стягивает эту сраную, ненужную вещь. И зачем он только оделся, если собирался заняться с ним сексом? Чтобы время потянуть? Раздразнить ещё больше? Если бы не обстановка, Гук бы просто порвал эту дурацкую тряпку прямо на Чимине, даже глазом не моргнув. Нет, точно издевается. Пак с тихим смехом падает обратно на подушки и провокационно поднимает бёдра — в паху уже топорщится ткань шорт. Он и из душа долго выйти не мог из-за стояка, и тот очень быстро вернулся, на радость Чонгуку. Чимин позволяет ему рывком сорвать с себя шорты вместе с бельём, опускается обратно на кровать и поднимает ноги, помогая себя раздеть, но не дёргает сразу Гука к себе, чтобы затащить его на себя сверху и сразу между ног. Вместо этого переворачивается на живот, повернув голову так, чтобы видеть Чона из-за плеча, и очень эротично прогибается в пояснице, приподнимая задницу, на которую тут же, как по команде, ложатся большие руки Чонгука. И Пак не стонет, только вздыхает шумно и сладко, прикрывая глаза от приятного массажа, пока Гук, заводясь ещё больше, мнёт его упругие ягодицы, раздвигает их и жалеет, что погасил свет, потому что не может налюбоваться этим зрелищем во всех деталях. — Надеюсь, ты захватил смазку из дома? — урчит Чимин, продолжая откровенно нарываться. Снова хочет поиграть в их любимую игру, кто кого первым доведёт до полной потери самоконтроля и разума. — Конечно, — с пьяной улыбкой отвечает Чонгук, но не может удержаться от того, чтобы склониться лицом ниже и пройтись широким мазком языка по нежному кольцу мышц, чувствуя ответную реакцию, как Чимин дёргается и глушит свой громкий вздох удивления в подушке. Чон ненадолго присасывается к нему, вылизывая и щедро смачивая своей слюной, но отнюдь не для того, чтобы обойтись без смазки, за которой, бляха-муха, всё равно надо встать, а для этого — оторваться от желанного Чимина. Он хочет его до немоготы. Но встать и прерваться всё же приходится, и Чонгук немного торопится: у него уже, блять, член болит оттого, что горячий Чимин, уже голый, возбуждённый и готовый, лежит перед ним, а он вынужден тратить время на то, чтобы встать с кровати и прошерстить внутренние отделения своей дорожной сумки — как знал, надо было сразу достать и смазку, и резинки и убрать в тумбочку, были бы под рукой. Пак наблюдает за ним, повернув голову в другую сторону, удобно обнявшись с подушкой, полностью расслабившись и заранее разведя ноги, чтобы Гуку было удобней. Тот скидывает с себя боксёры, точно уже лишние, прежде чем вернуться к Паку на кровать. Тяжело сглатывает вязкую слюну, когда бесстыжий Чимин снова провоцирует его, демонстрируя свои готовность и желание, приподнимая задницу, прогибаясь навстречу. И наплевав на то, что ему вряд ли понравится холод лубриканта, который сразу польётся на кожу, выдавливает его между округлых ягодиц на копчик. Кожа Пака тут же покрывается мурашками, но сильнее от горячей ладони Гука, с нажимом проходящейся по его спине. Пальцами второй он собирает смазку, не давая ей стечь по промежности, и гладит сжатое колечко мышц, на ощупь сразу определяя, что оно куда мягче, чем должно быть. И его догадка подтверждается, когда сразу два пальца без труда в Пака проскальзывают, и он сразу раздвигает их, убеждаясь окончательно: Чимин уже себя растянул, подготовил себя для него. И от одной этой мысли Чонгука начинает лихорадить. — Фак… — он раздвигает пальцы куда резче, чем следовало бы, всё-таки проверяя в последний раз, что Пак сможет его сразу принять, и слышит его приглушённый подушкой стон, в которую Чимин зарывается лицом. Но не пытается избежать этих проникновений, напротив, подаётся назад, откровенно насаживаясь на пальцы, которых в нём уже три — Гук не удержался. Но он очень быстро их вытаскивает, размазывает с них остатки смазки по своему члену и наконец до Пака добирается. Видит Бог, он не хотел его пачкать, даже прихватил упаковку резинок, но уже не может сдержаться. Ложится на него сверху, сразу накрывая своим телом, подминая под себя, вжимая в постель, и упивается его сладкими вздохами и едва слышными постанываниями: Чимин очень старается быть тихим. Чонгук входит резко, быстро, сразу на всю длину, кусая в порыве кожу на Чиминовом плече, чтобы приглушить собственный стон — и слышит ответный скулеж, чувствуя, как Пак сжимается вокруг него, но не от боли, а от столь долгожданного ощущения твёрдого члена Гука внутри, которого ему так не хватало. Чимин хорошо растянут, но всё равно чертовски узкий и до одури приятно горячий внутри. Чон практически не даёт времени привыкнуть ни Паку, ни себе, сразу же начиная двигаться, вжимаясь всё сильнее, проникая как можно глубже. Чимин кусает подушку, позволяя себе лишь хныкать, невольно сгибая ноги в коленях каждый раз, как Гук достаёт так восхитительно глубоко, что Пак уже готов расплакаться. И, чёрт возьми, они должны быть максимально тихими, но это едва ли выполнимо, потому что Гук слышит эти глухие стоны в подушку, видит, как Чимин комкает её края, сжимая изо всех сил кулаки, и так хочется сорваться, затрахать его до сорванных голосовых связок. Но он держится из последних сил, стараясь входить не слишком быстро, чтобы не издавать лишних громких звуков хлопающей смазки и таких блядски возбуждающих пошлых шлепков. Но выдержка дело такое, рядом с Чимином она у Чонгука хрупкая, как хрусталь, одно неверное движение — и уже крошками осыпается к ногам. Гук только привстаёт немного на руках, не выходя из Чимина, тянется рукой назад, нащупывая пальцами край одеяла, и