Последний лепесток надежды

      Пэнси Паркинсон бежала прочь со всех ног. В ушах до сих пор звенели его слова. Слова летели ей вслед, точно лезвия, готовые вонзиться прямо в сердце.       Она молниеносно преодолела анфиладу мрачных залов, простучала каблуками по гулким каменным плитам затянутых паутиной коридоров, сбежала с мраморной лестницы и ринулась к распахнутым настежь дверям парадного входа…       Пэнси завизжала от ужаса, когда тяжёлые дубовые двери с грохотом захлопнулись прямо за её спиной, чуть было не прихлопнув её, словно надоедливую муху. Одновременно с этим чудовищным лязгом до ушей насмерть перепуганной Пэнси, застывшей у подножия внешней лестницы, вдруг донёсся чей-то недобрый смех. Отражаясь эхом от стен поместья, он прогромыхал над ещё более помрачневшим особняком и, сливаясь с налетевшим ветром, пронёсся над заросшими садами.       Пэнси закрутилась на месте, пытаясь определить источник жуткого звука. Обратив взгляд на темнеющие в сумерках окна серой громады, она не заметила, как колючий тёрн, прорастая прямо из-под земли, взламывая некогда идеальную выложенную камнем дорожку, устремил свои цепкие побеги к её ногам. Издав дикий крик, незваная гостья едва успела отпрыгнуть в сторону. На острых как ножи иглах повисли клочки серебристого подола. Обладая неплохим воображением, Пэнси живо представила себе, что эти шипы могли бы сделать с её нежной кожей.       Выхватив палочку, швыряя в чёрные тугие стебли всеми известными ей заклинаниями, она рванулась к запертым воротам. Не дожидаясь её истерического «Алохомора!», кованые створки вдруг распахнулись сами собой, и Пэнси не пришлось просить дважды. На этот раз она оказалась готова к лязгу захлопывающейся за её спиной металлической решётки, лишь стиснула зубы, словно от боли.       Превозмогая страх, Пэнси в последний раз обернулась и сквозь чугунные прутья увидела, как тёрн вырастает сплошной стеной, застилая поместье, словно пряча его от чужих взглядов.       Не веря своим глазам, Паркинсон, не раз бывавшая в Малфой-Мэнор с родителями, знавшая и даже любившая это место, в отчаянии прижалась ладонью к чугунному литью ворот. И тут же вскрикнула от боли: кожу словно обожгло расплавленным металлом. И действительно, ладонь оказалась покрыта волдырями.       — Проклятие! — выкрикнула она. И в тот же момент ей многое стало ясно.       «Так вот что могло… Это же… Я ведь не выслушала его… Вот почему он мог пропасть. Мерлин! — уже раз изречённое слово-догадка пекло ей язык, — Что происходит? Кто мог сотворить такое?!»       Словно из ниоткуда пришло воспоминание: его лицо — мраморная белизна его кожи изуродована… чем? Что это было? Чешуя! Жёсткие чешуйшатые пластинки прорастали прямо из его щеки… скулы, шеи? Святой Салазар-основатель! Его рука! Некогда длинные тонкие пальцы, скрючившись, увенчались чёрными когтями, и всю руку покрывала та же чёрная чешуя! И эта рука… Эта лапа… Не может быть… Обвивала талию Гермионы Грейнджер!       «Почему вдруг она? Почему там, рядом с ним, она?!».       Паркинсон прижала руку к исказившемуся в беззвучном крике рту, прикусив собственные пальцы.       «Не смей на неё кричать! Пошла вон!», — его слова горели пощёчиной на её лице.       «Мы не можем сказать тебе всего».       «Мы».       Это слово — её слово — было ещё хуже, ударило больнее.       «Я столько лет была рядом с ним, я — одного с ним круга, мы были знакомы с самого детства! И со мной он всегда был холоден. Даже когда мы начали встречаться, я не чувствовала от него тепла. Не чувствовала, что являюсь для него особенной. Незаменимой. Единственной. И каждый раз, когда я пыталась стать ему ближе, он отстранялся. Отшучивался, оправдывал своё безразличие сначала учёбой, затем служением Тёмному Лорду, говорил, что наши чувства нужно отложить на потом… Отталкивал меня! А я только преданно смотрела в его глаза, как собака, напрасно ждущая ласки жестокого хозяина! И всегда, всегда ощущала себя ниже его, менее значимой, менее важной. А теперь он стоит рядом с гриффиндорской грязнокровкой Грейнджер, которую всегда ненавидел и… о нет!.. Прикасается к ней так… — Пэнси передёрнуло, — Да он же проклят! И пусть! Я тоже проклинаю тебя, Малфой! Ненавижу, ненавижу, не-на-ви-жу тебя!».       Судорожно сжав волшебную палочку так, что ногти впились в собственную ладонь, оставляя на ней кровавые полумесяцы, Пэнси, зажмурившись, закричала:       — Ну и подыхай там! Мне плевать, что с тобой будет! Сдохните вместе!       Она так и стояла, зажмурившись, со сжатой в руке палочкой, и слёзы уже подступили к глазам, но Паркинсон не будет плакать. Не будет плакать из-за предателя.       «Сдохни, сдохни, сдохни».       Пэнси не понимала, что с ней происходит. Раньше она обязательно попыталась бы ему помочь, любой ценой, невзирая ни на что и ни на… хм… кого. Ведь это был Драко Малфой. Её Драко. И в мире, который Пэнси делила на «своих» и «чужих», он совершенно точно относился к первым. Но теперь она вдруг задумалась о том, кем сама была для него. Как он с ней обращался? Считал ли её «своей»? Если теперь стоял рядом с той, кого должен был презирать. Кого и замечать-то был не должен. С кем теперь объединился под этим громким «мы», выпаленным Грейнджер с такой горячей уверенностью, не встретившей ни малейшего сопротивления с его стороны.       «Он что, ждёт помощи? От неё? Как он может даже подумать о том, чтобы принять помощь маглорождённой? Даже если он и впрямь проклят — это недопустимо!»       Паркинсон уже понимала, знала наверняка, что поместье проклято. Что проклят и он. Она не могла этого не понять, и она поняла!        «Ну и пусть! Надеюсь, она тоже попала под удар».       Не понимала Пэнси только того, что вообще там делает Грейнджер. Но думать об этом больше не могла. И не станет.       Бросив последний взгляд на неправдоподобно густые заросли колючего тёрна, она легко улыбнулась. Развернувшись на каблуках, Пэнси медленно пошла прочь, чтобы исчезнуть и больше никогда сюда не вернуться.

***

      Малфой проснулся через несколько часов после того, как Паркинсон выбежала из его кабинета. Неловко пошевелившись, он обнаружил, что тело его затекло, стало словно каменным. Ощущая болезненную сухость во рту, с трудом повернув онемевшую шею, он открыл наконец глаза и увидел рядом с собой крепко спящую Гермиону. Ресницы её слегка подрагивали, но лицо было безмятежно. Её рука замерла на его голове, пальцы запутались в волосах. Её тихое дыхание звучало для него нежной мелодией. Она была рядом.       Драко вспомнил яд в глазах Паркинсон. Вспомнил её молниеносно вспыхнувшую злость, почти ненависть, которой не должно было быть. Ведь Паркинсон могла ему помочь, должна была это сделать.       Ещё тогда, сразу после того, как всё это произошло, он думал — был абсолютно уверен — что кто-нибудь из его друзей, особенно из тех, кого он знал с самого детства, обязательно поможет. Кто-то из них рано или поздно обязательно придёт. Но те, кто приходил, тут же уходили прочь, так ничего и не поняв, так и не увидев его. И только Паркинсон смогла дойти до цели, не только увидеть, но и говорить с ним. Только и она не поможет. Не станет этого делать. Уж точно не после сцены в кабинете.       «Плевать, сейчас у меня есть намного больше того, что когда-либо было. То, чего вообще не было никогда».       Он смотрел на спящую Гермиону и чувствовал, как по телу разливается незнакомое ранее тепло абсолютного спокойствия. Теперь он был готов к падению последнего лепестка. К тому, что будет проклят навсегда, окончательно и бесповоротно. Но сейчас ему было всё равно. В сердце больше не было ненависти. Совсем. Ни капли.       Ему хотелось коснуться её тёплой щеки, снова поцеловать её в губы. Хотелось сказать ей об этом. Но он медлил, словно боялся, что она оттолкнёт его. И только дождавшись того момента, когда Гермиона, сонно потянувшись, открыла глаза и улыбнулась, Драко, приподнявшись, коснулся её губ своими. Он прижимался к ней отчаянно, жадно вбирая её тепло.       — Драко, — Гермиона снова гладила его по волосам, зарываясь в них пальцами, — Она была здесь… Прошла сквозь тьму… Скажи, Драко — те, кто приходил сюда до неё, те, кто искал тебя и не находил — ведь все они были мужчинами?       Малфой, нахмурившись, вздохнул.       — Да… какая разница?       — Нет, Драко, это важно. Я — не особенная. И никакой не ключ. Всё дело в том, что я — девушка. Как и она. Значит, проклятие может снять только девушка. А из этого следует…       — Я знаю, Грейнджер. Знаю.       — Ты знал, но мне не говорил!       Он закрыл глаза.       — Ну а ты, в свою очередь, знаешь, что я не могу говорить об этом. И не хочу возвращаться к этой теме. Мы это уже обсуждали. — он начал раздражаться.       — Знаю, — тихо сказала она и снова начала гладить его волосы, аккуратно перебирая их кончиками пальцев.       Гермиона чувствовала, как его поднявшееся было раздражение осыпается пылью.       — Может быть, я не смогу ничего сделать… Ну, что там нужно для того, чтобы снять проклятие… А Паркинсон… Она, возможно…       — Я не хочу об этом говорить! Я сам прогнал её и не изменю своего решения! — Он резко поднялся, и, покачнувшись, ухватился за край стола. Тяжело выпрямился.       Гермиона поднялась следом, отряхивая платье.       — Скоро Рождество, — тихо начала она. — Можно я…       — Я тебе говорил, что можно.       И она тихо вышла, так же тихо закрыв за собой дверь. Драко, опустив голову, навис над столом. Дыхание его было тяжёлым и прерывистым.       «Всё верно. Проклятие может снять только девушка. Та, что полюбит меня. И никто другой не сможет увидеть меня, никто меня даже не найдёт. Ты всё продумала. Это ты впускаешь всех желающих. Они приходят — приходили — чтобы причинить мне боль, и даже не догадывались об этом. Они уходили, всякий раз отнимая у меня надежду. Сколько ещё сюрпризов меня ждёт? — резко вскинув голову, он уставился куда-то в пустоту, уносясь мыслями далеко за пределы поместья, — Но оказалось, мне плевать. Слышишь?».       — Плевать! — громко крикнул он. — Мне плевать на Паркинсон, на тебя и на твоё проклятие! Мне даже плевать на моё будущее. И на смерть, которая будет ждать меня, дыша в спину — плевать! Ты слышишь?! Я только одного прошу: не отнимай у меня её! Да, пусть она никогда меня не полюбит, пусть она только жалеет меня. Пусть! Но мне нужна её жалость, необходима, — стиснув зубы, Драко вновь опустил голову.       «Я схожу с ума», — подумал он.       — Пусть, — повторил он, вдыхая её аромат, всё ещё витавший в пыльном воздухе кабинета.

