- Господин дворецкий!

После недолгого антракта занавес открылся снова. На сцене - оба графа: Себастьян - Мефистофель, и Сиэль - помолодевший после заклинания демона Фауст. Мефистофель сообщил спутнику, обведя рукой сцену: - Путь лежит по плоскогорью, Нас встречает неизвестность. Это край фантасмагорий, Очарованная местность. Фантасмагории не заставили себя ждать: на заднем плане, за идущими графами, возникли какие-то цветные ткани, поднимавшиеся, опускавшиеся, менявшиеся местами. Среди них метались тёмные фигуры, то ли пытаясь выбраться, то ли забавляясь таким странным образом. Но, похоже, в этот раз всё шло по сценарию - за кулисами никто не подавал никаких признаков паники или возмущения. А, как правило, если что было не так, кулисы реагировали первыми. - Скопленья шумного кортежа Столкнут меня с тропы проезжей! - испугался Фауст, отскочив в сторону от чего-то невидимого. И, как ни странно, едва не упав со сцены. Первые ряды, находившиеся довольно близко к сцене, вжались в кресла. "Упадёт!" - успел крикнуть кто-то. Себастьян-Мефистофель резко одёрнул коллегу обратно на дощатый пол, не дав свалиться на маленьких зрителей. - Скорей за что-нибудь схватись, - наставительно-раздражённо сказал он, движением руки ставя Сиэля обратно в горизонтальное положение. - А то сорвешься с кручи вниз. Было ли это падение запланировано, или Мефистофель просто очень быстро сориентировался, осталось непонятным. - Все ближе, ближе вой, - продолжил старший граф. - Улюлюканье и пенье Страшного столпотворенья, Мчащегося в отдаленье На свой шабаш годовой. На сцену вдруг радостно выскочил Плуто, - представитель "страшного столпотворенья"? - на которого всё же натянули хоть что-нибудь, кроме памятной юбки - похоже, на Дьявольском Псе были куртка и штаны от чьего-то охотничьего костюма классического цвета - что-то среднее между болотно-зелёным и соломенно-жёлтым. Плуто кинулся на какую-то из движущихся на заднем плане тканей, но та ускользнула от него, рванувшись вверх. Только Плу приготовился совершить следующий бросок, на сцену вылетел Финни, и с криком "Нет, Плу!" повис на псе, обхватив его за шею. Тот сначала недоумённо замер, затем, забыв о шевелящихся тряпочках, с радостным "Тяу~" попытался перекинуть мальчика через свою спину, но в результате повалился назад вместе с оным. - Чудеса! Деревья бора Скачут в чехарде средь луга Через головы друг друга, - поразился Фауст. - Деревья? - недоумённо шепнул кто-то из-за кулис. - Эту реплику же, кажется, убрали. - Сказано - деревья, значит деревья! На сцену, сверху на возящихся Плуто и Финни, вылетели еловые ветки. Ель - чем не дерево? Плуто сбросил с лица одну из веток, которой не посчастливилось упасть ему на нос. И, то ли переволновавшись, то ли обидевшись, Дьявольский Пёс принял свою истинную форму. По залу пронёсся вздох восхищения. - Хочу такую собачку! - восхищённо прокричал какой-то мальчонка. - Как облик этих гор громаден! - в этот раз не растерялся Фауст. - Как он окутан до вершин Ненастной тьмой глубоких впадин И мглой лесистых котловин! Действительно, при должной фантазии серую шерсть Плуто можно было принять за каменную породу. Особенно учитывая его размеры - бедному псу приходилось пригибаться, чтобы уместиться под низким для него потолком. - Тяу? - Плу недоумённо посмотрел на Сиэля, как бы пытаясь понять, о нём ли идёт речь. Финни, оказавшийся на шее огромной серой собаки, растерянно глядел вниз. Затем, собравшись, подполз выше по шее, к ушам пса, и принялся что-то ему говорить, пытаясь успокоить. - Как угольщики, черномазы Скопившиеся в них пары, Как будто это клубы газа Из огнедышащей горы, - продолжал Фауст, чтобы хоть как-то заполнить паузу. Плу, будто среагировав на слово "огнедышащей", радостно взвыл и выпустил в левую дальнюю кулису столп огня. Одна из кулис вспыхнула, пламя быстро спускалась вниз, к полу. - Вааааау! Дети с горящими глазами смотрели на не менее горящую левую часть сцены. Никто не стал им объяснять, что пожар настоящий. Похоже, с занавесом возникли традиционные проблемы. Мефистофель, шепнув что-то Сиэлю, исчез за кулисами. - И правда, языком багряным Бросаясь к облакам седым, Здесь пламя борется с туманом И пробивается сквозь дым, - заговорил оставшийся на сцене граф. Из правых кулис выскочили все, кто не принимал участия в действии, за исключением демонов и покинувших здание китайцев, и принялись тушить огонь, кто чем мог - Мэйлин бегала туда-сюда с где-то раздобытым ведёрком; - впрочем, она по обыкновению вскоре упала - Бард пытался сбить огонь чьей-то курткой, Плуто удивлённо слушал яростные увещевания Финни, индийцы тоже занимались чем-то общественно полезным… Теперь понятно, что за проблемы были с занавесом в этот раз - его просто некому было закрыть. Внезапно пламя начало плавно приседать и, будто его кто звал, уползать за кулисы. "Спасатели" застыли, в недоумении глядя на огонь-улитку. Сиэль, всё это время не принимавший никакого участия в общем балагане, усмехнулся. Демонов на сцене не было. Значит, они оба были за кулисами. А огонь, будто на зов, уползал именно туда. Вывод напрашивается сам собой. На