резко тянет его на себя, накрывая их обоих, чтобы хоть немного заглушить эти звуки и позволить себе чуть больше, чем просто аккуратно и глубоко толкаться. И Чон резко почти полностью выходит из Пака, замирая головкой на упругом кольце мышц. Слышит этот жалобный вздох снизу, чувствует встречный толчок бёдрами от нежелания лишаться такого приятного ощущения наполненности и как Чимин снова сжимается, пытаясь затянуть его обратно внутрь. Гук медлит, а потом с какой-то дикой улыбкой резко толкается обратно, заставляя Чимина вжаться в подушку максимально, заглушая почти крик, когда его член точно попадает по простате. И Гук проделывает это ещё несколько раз, издевательски доводя и себя, и Пака, жестко вцепившись пальцами в мягкую кожу его ягодиц, приглушённо рыча сквозь крепко сжатые губы. У него самого почти искры из глаз, и это какое-то чистой воды очень изощрённое испытание — оставаться неуслышанными и сдерживать свои порывы. Чонгук вообще едва не попрощался со своим хвалёным самоконтролем после знакомства с Чимином, а потому сейчас у него уже всё кипит, скоро пар из ушей повалит. Одеяло спасает, хоть и не сильно, но под ним становится невыносимо жарко. Но это малая плата за то, что можно хоть немного разогнаться, что Чонгук и делает, уже не мучая Чимина резкими, но глубокими толчками, а набирая темп, входя не до конца, только наполовину, избегая шлепков. Он удерживает себя на весу, упираясь локтями в постель, чтобы иметь возможность размахнуться, увеличить амплитуду, и чувствует, что скоро не выдержит. Чимин под ним скулит уже без перерыва, не справляясь со своей реакцией, но всё ещё чудом помня о том, что нельзя стонать в голос. Пользуясь тем, что Гук на него больше не давит и он может приподнять бёдра, Пак быстро находит на ощупь свою футболку — помнит, куда Чонгук её откинул. Просовывает футболку под себя, понимая, что просить Гука притормозить бесполезно, ему и самому этого не хочется — хочется, чтобы тот двигался ещё быстрей, не сбиваясь с ритма, но вот перестилать постельное бельё ему претит точно, поэтому он использует подручные средства, пока голова ещё работает, хоть и плохо. Чимин пытается удержаться в этой позе, а Чонгук — не толкнуться слишком глубоко, потому что тогда звук столкновения двух голых тел будет громким, как выстрел в тишине. Он одновременно и помогает Паку, обхватив его рукой поперек живота, и в то же время его фиксирует под собой. Чувствует, как быстро движется рука Чимина на собственном члене, как тот пульсирующе, почти конвульсивно начинает сжиматься, сдавливая Гука в себе, уже близкий к разрядке, которую так ждёт. И Чон всё-таки толкается до конца — и Чимин под ним крупно дрожит, вцепившись зубами в край подушки, изливаясь в свой кулак и на подстеленную футболку. И почти сразу падает обратно, когда Чон снова наваливается на него сверху, долбится в него так мелко и глубоко, что Чимин инстинктивно хватает его за волосы, заведя руку за голову, чувствуя, что ещё десяток секунд в таком темпе — и он станет очень громким, даже с импровизированным кляпом во рту. Но Чонгук срывается раньше. Толкается в него ещё сильней, глухо, сквозь стиснутые зубы стонет над самым ухом, кусает Чимина за плечо, чтобы себя заткнуть, когда понимает, что ещё секунда — и к чёрту потеряет последний контроль, забыв напрочь, почему они так старались всё делать максимально тихо, что они вообще в доме не одни и кто-то может ещё не спать и их услышать. Пак всё ещё дрожит — Гук не двигается, только тяжело дышит, но внутри всё горит, и кажется, что из-за жара уже кожа оплавилась, оголив нервные окончания. Даже от дыхания Чона, касающегося его плеча и шеи, Чимина почти трясёт. Нет, вынужденное воздержание определённо пошло им на пользу, но Пак сильно сомневается, что в следующий раз что-то подобное сможет ещё раз пережить. Он наконец отпускает мокрый, пропитавшийся его слюной край подушки, поворачивает голову к Чонгуку и вздыхает благодарно, когда тот находит в себе силы, чтобы скинуть с них это чёртово одеяло. Но стоит Чону попытаться выйти, как Пак тут же испуганно ловит его рукой за бедро, удерживая. Чонгук понимает. Ждёт, когда Чимин будет готов, и когда тот его отпускает, максимально плавно подаётся назад. Пак всё равно не может сдержать жалобного стона, но он выходит коротким и едва слышным. Гук сразу же целует его в раскрасневшуюся, горящую щёку, понимая, что немного переборщил и можно было бы быть посдержанней, и, может быть, он бы даже испытал за это вину, если бы не знал, что Чимину всё нравится и более чем устраивает. И его блаженная улыбка человека, которого хорошенько оттрахали, как он того и хотел, прямое тому подтверждение. — Ты как? — нежно спрашивает Чонгук, сползая на кровать рядом с Паком. — Прости, — мягко целует в плечо и в шею, — я так давно тебя хотел, что меня унесло, — виновато трётся лбом у линии роста волос. — Надеюсь, нас никто не слышал, — целует в родинку сзади. — Дать тебе влажные салфетки, или хочешь в душ? Могу проверить, спят ли все, и прошмыгнёшь быстренько, — улыбается, а Чимин чувствует эту улыбку кожей, по которой от чужого дыхания и вибрации голоса бегут мурашки. — Дай отдышаться, — тихо смеётся Чимин. Может, пахал и Гук, удовлетворяя их обоих, качественно и с самоотдачей, но дышать в подушку пришлось Паку, и он пока не ощущает в себе достаточно сил куда-то перемещаться в пространстве, даже переворачиваться на спину или бок не хочется. — Я вот думаю, это ты такой выносливый, или я уже старый? — посмеивается, впервые