***

      Малфой стоял в оранжерее, и ледяной ветер пронизывал его до костей. Казалось, холод сейчас поразит самое сердце, однако он не двигался с места.       — Драко… — не услышал — почувствовал он. Её голос проник в голову, минуя слух, заставил обернуться.       Гермиона стояла у входа в зимний сад — бледная, прочти прозрачная, точно призрак. Драко протянул к ней руку и тут же почувствовал, как что-то удерживает его на месте, оттягивает назад, всё дальше и дальше, не давая шагнуть к ней, коснуться её.              — Драко…       Раздался смех — не её, чужой, жестокий. Бесчеловечный. Драко завертел головой в поисках источника этого жуткого звука, но дикий хохот, казалось, раздавался сразу отовсюду, заполняя собой пространство под высоким куполом, оглушал, лишал рассудка.       Откуда-то сверху послышался треск. Драко задрал голову и тут же упал на колени в тщетной попытке защитить себя с помощью рук. Стекло некогда чистого и прозрачного купола оранжереи, лопнув, обрушилось прямо на него. Острая боль пронзила остатки сознания. Смех неведомого существа стал ритмичным, и, отбиваясь от мраморных колонн, превратился во что-то другое. Что-то, вызывавшее неконтролируемый страх — липкий ужас, знакомый с самого детства…       Музыка. Её музыка. Эту мелодию часто наигрывала тётушка. Тётушка Бел…       — Драко, — голос Гермионы вырвал его из тёмной бездны воспоминаний, разбил все остальные голоса и звуки. Собственное имя, произнесённое её голосом, стало последним, что он услышал.       Вскинувшись, хватая ртом воздух, Драко очнулся ото сна. Придя в себя, он понял, что задремал в кресле одной из дальних гостевых комнат, у холодного камина, в кромешной темноте. Инфернальный смех, всё ещё отдававшийся в голове, вызвал приступ тошноты, и Драко плотно сжал челюсти, чувствуя, что онемевшие зубы вот-вот раскрошатся под их натиском. Опершись о лаковые деревянные поручни кресла, он с трудом поднялся на ноги.       Он помнил смех Беллы… Беллатрисы. Она была сущим проклятием и одновременно тем идеалом, к которому стремились все Блэки. Она была средоточием ужаса и безумия. Она и прежде, ещё до проклятия, являлась ему во снах, оставляя по пробуждении чувство, будто всё напрасно, будто вся его жизнь — выжженная пустыня. Так оно в результате и оказалось.       «Это рок. Наказание. За всё то, чего все мы так хотели, чего так жаждали. За каждого предка, за всех, кто взирает на меня с портретов, что висят повсюду в поместье в тяжёлых золотых рамах. Нелепая роскошь. Это — мой рок. Расплата за всех нас. Но Мама… Да, она выглядела, вела себя словно фарфоровая статуя, но, в отличие от всех них, она умела любить. Могла сострадать. Да, она была на это способна… Но отец! Он был её личной петлёй. Они оба — отец и Беллатриса. Петлёй, которая затягивалась на её шее с каждым днём сильнее и сильнее. Вот если бы мы только могли исчезнуть… Убежать вдвоём… Если бы только она решилась, не произошло бы всего этого».       Малфой побрёл по тёмным коридорам куда глаза глядят. Двери поочерёдно распахивались перед ним, повинуясь взмахам волшебной палочки, крепко зажатой в его здоровой руке. Оказавшись наконец в одной из тёмных неприветливых комнат в череде таких же мрачных покоев, он подошёл к стене с висящими на ней полотнами, укрытыми чёрным крепом. Испытав внезапный порыв, Драко принялся сбрасывать тяжёлые пыльные драпировки.       Малфои! Все как один. Ледяной взгляд, презрение, идеальная выправка. Сонно щурясь, они глядели на него так, словно он был никем. Словно его уже не существовало. Его явно не узнавали.       — Это ещё кто? — донёсся до его ушей сварливый шёпот, — Должно быть…       Драко испытал жгучее желание вырвать портреты предков из роскошных рам, порвать холсты, растоптать… Но не ощутил былой ненависти. Хотелось кричать от бессилия, от горечи упущенной возможности. Возможности получить помощь. Возможности выжить.       