сцену, на смену исчезнувшему огню снова вышел младший Себастьян, укоризненно глядя на собравшуюся толпу: - А крик какой, какой галдеж! Поистине живой пример Мегер и фурий без манер. Мефистофель смерил не знающих, куда себя девать не-участников действия изничтожающим взглядом. - А фуриям и не нужны манеры! - на ходу придумывая новый сценарий, заявил Сома. - И уж тем более - мегерам! Дело злое завершив, Мы исчезаем за кулисы! Видимо, поэтический талант принца завершился на первых двух строчках. Но и этого хватило: Агни был в полном восторге, и, более того, все "не-участники" тут же исчезли за кулисами. Правда, выглядело это местами несколько комично: решив, что раз уж они фурии и мегеры, то и вести себя нужно соответственно, слуги поместья удалялись со странными звуками и совершенно невообразимыми походками. Даже Плуто, вняв, наконец, речам садовника, ушёл вместе с остальными. Цветные ткани тоже исчезли. Граф Себастьян потянул Сиэля следом: - Вступлю в хозяйские права. Эй, рвань, с дороги свороти И дайте дьяволу пройти! Так, "немного" комкано, завершилось местное второе действие, что ознаменовалось в кои-то веки спокойно закрывшимся занавесом. Впрочем, он почти сразу открылся снова. - Сжимается от боли сердце, Грудь скорбью мира стеснена. За этою железной дверцей, Ни в чем невинная, она. Сиэль-Фауст стоял на левой половине сцены, отделённый от остальной её части импровизированной железной дверцей - большим куском картона, на котором оная была изображена. На второй половине, скованный такими же импровизированными цепями, на подстилке сжался Грель, играющий потерявшую разум Маргариту. Весь его вид изображал поруганную юность. - Идут за мною! Скоро под топор! - застонал жнец, картинно откинувшись назад и прислонив ладонь ко лбу. Младший Сиэль открыл картонную дверь и, войдя на половину Греля, вполголоса сказал: - Молчи, мы увезем тебя и спрячем. Грель, точнее, Маргарита, видимо, приняв вошедшего за палача, метнулась ему в ноги: - Будь милостив! Смягчи свой приговор! - Ты спящих сторожей разбудишь плачем,- шикнул на неё Фауст, стараясь разбить её цепи. Но Маргарита была неумолима. - Скорей вдвоем На колени станем И к небу взовем Пред святым изваяньем! - Гретхен! Гретхен! - воззвал к Грелю Сиэль, пытаясь достучаться до разума своей сценической возлюбленной. Маргарита замерла, прислушиваясь. - То голос друга, как когда-то! Спасенье! Наше место свято! Давай в покое Побуду миг один с тобою! Грель встал и прижался к маленькому Сиэлю. Тот сжал зубы, но не стал отталкивать жнеца - это проявление любви было обусловлено сценарием. Но в его голосе всё же прозвучало напряжение: - Спеши! Кругом ни души. Мы дорого заплатим За то, что время тратим. - Разлуки срок был невелик, А ты от ласк совсем отвык И холоден к моим объятьям! - возмутилась Гретхен. - Что мне с тобой такая жуть? Ты разучился целоваться! Целуй меня! Сиэль, естественно, никак не отреагировал. Грель с плотоядной улыбкой продолжил: - Ах, ты так вял, Тебя сама я поцелую! Далее, вопреки словам, должны были следовать очередные обнимашки. Но Грель не был бы Грелем, если бы всё-таки не попытался поступить точно по тексту: как он мог упустить такую возможность стать ближе к своему - пусть и не совсем своему - Сиэльчику?! Сиэльчик же почему-то такую инициативу не одобрил и попытался выпутаться из рук жнеца. Но для тринадцатилетнего мальчика, тем более - человека, такая задача отнюдь не была простой. Ситуация начинала тянуть на рейтинг повыше детского спектакля… Грелю в голову воткнулась бутафорская шпага. Как ни странно, она не сломалась, а именно воткнулась, посланная из-за кулис чьей-то умелой рукой. Демонической рукой. Жнец выпучил глаза и шлёпнулся на пол. Бедный Фауст быстро отскочил от него и выдал следующую реплику, пока не случилось ещё чего: - Мой друг, теперь одно: в дорогу! Во имя наших жарких нег Решись скорее на побег! Скорей со мною из острога! Спеши! Уж начало светать. Дальнейшую драму в исполнении Греля зрителям увидеть было не дано: занавес, наконец, закрылся вовремя. Когда сцена вновь открылась взорам зрителей, Сиэль-Фауст стоял один на дощатом полу в самом центре. - Пусть точит вал морской прилив... - медленно начал он. - Народ, умеющий бороться, Всегда заделает прорыв, - Фауст поднял взгляд от пола, в зал, будто вернувшись к реальности. - Вот мысль, которой весь я предан, Итог всего, что ум скопил. За спиной Сиэля из тени начали появляться фигуры остальных, появлявшихся на сцене в течение спектакля - участников и не очень. - Лишь тот, кем бой за жизнь изведан, Жизнь и свободу заслужил, - повышая голос, продолжал граф Фантомхайв. - Так именно, вседневно, ежегодно, Трудясь, борясь, опасностью шутя, Пускай живут муж, старец и дитя! Все актёры выстроились в одну линию и, взявшись за руки, поклонились. Несколько секунд висела тишина. Затем зрители начали потихоньку хлопать и, наконец, первые робкие хлопки превратились в достойные аплодисменты. Кто-то залихватски свистел, кто-то кричал… Хоть спектакль, как и ожидалось, снова - а для большинства - впервые - пошёл наперекосяк, зритель был доволен. А значит, праздник удался.