шутя по поводу их разницы в возрасте. Но она его полностью устраивает — отличный стимул держать себя в форме. Ловит Чонгука, когда тот опять хочет покуситься на его ухо, ложится на бок, чтобы было удобней, и целует его, вздохнув томно, придвигаясь ближе, как только рука Гука, точно зная, где ей самое место, ложится приятной тяжестью на талию. — Пойдём в душ вместе? — следует внезапное предложение, будто Пак успел отдышаться, у него открылось второе дыхание и он уже готов на второй заход. В этот раз будет проще: можно воду включить посильней, создав дополнительный шум. — Ну, тогда ты самый сексуальный и самый горячий старикашка, которого я когда-либо только встречал, — шутит в ответ Чон, не удержавшись. — Но а если серьёзно, то это всё ты. Ты будишь во мне всё это, что я слетаю с катушек. Но мне это, блять, нравится, — ещё шире улыбается Гук. — Поэтому прости, что снова переборщил, — гладит Чимина по щеке, пальцем собирая на лбу всё ещё влажные, прилипшие волосы и убирая их назад. — Правда хочешь в душ вместе? — спрашивает и загадочно выгибает бровь. Они оба знают, чем это обычно заканчивается, но, по правде, сейчас он готов действительно просто принять с Чимином душ и помочь ему помыться, потому что каким бы выносливым жеребцом он ни казался, он всё же устал, и чем дольше он просто лежит на кровати, тем сильнее ощущает, как усталость оседает каменной тяжестью. Гук вряд ли бы вытянул второй заход, поэтому в этом плане Чимин может не париться, но интриги же добавить надо. — Правда хочу, — мурлычет тот, — и даже дойду сам. В другой раз он обязательно залезет к Чонгуку на ручки, потому что зажимать между бедёр его нереально узкую талию — чистое удовольствие, и неважно, их тела находятся в вертикали или в горизонтали. Но Чимин чувствует, что Гук устал, хоть тот этого ему и не показывает. И он сам, по правде, уже получил на сегодня всё, что хотел. На самом деле, он получил даже больше, чем когда-либо смел мечтать — и он сделает всё, чтобы это сохранить.

***

Канун Рождества, в доме потрескивает камин, играет соответствующая праздничная музыка, которую включила Юна для поддержания атмосферы. Они с Инсоном полдня помогали бабуле с готовкой, и больше всего Инсону понравилось печь имбирное печенье разных форм, которым он успел уже и наесться до икоты. Подготовка к праздничному ужину идёт полным ходом. Чонгук наколол с дедом дров для камина и разложил под ёлкой подарки для всех, кроме Чимина. Подарок для него особенный, и его Гук будет дарить немного иначе, наедине, тоже по-особенному, а потому носит его с собой весь день в кармане, нервничая и не зная, чем себя занять, что уже переколол почти весь запас дров. Для бабушки с дедушкой это только в плюс — меньше работы в будущем, но вот Чонгука и это не спасает. И это замечает Юна, а потому подходит к брату и мягко растирает тому спину, пытаясь немного успокоить. — Перестань так нервничать, всё ведь хорошо. Я бы сказала, идеально, — с улыбкой говорит сестра. — Ну знаешь, оттого, что всё вроде бы хорошо и спокойно, не особо легче, — фыркает Гук. — Я в нём уверен, знаю, что наши чувства взаимны и его сильны так же, как и мои, но я не знаю, захочет ли он этого… во второй раз. И Юна прекрасно понимает, что Инсон рождён не от божественного зачатия и у Чимина до Гука был брак, вот только всех-всех подробностей она не знает: Чонгук не захотел вываливать всю эту дерьмовую историю сестре. И не потому, что он чего-то стыдится, а потому что… зачем оно ей? История не самая приятная, да и с такими ужасными последствиями. Когда-нибудь, если Чимину самому захочется, он сам расскажет Юне о первом неудавшемся браке, и то лишь для того, чтобы показать ей, каких ошибок не стоит совершать в жизни. — А я думаю, ты зря паришься, — уже серьёзно заявляет сестра. — Не знаю, что там было у Чимина до тебя, но я вижу, как он смотрит на тебя, не поверишь, но даже чувствую, как он любит тебя, а я тихо завидую вам обоим, — толкает кулаком брата в бок в своей привычной манере. — И мне бы очень хотелось когда-нибудь так же, поэтому перестань дурью маяться, — даёт Гуку подзатыльник, осмелев вконец. И Чонгук уже резко оборачивается, чтобы отчитать сестру за подобное поведение, но вместо этого только обнимает её крепко. — Ты знаешь, что ты очень умная, но жутко противная?! — шутит, не выпуская из объятий, даже когда та брыкается. Но вскоре успокаивается и тоже крепко обнимает брата в ответ. — Вот видишь, меня только ты и вытерпишь. Где мне такого найти, м? — бурчит куда-то брату в грудь. — Найдёшь, не торопись ты так. Когда найдёшь, сразу поймёшь, обещаю, — нежно гладит Юну по волосам. И этот короткий, но очень значимый разговор с сестрой немного, но успокаивает Гука, хотя нервозность никуда не уходит. Для него это впервые, и страшно не хочется облажаться. Чон думает, как лучше это сделать, когда? Прямо сейчас, плюнув на всё, или когда наступит Рождество, в полночь, символично, во время обмена подарками? Но когда до полуночи остаётся всего пара часов, Чон не выдерживает и подлавливает Чимина в спальне, куда тот зашёл взять телефон с зарядки. Пак такой же нервный почему-то, но Гук этого будто и не замечает, полностью поглощённый своими мыслями и переживаниями. — Мин-а, — мягко начинает он, подойдя совсем близко. — Мне надо тебе кое-что сказать… — говорит, а голос подводит, срывается, едва не сипнет на нервах. Чимин вздрагивает всем телом, будто Чонгук его испугал. Смотрит на него взволнованно, потирает вдруг вспотевшие ладони о