Повернувшись спиной к притихшим нарисованным волшебникам, он направился к противоположной стене с висящим на ней огромным полотном, забранным чёрным бархатом. Это сделали эльфы, по его собственному приказу. Драко не хотел смотреть ему в глаза, только не после того, как его поразило проклятие.       «Он не должен видеть меня таким, — Драко шумно сглотнул. Во рту пересохло, — Отец должен мной гордиться и должен знать, что я смогу подняться с колен. Что Малфои никогда не умрут, — с усилием оборвав поток этих набивших оскомину мыслей, Драко вдохнул застоявшийся пыльный воздух и с силой рванул плотную ткань.       Люциус Малфой. Его взгляд был устремлён прямо на сына, и даже сейчас, когда его больше не было в этом мире, он смотрел точно так же, как и при жизни. Драко в ответ не сводил с него взгляда.       — Что, отец, твои надежды рухнули? Да, твой сын —ничтожество. Смотри же на меня! И в этом виноват не я, только ты. Это твои идеалы, твоя вера… Ты всё это делал не для нас, а для себя. Ты мне сказал, что я сам выбираю путь, и я ломал себя, чтобы стать сильнее. Ты говорил, что мне нужно переступить через себя, нужно преклонить колени перед тем, кто на самом деле являлся сущим ничтожеством. Ты сказал, что всё будет хорошо. Но хорошо не стало. И ещё… Убийство — это мерзко. Да, я так думал всегда, но никогда не осмеливался сказать об этом.       А маглорождённые… Да, именно так. Не иначе. Что ты так на меня смотришь? Ведь в них течёт волшебство, и оно рождается в них само, они не просят об этом. Они — не бракованные, они — волшебники, такие же, как и мы. Да, я —чистокровный. Я помню «век золотых волшебников» — кажется, так ты это называл. А мне плевать! И на твой век тоже. Теперь у меня ничего нет. Я заключён в твоём родовом поместье навсегда. Я проклят, и всё это случилось, потому что я был таким же, как ты. Но сейчас мне всё равно. И пусть я скоро сдохну. Ведь я чувствую, как смерть дышит мне в затылок. Или нет… Ну, тогда я просто стану уродливой тварью, и больше не будет Драко Малфоя. Будет монстр с моими глазами. Но знаешь, больше всего я боюсь не этого. Я боюсь, что этот монстр будет способен сделать что-то такое, чего никогда не сделал бы я. А ещё я боюсь того, что перестану узнавать её. А знаешь, кто она? Грязнокровка! А знаешь, кто стал моей первой женщиной? Грязнокровка! А знаешь, кого я… — но он не успел договорить — внезапная резкая боль оглушила его, бросив скорченное тело к ногам презрительно глядящего со стены Малфоя-старшего.       Во рту будто загорелось пламя, невидимый раскалённый нож рассёк язык. Дико крича, Драко метался по полу, не в силах сдерживаться. Поджимая ноги к животу, он царапал когтями каменные плиты пола, сдирая кожу с ладоней.       Холодные серые глаза отца бесстрастно наблюдали за ним. Губы Люциуса наконец дрогнули, и он отвернулся, словно не желая смотреть на то, что происходило с его сыном, с наследником, в котором текла его собственная — идеальная кровь.       Громкий хлопок возвестил о появлении Сета. Обеспокоенный эльф бросился к беспомощно лежащему на полу хозяину, шепча заклинания, прикасаясь к нему ладонями, но боль не отступала. Драко продолжал кричать, из уголков его глаз струились слёзы. Сет отчаянно пытался помочь ему, но муки боли всё усиливались.       Боль утихла так же внезапно, как и появилась. Звуки исчезли вместе с ней — собственные крики, шёпот эльфа, скрежет когтей о камни — всё растворилось, поглощённое мёртвой тишиной. Оглушённый и истерзанный, Драко лежал на холодных каменных плитах, уставившись в потолок. Чуть не плачущий от сострадания Сет, теперь боявшийся лишний раз прикоснуться к хозяину, чтобы не спровоцировать новый приступ боли, аккуратно пристроил голову своего господина на каменном полу, уложив её на край собственной робы. Драко лишь облегчённо выдохнул, продолжая смотреть в одну точку, куда-то сквозь темнеющие своды.       