Найди меня

      В какой момент свинцовая тяжесть прохладного вечера затирается, Цзян Чэн не замечает, будучи полностью погруженным в собственные мрачные мысли. О том, что именно сейчас может происходить с Вэй Ином, он старается не думать, сосредотачиваясь на том, что еще можно сделать для того, чтобы найти брата. Цзян Чэн не любил, катастрофически не хотел признавать, что без него все же гораздо хуже, чем с ним. Раньше ему просто не с чем было сравнивать, как нельзя понять, насколько сильно тебе нужен воздух, если вдруг не оказаться без него.       Для Цзян Чэна Вэй Ин оказался именно воздухом. Занимающим все свободное место в его жизни, укрывающим своей незаметной, но такой необходимой заботой. Даже его чертовы подколы сейчас… Нет! Цзян Чэн не собирается обоготворять Вэй Усяня только потому, что тот пропал! Но где-то внутри под самым сердцем все равно что-то тоскливо сжимается. Вспоминая сейчас ту ссору, все те брошенные им в порыве гнева слова, Цзян Чэн искренне хочет пару раз дать себе по морде со всей дури и долго и громко кричать себе «Заткнись!». Как он мог не видеть, как он мог не понимать того, что говорит. Все же матушка была права, когда говорила про его несносный характер. Не смог успокоиться, не смог взять себя в руки, а в итоге сам разрушил то единственное, что их связывало. Их крепкую дружбу. Цзян Чэн знает, что говори эти слова кто-то еще, а не он, Вэй Ин бы и бровью не повел, разве что рассмеялся бы в лицо, но сейчас, прокручивая эту картину перед глазами вновь и вновь, Цзян Чэн вспоминает и потерянное лицо, и неверящий, растерянный взгляд и те хрупкие жесты, с которыми Вэй Ин медленно разбивался под его гневом.       — Наследник Цзян, тоже мне! — парень с силой ударяет рядом с собой, но вместо бетонного покрытия крыши кулак встречается с деревянным настилом.       — Цзян Чэн, ты очнулся? — встревоженный, разбитый голос Вэй Ина он узнал бы из тысячи. Встрепыхнувшись, он резко распахивает глаза, по которым тут же бьют отблески сотен огней. Что за…? Вместо вида с крыши многолюдного города перед глазами расстилается водная гладь, а где-то впереди стеной поднимается огненное зарево. Какого черта? Попытка вскочить с треском проваливается, и только сейчас Цзян Чэн понимает, что он связан чем-то фиолетово-искрящимся, невероятно прочным, но не причиняющим боли.       — Вэй Усянь, какого хрена…? — начинает было он, но одного взгляда на поникшее, безжизненное лицо, хватает для того, чтобы прикусить язык. Нет, он не для того столько думал и страдал, чтобы вновь повторять те же ошибки и вновь во всем обвинять брата. Происходящему же должно быть какое-то логичное объяснение? Как человек, только что лежавший на крыше, мог оказаться в лодке, связанный какой-то явно мистической хренью? Бред какой-то, словно дурацкий сон. Точно! Сон! Наверняка это именно сон.       — Не дергайся зря, Цзыдянь все равно не отпустит. Мадам Юй, она… Это все моя вина, я… — в голосе Вэй Ина отчетливо звенят слезы, и Цзян Чэн не дает ему договорить, громко рыча.       — Заткнись, просто заткнись, Вэй Усянь! — слишком грубо, но зато действенно, потому что сдерживаемые рыдания прекращаются, но радоваться тому, что брат нашелся некогда, потому что Цзян Чэна словно утягивает в водоворот картинок и событий. Кадры то сменяются так быстро, что он едва успевает ухватить суть, то наоборот растягиваются на дни и недели, погребая под водопадом неозвученной боли. В этом сне он совершенно другой человек, заклинатель, наследник известного клана, уничтоженного другим. Он собирает армию, он ждет возвращения брата и находит его в решающий момент, он теряет все и создает с нуля.       Цзян Чэн задыхается. Много. Слишком много боли для одной чужой жизни, слишком много бессилия и упрямости, происходящей от отчаяния. Он ощущает, смотрит, живет чужой жизнью, деля с ее хозяином радость и горе. Впрочем, скорее лишь горе. Он видит, как он вновь и вновь теряет Вэй Ина, раз за разом, отталкивает своими руками, как и всегда. Смотрит со стороны и изнутри одновременно, кричит вместе, когда падает на колени перед телом сестры, сгорает от ненависти, когда ведет людей в осаду на Луаньцзан, и бессильно тянет руку к падающему со скалы брату. От вида разрываемой мертвецами плоти его мутит, но он не может отвести взгляд…       — Да здравствуют четыре великих ордена! да здравствует орден Юньмен Цзян! Десять лет мирной жизни! Десять лет со дня победы над Старейшиной Илин! — чей-то громкий крик за окном вырывает его из цепких лап сновидения, слишком похожего на реальные воспоминания, нежели на дымное марево сна, и Цзян Чэн злобно скалится.       — Да что вы вообще об этом знаете, — и спотыкается на полуслове. Потому что это опять не крыша, но он точно уверен, что в этот раз проснулся наверняка, хоть и для профилактики пару раз щиплет себя за бок. Бред, это все какой-то бред. Его руки более крепкие, пальцы чуть длиннее, а ладонь грубая и мозолистая, он уже видел их в своем сне, а потому, поднимаясь к зеркалу, он уже догадывается, что он там увидит.       Растерянный взгляд никак не вяжется с суровым обликом мужчины в отражении. Длинные волосы, гуань, фиолетовые одеяния, украшенные дорогой серебристой вышивкой… Оглушающая реальность происходящего падает на плечи снежным комом. Реальность. Это чертова реальность. Это его воспоминания, а не сон. Это все было. Тишину пронзает долгий крик, и Цзян Чэн даже не понимает, что этот крик принадлежит ему.       — Глава Цзян, с вами все в порядке? — раздается женский голос с другой стороны двери в покои, где он сейчас находится, но другой голос быстро одергивает первый.       — Не трогай его сейчас. Столько лет прошло, но ничто и никогда не сотрет то, что совершил Вэй Усянь, все его злодеяния. Для Главы этот день самый тяжелый.       Это действительно реальность.       И в этой реальности он убил Вэй Ина.