штаны и тоже не своим голосом говорит: — Мне тоже нужно тебе кое-что сказать… И… подарить. Не понимает, почему так безумно нервничает, будто эта новость Чонгука расстроит — исключено. Но правду говорят, что от счастья люди с ума сходят, вот и Пак никак не может совладать со своими эмоциями. И ему на самом деле страшно: страшно поверить в реальность того, о чём он Чону хочет сказать. Но страшно хочет увидеть его реакцию. Подходит к растерявшемуся из-за его странного поведения Гуку, берёт его за обе руки и неожиданно крепко сжимает. Чон слышит и видит, как тот быстро дышит, как лихорадочно блестят глаза, а лицо, напротив, словно бледное какое-то, и это заставляет его нахмуриться — Чимин ведь не заболел после их активных игр на улице? Ему прилетело пару раз снегом за шиворот, но на нём был шарф, вряд ли из-за этого. И в снегу, лепя снежных ангелов, они валялись не так долго. Руки у него тоже непривычно горячие. Точно заболел. И когда Пак кладёт его руки на свой живот, прижимая раскрытыми ладонями к мягкой ткани водолазки, под которой ощущается расслабленный пресс, у Чонгука успевает мелькнуть мысль, что у Чимина болит живот, но он слышит: — Я ношу твоего малыша, — голос предательски ломается в конце, и пальцы почти больно стискивают чужие запястья. — Гук-и… у нас будет ребёнок, — он зачем-то произносит это во второй раз, хотя Чон точно услышал и понял с первого, но осознать даже с десятого вряд ли сможет. И Чонгук знает, что Чимин не станет шутить на такую тему, потому что она важна для них обоих, а потому даже не сомневается в том, что Пак абсолютно серьёзен. Но это не отменяет его ступора и шока: он не рассчитывал, что у них всё-таки получится, считай, с первой же попытки. Но с каждой секундой осознания у Гука учащается дыхание и подступают, чтоб их, слёзы. И когда он наконец переводит взгляд с Чиминового живота, который невольно поглаживал большими пальцами, на лицо, Пак видит, что у Чона уже совсем глаза налились влагой, вот-вот сорвутся по щекам дорожки слёз. — Я… я… — никак не может совладать с эмоциями, чтобы хоть что-то ответить, а не стоять и глупо смотреть, мужественно пытаясь не разреветься. Но не выходит, чёрт возьми, и Чон срывается на слёзы, прикусив нижнюю губу. Высвобождает свои ладони и быстро переводит руки Чимину на плечи, запуская пальцы одной сразу в волосы и прижимая Пака к себе, крепко-крепко. Дышит быстро, порывисто, пытаясь унять бурю внутри и просто не заорать от радости, оглушив Чимина. — Я люблю тебя! — наконец выдавливает из себя Чон надрывным голосом. — Люблю, люблю, люблю, — повторяет, хаотично оставляя мелкие, но мокрые от слёз на губах поцелуи на лице смеющегося Чимина, когда немного отстраняется. — Я так счастлив! Мин-а-а-а… — жалобно протягивает его имя и замирает, смотрит Паку прямо в глаза, но кажется, он уже сошел с ума, потому что он ревёт и улыбается так, что вот-вот лицо треснет. Резко подхватывает Чимина за бёдра и поднимает на руки, сажая себе на талию, крепко обхватывая руками чужую, когда ноги Пака рефлекторно смыкаются в замок за его спиной. — Ты уверен? Когда ты узнал? — невольно забрасывает Чимина вопросами, всё ещё не контролируя свои эмоции. Они буквально рвут его на части, и хорошо, что он не тараторит без умолку чушь какую-то несвязную. — Сделал тесты, пока ты выводил Бама… Они все показали положительный результат, — Пак сам с трудом фокусируется на вопросах. Обнимает Чонгука обеими руками за шею, утыкаясь носом куда-то под его ухо, и сам уже почти на грани того, чтобы начать реветь. Он всё время вспоминал, каким адом был процесс зачатия Инсона, растянувшийся на годы этого растущего от течки к течке стресса, невроза и отчаяния. И он точно для себя решил, что второй раз на одни и те же грабли с Гуком наступать не станет: позволил себе отпустить ситуацию, не думать о ребёнке двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Он и тесты-то купил больше для проверки, чем из мандража или очередной зацикленности. И, честно, был готов к тому, что шесть лет на подавителях сильно усложнят ему жизнь теперь, да и врач на последнем обследовании сильно благоприятных прогнозов не давал. А тут… вот так сразу, легко и просто, что в это даже поверить трудно. Зато легко поверить в рождественское чудо. — Спасибо тебе, — шепчет надрывно Чимин, крепче обнимая Чонгука и всё-таки заливая слезами его шею. Он думал, что уже не сможет полюбить его ещё сильней, что уже дошёл до той глубины, когда дальше некуда. Но он ошибался. От одной мысли, что Гук подарил ему малыша, их малыша, о котором Пак старался даже не мечтать, чтобы не было так больно сталкиваться с действительностью, у него всё внутри переполняется теплом, нежностью, благодарностью, что хочется сжать руки ещё сильней, стать ещё ближе, никогда Чонгука из своих объятий не выпускать. Эмоции переполняют настолько, что Чон уже практически и забыл, зачем сам искал Чимина. Все мысли крутятся вокруг одной-единственной новости — он станет отцом, они с Чимином станут родителями, полноценной семьёй. Это то, о чём он максимум грезил ночами, не веря, что это когда-нибудь станет настолько реальным, что захочется плакать. Но он и так плачет, вместе с Чимином. И это самые настоящие слёзы счастья, которые уже понемногу стихают, а когда осознание наконец достигает своей максимальной отметки, его простреливает совсем другое. — Чимин-а, — ласково и чуть сипло зовёт его Гук. Ждёт, пока Пак посмотрит на него своими мокрыми от слёз глазами, чуть покрасневшими, но такими