Раздавшийся неподалёку стук шагов, гулко отдающихся в пустынных коридорах, заставил его вздрогнуть и с трудом повернуть голову. Шаги, приближаясь, становились всё громче. Драко узнал бы их из тысячи.       Появившись на пороге, Гермиона вскрикнула от неожиданности. Бросившись вперёд, она неловко упала на колени рядом с распростёртым на полу Малфоем. Единственным живым и настоящим Малфоем в этой комнате. В этом доме. В мире.       Её волосы коснулись его щеки. Попытавшись взять его руку, Гермиона почувствовала, как её собственная ладонь стала липкой от крови. С болью во взгляде она прикоснулась к его лбу, аккуратно обхватила лицо Драко ладонями, поворачивая к себе и заглядывая в глаза.       —Драко! Что здесь произошло? — спросила она дрожащим голосом. Кончиками пальцев коснулась влажной белой кожи его правой щеки, вытирая выступившие слёзы. — Что с ним, Сет? Это приступ, но… Их ведь не было уже давно.       — Сет не знает, мисс! Сет ничего не понимает. Сету не удалось снять боль. Магия Сета слишком слаба по сравнению с тем… — Эльф резко оборвал свои слова, закусывая губу, словно боясь сказать что-то не то, что-то… необратимое?       — Драко, — снова произнесла Гермиона, — Ну же, скажи хоть что-нибудь!       Но Драко по-прежнему молчал. Во взгляде его, направленном теперь на неё, плескалась боль. Океан боли. Гермиона нежно коснулась его губ своими, оставляя едва ощутимый поцелуй.        — Сет, — начала она, отстраняясь от его влажных от слез губ, — Будь так добр, перемести своего господина в мои покои, — она внимательно посмотрела на эльфа, который молча смотрел на неё, ничего не предпринимая. — Сет, — позвала она громче, и голос её дрогнул.             Отвернувшись от эльфа, Гермиона аккуратно приподняла Драко за плечи. Он по-прежнему был безучастен и молчалив. Глаза его медленно закрывались. Но тут, словно придя на мгновение в себя, Драко распахнул глаза и судорожным движением схватил руку Сета. Тот в ответ обнял хозяина за плечи, и в тот же миг оба они исчезли.       Облегчённо вздохнув, Гермиона поправила платье, приготовившись трансгрессировать вслед за ними в собственную спальню, как вдруг заметила лежащий на полу поблёскивающий в свете свечей отрез чёрного бархата. Переведя взгляд выше, она застыла, поражённая внезапным открытием, недоумевая, как могла не заметить эту огромную картину раньше.       Картина представляла собой парадный портрет в полный рост. И изображённого на ней человека Гермиона легко узнала даже со спины, которую как раз демонстрировал портретируемый. Идеальная осанка, длинные белые волосы, аккуратно перевязанные чёрной лентой, изящно выполненная трость, сжимаемая холёной белой рукой с массивным серебряным перстнем и оставленным в сторону мизинцем. Гермиона сделала несколько шагов навстречу картине.       — Это страшно — быть свидетелем уничтожения своих близких, неправда ли? Да, это невыносимо больно, это невозможно принять. Вот только вы мертвы, а я — жива… и мне страшно, очень. Страшно за него.       Плечи написанного маслом Люциуса дёрнулись, и Гермиона была уверена, точно знала, что он её слышал. Значит… Но она не могла знать точно, насколько он понимал её слова, насколько колдовские портреты вообще могут понимать. Они ведь даже не были призраками. Этот нарисованный человек, волшебник, обладал лишь прежними эмоциями, которые были кропотливо воссозданы с помощью волшебства. Да, он сохранял и прежний характер, но вот он сам, его душа… Души у портретов явно не было. Хотя… А была ли она у оригинала?       Больше не глядя на портрет, Гермиона развернулась и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.       Люциус на портрете медленно повернулся. Нарисованные глаза казались влажными. Хотя, возможно, это была лишь причудливая игра светотени. Смежив веки, он как будто уснул, не произведя ни единого движения. Словно никогда не оживал. Словно самый обычный портрет в магловской картинной галерее.