счастливыми. Смотрит в них с пару секунд, понимая, что от всех его тревог, переживаний и какой-то неуверенности в том, хочет ли этого Чимин, не осталось и следа. — Я растерял все свои мысли и слова, которые хотел тебе сказать, но… Ты лучшее, что случалось со мной в жизни. Будь у меня шанс что-то изменить в прошлом, я бы не менял ничего, разве что только, если бы мог, то встретил бы тебя раньше и не дал случиться некоторым вещам, но даже несмотря на всё это, я безгранично благодарен судьбе, Вселенной, да кому угодно, за то, что подарили мне тебя, Инсона и нашего будущего малыша. Я люблю тебя, Мин-а… Ты выйдешь за меня? — спрашивает наконец. И ответ на этот вопрос его больше не тревожит. Даже если Чимин ему откажет, объяснив, что пока не готов к такому шагу, не успев отойти от прошлого брака, Гук воспримет это спокойно, с пониманием. Потому что отныне их будет связывать что-то куда более важное и значимое, чем формальное свидетельство о браке, — что-то, для чего не имеют значения никакие бумажки и штампы. Чонгук мягко опускает Чимина на ноги, не отрываясь смотря на его ошарашенное лицо и такие непривычно большие, широко распахнутые глаза. Тянется рукой в карман брюк и достаёт оттуда небольшую, аккуратную деревянную квадратную коробочку, сразу же открывая её перед Паком. — Я хотел сделать это в рождественскую ночь, в полночь, но не дождался, прости… — почти шёпотом, широко улыбаясь. Глаза искрятся ярче праздничных гирлянд. Чимин замирает, вспоминая заново, как нужно дышать. И молчит, глядя на парные обручальные кольца во все глаза. Он медлит с ответом не потому, что не знает что сказать, конечно же, это будет «да», в его случае скорее даже «ДА!». Но он не произносит этого вслух, потому что Чонгук смог выбить у него почву из-под ног — Пак совершенно не ожидал этого предложения. Когда-нибудь, может, год спустя, может, раньше, но точно не сейчас. Они обсуждали и планировали, конечно же, их дальнейшую совместную жизнь, уже присматривали дом в пригороде или частном секторе, выставив на продажу пентхаус. Но женитьба и свадьба не упоминались Гуком ни разу. А сам Чимин вообще никогда не относился серьёзно ко всем этим формальностям — для него это упрощало юридические моменты, которые могли бы возникнуть, если бы они с Юнги стали делить бизнес или Инсон был бы рождён вне брака. И Пак, конечно, думал о том, что если когда-нибудь у них с Чонгуком получится зачать малыша, он сам поднимет вопрос формального урегулирования этого вопроса. А тут всё случилось так быстро, сразу, в один вечер, и у Чимина голова идёт кругом. Он делает шаг назад и оседает на край кровати. — Я в порядке, — быстро произносит он, когда Чонгук было дёргается в его сторону, испугавшись, что ему стало плохо. — Я просто… — Пак прижимает ладони к горящим щекам, а потом закрывает ими нос и рот, сложив, пытаясь собраться с мыслями. Медленно выдыхает и убирает руки от лица. Смотрит на Гука и закусывает нижнюю губу — боится, что если начнёт улыбаться, эта безумная улыбка точно рот порвёт пополам, до ушей. — Ты сумасшедший, — говорит влюблённо, восхищённо, но сил встать с кровати, чтобы подойти и этого невозможного парня засосать, нет — ноги вообще не держат. — Ты меня правда с ума сводишь. И я готов сходить с тобой с ума до конца жизни. Конечно же я выйду за тебя, Чонгук-и… Боже, ущипни меня, мне кажется, я сплю. — Могу только укусить, — шутливо отвечает Чонгук, оседая перед Чимином на корточки. Нежно гладит того по коленям. А потом тянется одной рукой дальше, доходя до Чиминового живота, и укладывает на него свою горячую ладонь. — Я уже так жду тебя, малыш, и так сильно люблю, — шепчет Чонгук. — И твоего папу так сильно люблю, — и готов вот-вот опять заплакать. Чонгуку всё ещё кажется, что это всё не по-настоящему, не взаправду, словно это сон, от которого он не хочет просыпаться. Но руки Чимина, которые ложатся поверх его и гладят, дают ощущение реальности, и Чон поднимает на Пака глаза, осторожно спрашивая: — Мы ведь можем об этом рассказать? Я бы хотел, чтобы бабушка с дедушкой тоже разделили эту новость с нами, и Юна, и… — осекается, замирает, глаза округляются, и внезапно Чонгук думает о том, как отнесётся к этому Инсон?! Он помнит, как малыш в первое время винил во всём Чонгука, не исключено, что и в этот раз они могут столкнуться с детской ревностью, какой-то неоправданной обидой. Гуку бы этого не хотелось… — Инсон, — продолжает Чонгук. — Как думаешь, он воспримет это нормально? Что, если он разозлится или снова обидится? — встревоженно говорит Чон. Для него это невообразимо радостная новость, а вот для некогда единственного ребёнка Чимина, может быть, и нет… Чимин об этом пока даже не думал, но Чонгук уже озвучил это вслух, и Паку приходится всё осмыслить и обдумать, прежде чем дать ответ. Он напряжённо хмурится, не может быть уверен наверняка в реакции Инсона. Тот на Рождество всегда просил их с Юнги подарить ему собаку, а не братика или сестрёнку, но обычно в разговорах, когда это касалось других детей и семей, Чимин слышал от своего сына, что тот тоже хотел бы быть не единственным ребёнком в семье, что был бы рад стать кому-то старшим братом. Инсон не жадный, даже до своих вещей, которыми легко со всеми делится, но не настолько открытый, как некоторые дети, у которых всё на лицах написано: и о чём они думают, и что хотят сказать и сделать. — Мы можем ему пока не говорить? — тихо просит Чимин. Он не против того, чтобы поделиться радостью с семьёй Чонгука, но Инсону лучше узнать об этом потом. Паку нужно сначала прощупать почву, чтобы хотя бы предсказать вероятную реакцию на эту новость и заранее подготовиться. — Я не уверен… что он это воспримет сейчас правильно. Не хочу портить ему праздник. — Конечно, — спокойно отвечает Чонгук. — Скажем, когда захочешь. Я не против. Если хочешь, можем и остальным пока не говорить. Меня просто переполняют эмоции, мне хочется об этом буквально кричать, прости… — мягко смеётся Гук. — Будет повод снова собраться по-семейному, чтобы сообщить всем сразу тогда, когда к этому будет готов Инсон. — С ним мы поговорим потом, только ты и я… Я не против рассказать остальным, — нежно улыбается Чимин и сам берёт с кровати коробочку, которую Чонгук положил рядом с ним, когда присел у него в ногах. Открывает её и достаёт меньшее в диаметре кольцо. Рассматривает, счастливо улыбаясь, и переводит сияющие глаза на Гука. — Об этом тоже готов рассказать? Я могу его надеть, чтобы все увидели? — Конечно готов. Можно я? — протягивает перед Чимином ладонь, намекая, что хотел бы сам ему надеть кольцо. И Пак протягивает ему свою руку в ответ, отдав перед этим кольцо. Ждёт, улыбается, жадно следя за тем, как Гук аккуратно надевает на его безымянный палец кольцо, а после быстро и мягко целует кисть в районе костяшек. И внезапно в закрытую дверь спальни кто-то робко стучится. — Оппа, ты тут? — зовёт осторожно Юна. Она видела, что нет ни Чонгука, ни Чимина, и догадывается, по какой причине они оба внезапно пропали. Но бабуля там уже зовёт всех к столу, а Юна боится помешать чему-то важному, поэтому ждёт, когда по ту сторону двери ей ответят. — Да, входи, — отвечает Гук, предварительно посмотрев на Чимина и получив от него одобрительный кивок. И Юна осторожно открывает дверь, не полностью, а только аккуратно заглядывая. И вдруг как-то хитро сужает взгляд и уже шире и смелее распахивает дверь. — А почему не на одном колене? — возмущается младшая. — И что ты за романтик такой, что на колено не встал? Фу-фу-фу! — причитает сестра. — Там бабуля зовёт всех к столу, поэтому отказывай ему, Чимин-а, ну его, даже на колено не встал, пф, — наиграно фыркает и закатывает глаза, но после улыбается. И всё-таки ей интересно, что брату ответил его омега, но спрашивать почему-то неловко, и плевать, что она уже выдала перед Паком то, что была осведомлена о Чоновых планах сделать предложение. — Дай нам ещё минуточку, мне нужно его наказать за это, — серьёзно произносит Чимин и кладёт руку на плечо Чонгука, чтобы тот точно никуда не делся и не смог избежать расправы. — Не увлекайтесь только, — просит Юна, подавляя смех, и уходит, плотно закрыв за собой дверь. Пак проскальзывает ладонью от плеча Гука к его шее, забирается пальцами в его волосы на затылке, наклоняется к нему и нежно целует. Недолго, потому что они правда не закончили. Отстраняется и достаёт из коробочки второе кольцо. Берёт Чонгука за руку, мягко гладит большим пальцем его кисть, заглядывает ему в глаза. — Я буду с тобой всегда, — даёт он обещание, которое давал лишь раз, одному-единственному человечку — своему крошечному новорожденному младенцу, когда врачи впервые дали ему его на руки. И это то обещание, которое Пак сдержит, но его сын теперь не единственный самый важный человек в его жизни. Чимин не представляет своей жизни ни без Инсона, ни без Чонгука. — Отныне я твой. А ты мой. Он надевает обручальное кольцо на его палец и сразу переплетает их пальцы, крепко сжимая свои. Тянет Гука к себе, чтобы тот поднялся с корточек, приподнимает голову к нему, стоит ему наклониться, и жадно ловит его губы. Помнит, что у них была только минута, и не хочет заставлять всех ждать. Но Чонгук не собирается торопиться: пару минут в запасе у них есть. Он целует Чимина в ответ, обхватив ладонью его шею. Прижимает к себе плотнее, будто не желая вообще когда-либо разрывать этот поцелуй, и честно не понимает, как ещё не кричит от счастья, которое его буквально разрывает изнутри. Но расстаться с любимыми губами всё равно приходится, потому что если Чона и Пака не будет ещё дольше, уже придёт не Юна, а бабушка, отчитает их, как детей малых, и погонит обоих за стол. Она не против романтики и не такой уж консервативный человек, но что касается праздников, тут она строга, потому что всегда считала, что праздниками и традициями никогда нельзя пренебрегать и обесценивать их, особенно такими семейными. — У меня от нервов и переизбытка эмоций ноги ватные, — со смешком говорит Гук, оторвавшись от сладких губ. — Я планировал, что сегодня на руках носить буду я тебя, а не наоборот, — шутит, смеётся и тянет за руку на себя Чимина, чтобы тот встал с кровати. — Боже, как же я тебя люблю, — проводит ладонью по мягкой Чиминовой щеке. — Никогда не устану об этом говорить, — мягко улыбается. — Идём. Бабуля в гневе страшный человек. Это она только с виду такая белая и пушистая, но ты сам видел, как она зверски напала на меня там, на крыльце, — наиграно возбухает Чонгук. — Конечно-конечно, прямо-таки порвала тебя в клочья, бедненький, — сарказничает в ответ Чимин, щипая свободной рукой того за бок. А после сразу крепко обнимает Гука за его тонкую талию, рывком прижав к себе, и в обнимку выходит с ним из спальни. Все уже давно ждут их за столом. Инсон сразу же пищит, чтобы папа сел с ним рядом, так что на время застолья Паку и Чону приходится ненадолго друг от друга оторваться. Зато они садятся напротив, и Чимин может не только кокетливо строить своему мужу глазки и томно ему улыбаться, но и бесстыже трогать его ноги под столом, конечно, не в те моменты, когда Гук может подавиться. Юна хитро поглядывает на них, точно зная, что происходит под скатертью, хоть этого и не видит, но ещё она видит кольца, на которые никто другой внимания не обращает: все очень увлечены разговором и шутками дедушки, который знает столько уморительных, добрых анекдотов, что у Чимина уже болит живот столько смеяться. Он откидывается на спинку стула, прижимая руку к животу, и именно этот жест привлекает внимание бабушки. Она замечает кольцо на безымянном пальце, которого утром, когда они вместе готовили праздничный стол, на руке Пака точно не было, а потом точно такое же находит на руке Чонгука. — Ты ничего нам сказать не хочешь? — спрашивает она наигранно строго у своего внука. — Или вообще говорить не собирался? Втихую провернул всё! — Ты чего? — удивляется дедушка, что его жена вдруг на Гука набросилась, который вообще ни сном ни духом. — Чонгук-и сделал мне предложение, — спасает своего мужа Чимин, улыбаясь от этой юмористической картины: отношения между Гуком и его бабушкой это что-то с чем-то. Хотя какой ещё человек мог бы воспитать Чона таким, что Пак влюбился с него с первого взгляда? — И я согласился, — добавляет он сразу, пока его самого тут пытать не стали. — Что это значит? — любопытствует Инсон, подёргав папу за рукав его рубашки. Чимин наклоняется к нему, шепчет на самое ухо: — Не расскажу. Секрет. — Пап! — возмущается Инсон и пытается покуситься на бок Чимина, ущипнуть его как следует, но тот успевает перехватить его руки, продляя эту возню. В конце концов, он затаскивает сына к себе на колени и сам щекочет его уже почти до икоты от восторженного смеха. Подтягивает его под руки, усаживая удобней, и обнимает, прижимая к себе. Целует в мягкие волосы, на миг прикрыв глаза, а потом сразу же поднимает взгляд на Чонгука. И больше с него глаз не сводит. А Чонгук шепчется с бабушкой, чтобы не объясняться перед всеми за столом, почему всё вышло именно так. — Да это случилось буквально только что, — оправдывается шёпотом, глядя на бабулю, которая уже была готова обидеться, что внук не рассказал сам, а она совершенно случайно это заметила сама. — Мы хотели сказать вам, когда придёт время обмена подарками, но твой зоркий глаз… — подмечает с улыбкой Чонгук и притягивает сидящую рядом бабулю к себе, чтобы приобнять за плечи. — Всё-то вы видите, госпожа Ким Индже, — целует бабушку в висок, отпускает, а после шепчет на ухо: — У нас для вас есть ещё одна новость, но её мы расскажем немного позже, хорошо? А бабуля лишь удивлённо смотрит на внука, но, кажется, начинает догадываться, а потому лишь тепло улыбается в ответ и соглашается. Догадки на этот счёт её мучили ещё с самого утра: уж больно Чимин был возбуждённый и моментами рассеянный, когда они занимались готовкой. Её возраст и опыт позволяет ей предположить причину, но уверенной на сто процентов она быть не может, чтобы можно было осторожно поинтересоваться на этот счёт, а потому она с интересом будет ждать этой ещё одной новости, надеясь на то, что она не ошиблась в своих предположениях. Инсона начинает ожидаемо вырубать ещё до полуночи. Пообещав ему, что все его подарки, которые Санта принесёт, обязательно его дождутся до утра, Чимин подхватывает сына на руки и идёт укладывать спать. Довольный Бам тут же следует за ними — он уже выбрал себе нового хозяина, с кем ему спать в одной кровати нравится больше, чем с Чонгуком и даже с Чимином. И Пак не знает, как Гук, а он очень рад освободить их спальню и от собаки, и от ребёнка — будто двух зайцев убили одним выстрелом. Чимин остаётся с Инсоном ненадолго — тот засыпает почти сразу, но Пак не спешит вставать с кровати. Лежит рядом, приобнимая своего сына, мягко поглаживая его по волосам, любуется им, спящим, и уже заранее немного волнуется, когда придёт время для их серьёзного и взрослого разговора, в котором Чонгук будет участвовать. Они теперь одна семья, и Гук станет неотъемлемой частью жизни не только Чимина, но и Инсона. Когда Пак возвращается в гостиную, домашние уже перебрались из-за стола на диван и кресла. Чимин, конечно же, сразу подходит к Чонгуку, занявшему одно из кресел, и усаживается к нему на колени, приобнимая его за шею одной рукой, тут же вплетая пальцы в его волосы — уже так естественно, словно это успело войти в привычку. Целует его нежно в тёплый висок и пристраивает голову на плече, уютно расслабляясь в его объятиях. Не испытывает никакого стеснения или неловкости из-за присутствия других людей, которые, конечно же, на них смотрят — даже будь они случайными прохожими, Пака бы это не остановило от проявления своих любви и нежности по отношению к Гуку. Он помнит о том, что они обещали всё рассказать бабушке и дедушке Чона, а также его сестре, но не спешит озвучивать радостную новость. Юна с бабушкой что-то крайне вдохновлённо обсуждают, рассматривая в её телефоне: Юна отлично рисует и думает когда-нибудь заняться дизайном одежды, может быть, в параллели с учебой в университете. Но уже сейчас готовит и собирает портфолио, сохраняя в него все наброски и задумки. Бабушку, конечно, могут смущать некоторые детали, вроде глубины декольте и длины юбки, но нельзя отрицать того, что все дизайны Юны выглядят проработанными, органичными и необычными. Она очень талантлива, о чём Чимин не устаёт ей повторять: Юна каждый новый рисунок сразу сбрасывает ему в Какао, и Пак охотно даёт ей обратную связь, которую она от него с нетерпением ждёт. И сам, увидев что-то интересное в интернете, обязательно ей скидывает — для новых идей и вдохновения. Чонгук тоже ждёт подходящего момента, не хочет встревать и перебивать бабушку с Юной, ведь они видятся не так уж и часто: в последнее время лишь только по праздникам, потому что и Чонгук, и Юна были заняты кто работой, кто учёбой. На удивление, никто не торопится распаковывать подарки, оставив этот момент на утро, чтобы сделать это всей семьёй вместе с Инсоном, который уже сладко спит. И когда бабуля в какой-то момент уходит на кухню, чтобы принести всем свежего чая, Чонгук крепче обнимает одной рукой Чимина за талию, положив вторую ладонь ему на живот, мягко погладив. — У нас с Чимином есть для вас ещё одна новость, — аккуратно начинает Гук, привлекая внимание Юны и дедушки, но не продолжает, дожидаясь, когда вернётся бабушка, которая уже вносит в гостиную поднос с чаем. Она ставит его на стол, но раздать каждому по чашке не успевает: её останавливает внук, который продолжает: — Бабуль, дедуль, вы скоро станете прабабушкой и прадедушкой, — говорит и не может сдержать счастливой улыбки, когда на лицах его семьи лёгкий шок от услышанного, но только не у бабушки. Та только улыбается, понимая, что оказалась права, но, тем не менее, это действительно неожиданная, но очень радостная новость. Чимин улыбается чуть смущённо в ответ, встречая её внимательный взгляд. — В смысле? — дедушка ожидаемо тормозит, на что бабуля только по-доброму смеётся. Но Юна от деда недалеко ушла: тоже сидит и только хлопает глазами, уставившись на брата и Чимина. — Боже, ты как всегда, — мотает головой бабушка, вздыхая. — Ты и много лет назад был такой же. Ни капли не изменился, — обходит стол и подходит ближе к креслу, где сидит Чонгук с Чимином. — Это значит, что Чонгук-и и Чимин-и ждут пополнение, они станут родителями, — ласково говорит и чувствует, как подкатывают слёзы. — Я так рада за вас, — протягивает руки, чтобы обнять Чимина, и тот сразу же встаёт с Чоновых колен и обнимает бабулю в ответ, мягко поглаживая её ладонью по спине. Чонгук также поднимается и обнимает их обоих, слышит, как бабушка, не выдержав, всхлипывает. — Ну, бабуль, ну чего ты, — утешает Гук, в то время, как до Юны тоже наконец доходит полное осознание, и она резко вскакивает со своего места. — Это получается, я буду тётей?! — слишком эмоционально спрашивает. А дедушка вроде бы и понял уже всё, но всё равно сидит в кресле, удивлённый не меньше остальных, но будто ждёт, когда эмоции у всех утихнут и он сможет спокойно, по-мужски поздравить с такой радостью. — Ах ты, бесстыжий засранец! — Юна бьёт небольно ногой брата по заднице. — Ты почему раньше мне не сказал?! — фыркает недовольно, когда бабулю освобождают от заботливо-удушливых объятий. Та уже не плачет, стирая влагу с лица, чуть смеётся от реакции внучки. — Потому что я сам узнал только сегодня вечером. И сказал ему пару часов назад, — снова спасает Чонгука Чимин. — Ну, иди сюда, новоиспечённая тётя, — тянет к Юне руку, подзывая. Та быстро остывает, глядит на Чимина и тоже почему-то готова расплакаться. И буквально бросается в объятия Пака, крепко того обнимая, уже не сдерживая слёз. — Ненавижу вас, — беззлобно бормочет. — Вы такие классные, — зарывается носом в Чиминову шею. — Поздравляю! — бухтит и крепче сжимает Пака за спину, а тот только тихо смеётся, сам сильнее прижимая растрогавшуюся девушку к себе, почти отрывая её от пола. Он бы покружил её, но боится снести столик и разлить горячий чай по ковру. А Чонгук гладит бабушку по спине, помогая той сесть на диван: несмотря на то что та и так догадывалась о положении Чимина, это всё равно приятное потрясение, а возраст уже не молодой как-никак. И наконец подходит очередь дедушки, который молча встаёт со своего кресла, тянет внуку руку и после крепко того обнимает, похлопывая по спине. Молчит, а потом отстраняется, берёт обеими руками Гука за лицо и говорит: — Поздравляю, сынок. Это большое счастье! Заботься о своей семье. Ты будешь отличным отцом, — и целует внука в щёку, сказав такие важные и нужные слова. И после дедушка подходит к Чимину, чтобы также обнять и поздравить, когда тот уже перестал успокаивать Юну. Пак с благодарностью принимает не только тёплые объятия и поздравления, но и те ласковые, добрые пожелания и слова, которые дедушка шепчет ему на ухо, поглаживая по спине. И Чонгук тоже ловит момент, перехватывая сестру, дёрнув ту на себя рукой за шею. Обнимает крепко. — Ты почему такая плакса стала? — смеясь, спрашивает куда-то в волосы. Юна в этот раз не брыкается, а сразу же сама обнимает брата, совсем расчувствовавшись. — Это всё вы с Чимином. Почему вы такие идеальные? — тараторит брату в грудь. После резко поднимает на него голову и смотрит как-то непривычно серьёзно. — Не смей это просрать! Слышишь? Иначе я сама тебя побью! — заявляет с покрасневшими глазами и припухшими губами. — Силёнок не хватит, — смеётся Чонгук. А после резко целует сестру в нос, заставив ту забавно поморщиться. — Не просру, обещаю! И Чимин, услышав разговор между братом и сестрой, тоже посмеивается, промокая рукавом водолазки глаза. Сердце колотится в груди сильно и гулко, пульсируя по всему телу, распространяя тепло, которое окутывает Пака всего, словно кокон. То, что он ощущает, это и вправду любовь, которую дарят ему все эти люди, которой наполнен этот дом, которой так много в красивых, бездонных глазах Чонгука, когда их взгляды пересекаются. И они не могут больше отвести глаз друг от друга, говоря без слов «я люблю тебя».