Дней: столько, сколько потребуется

      Мо Жань сидел в изголовье кровати. Он расположился прямо на полу, а потому его голова удачно находилась на одном уровне с головой лежащего Чу Ваньнина. Несмотря на императорский наряд, включающий в себя богато расшитые одежды и мяньгуань на голове, Мо Жань выглядел совсем не по-императорски. Больше всего он походил на глупого щенка хаски, который ждал, что вот сейчас хозяин прекратит валяться в кровати и, наконец, погуляет с ним.              — Ваньнин, — мягко позвал он, уже который раз за последний час.              Позвать-то он позвал, но в ответ получил лишь гневный взгляд и упрямо поджатые губы.              — Нам нужно это обсудить. Хочешь ты или нет, но я правда испытываю к тебе… Да, боги, ладно-ладно, молчу! Ваньнин, я молчу!              Мысленно Мо Жань взвыл, точно та самая глуповатая хаски. Это было невыносимо. И это было… очаровательно. Чу Ваньнин был очаровательным. Да-да, очаровательным, причем настолько, что терял сознание буквально каждый раз, когда Мо Жань пытался поговорить с ним о чувствах. А поговорить с ним Мо Жань пытался уже раз двадцать, вот только если заходил слишком далеко и вовремя не останавливался, получал вместо супруга тело в отключке, благо, что в себя этот самый супруг с каждым разом приходил все быстрее и быстрее. Целитель, периодически заходивший проверить Чу Ваньнина, пытался намекнуть Императору оставить мужчину в покое, но натыкался на такой злобный взгляд, что, в конце концов, перестал даже пытаться.              — Что мне сделать? — спросил Мо Жань, склонив голову ближе к левому плечу. Чу Ваньнин проводил взглядом стукнувшиеся друг о друга бусины на узелках, закрывающие обзор на чужой красивый лоб, и раздраженно дернул губой. — Чтобы ты поговорил со мной, что мне сделать?              Чу Ваньнин упрямо сохранял молчание, и только постоянно меняющиеся выражения его лица не позволяли Мо Жаню сдаться.              — О, я знаю… Этот достопочтенный придумал! — вдруг воодушевился Мо Жань. В его глазах промелькнули безумные огоньки, да такие, что Чу Ваньнину стало не по себе.              Император в очередной раз совсем не по-императорски поднялся, разминая затекшие ноги, прошелся по комнате и, в конце концов, принялся что-то искать на низеньком столе, заставленном склянками. Чу Ваньнин с тревогой наблюдал за ним из-под слегка опущенных ресниц. Сердце его стучало сильно и гулко, не давая ясно мыслить. Он не знал, чего Император добивался, но не верил — не мог поверить — ни единому его слову. Вот только… Верил он в них или нет, признания смущали его до такой степени, что Чу Ваньнин ничего не мог поделать со своим телом. Ослабленное травмой духовного ядра, оно никак не могло допустить сильных волнений, а потому решало все довольно просто — брало и отключалось.              — Держи, — с гордостью произнес Мо Жань, впихивая в руки Чу Ваньнину какой-то листок.              Чу Ваньнин прищурился, рассматривая бумагу. Кажется, раньше это был какой-то рецепт: вот только Император плевать на это хотел, прямо поверх одних иероглифов рисуя другие. Корявые и нелепые. С трудом, но Чу Ваньнин все же разобрал написанный вопрос. «Ты так сильно стесняешься, потому что Этот достопочтенный тоже нравится тебе?». Пальцы Чу Ваньнина дрогнули, роняя бумагу, а биение его сердца ускорилось, хотя, казалось бы, куда сильнее, но…              Он остался в сознании.              Мо Жань ухмыльнулся, поднял бумагу с тонкого одеяла, прикрывающего Чу Ваньнина, и снова ушел к столу, что-то сосредоточенно выводя кисточкой. С тоской Чу Ваньнин посмотрел на дверь, прикидывая, успеет ли подняться и убежать, пока Мо Жань стоит к нему спиной. Выходило, что не успеет.              — Ваньнин.              Над следующей фразой Чу Ваньнину пришлось поломать голову. Кажется, Мо Жань собирался написать «Цветы прекрасны и луна полна»*, но получилось что-то действительно несуразное, а потому Чу Ваньнин даже успел успокоиться.              — Вздор, — проворчал он.              — Почему? — не смутился Мо Жань. — Хочешь сказать, мы с тобой не молодожены? Или ты о первой моей фразе?              Ответом ему был выразительный взгляд и кинутая в лицо бумага. Мо Жань даже не шелохнулся.              — Я о том, что Вы сделали сразу три ошибки в одном предложении, — ухватился Чу Ваньнин за возможность перевести тему. — И что с Вашей каллиграфией? Ничего более уродливого в жизни не видел.              — А? — глупо переспросил Мо Жань, а потом обиженно надул щеки. Зайди сейчас кто-нибудь в эту комнату, подумал бы, что Император, известный своим буйным темпераментом, тронулся умом. — Ваньнин слишком строг к своему супругу.              — Разве? — изогнул левую бровь Чу Ваньнин.              — Да.              — Разве Его Императорскому Величеству самому приятно столь… недостойно писать?              Мо Жань прекратил кривляться и ухмыльнулся:              — Плевать.              — А что говорят поданные, когда Ваши указы…              — Ничего не говорят, — хмыкнул Мо Жань, добавляя. — Уже ничего.              Они молчали достаточно долго, пока Мо Жань все-таки не сдался вопросительному взгляду Чу Ваньнина. Его ухмылка стала до странного жуткой, давая понять собеседнику, как неприятны Императору были эти воспоминания.              — Ты знаешь, что Этот достопочтенный получил этот титул не по наследству? Этот достопочтенный убил предыдущего Императора и занял его место. Этого достопочтенного никто не учил каллиграфии в детстве, как учили тебя и других наследных принцев. В детстве Этот достопочтенный шатался по улицам в поисках еды и не умел даже красиво говорить, не то что писать. А когда его начали учить, он уже был слишком взрослым, чтобы достичь того же уровня, который получается достичь детям.              Мо Жань замолчал и внимательно всмотрелся в лицо Чу Ваньнина. Ни жалости, ни сочувствия на нем так и не появилось, а потому Император смог спокойно выдохнуть. Жалости он терпеть не мог.              — Никогда не поздно научиться.              Мо Жань фыркнул:              — Это уже ни к чему.              — Есть к чему.              — Всем уже плевать.              — Мне не плевать, — уже с заметным раздражением в голосе возмутился Чу Ваньнин. — Император должен соответствовать. Мой супруг должен соответствовать. Если тебе так претит мысль учиться ради себя и ради подданных, сделай это ради своего дорогого супруга. Или он тебе не так уж и дорог и ты ему просто усердно вешаешь лапшу на уши?              Лицо Мо Жаня помрачнело. Одно дело догадываться, что Чу Ваньнин не верит ему, и совсем другое — получать доказательство, что его принимают за лживую суку. Он, может, и кобель, но не брехливый, уж имейте в виду!              Мо Жань снова стоял на коленях рядом с кроватью, а потому ему не составило труда наклониться к облокотившемуся о спинку кровати Чу Ваньнину.              — Этот достопочтенный может поклясться своими потрохами, что ни разу не лгал Ваньнину. Ни разу, слышишь?              Безумный блеск в его глазах появился вновь, и Чу Ваньнину пришлось постараться, чтобы не отвести взгляд.              — Чушь.              — Что именно? Что ты нравишься мне, Ваньнин? Что я хочу тебя? И не вздумай падать в обморок, когда Этот достопочтенный с тобой разговаривает!              Чу Ваньнин, как раз готовый отключиться снова, вдруг затрясся от ярости — дурноту как рукой сняло.              — Не смей разговаривать со мной в подобном тоне! Может, ты и Император, но я…              — Что ты? — в тон ему вспылил Мо Жань. — Мой супруг? Какой супруг будет обвинять своего мужа в том, что он — лживая псина?              — Я не… Я не говорил, что ты лживая псина!              — Ты сказал, что не веришь моим словам, а это одно и тоже!              — Это не одно и тоже!              — Это, — начал было Мо Жань, но потом плюнул, проглотил остаток фразы и резким движением притянул к себе голову Чу Ваньнина. Чужое возмущение потонуло глубоко во рту Мо Жаня, который принялся целовать столь желанные для него губы. Сначала плотно сжатые, дрожащие, пытающиеся что-то сказать, эти губы, в конце концов, превратились в два нежных лепестка, которые Мо Жань поспешил раздвинуть языком. Чу Ваньнин не отвечал на поцелуй, но и не протестовал, лишь задыхаясь от чужого напора. Он совершенно не умел целоваться, а потому отчаянно не хотел, чтобы Мо Жань, который был моложе его на приличное количество лет, понял это. Это было бы… Было бы… Еще более унизительно, чем то, что он снова собирался потерять сознание от смущения и недостатка кислорода.              — Ваньнин, — простонал Мо Жань ему в губы.              Это небольшая передышка дала Чу Ваньнину возможность вдохнуть немного воздуха, однако надышаться всласть ему не дали. Все еще держа свою широкую ладонь на его затылке, Мо Жань практически впечатал его губы в свои. Он целовался так яростно и голодно, что Чу Ваньнин невольно вспомнил, что со дня их свадьбы Мо Жань так и не посетил свой гарем. Мог ли он… Мог ли Император действительно так сильно хотеть его — такого старого и уродливого — или это долгое воздержание туманило Мо Жаню рассудок? «Что если, — думал Чу Ваньнин, пока его язык нежно ласкали, — стоит мне поддаться, как он и думать обо мне забудет? Разочаруется и вспомнит, что у него есть… Что у него есть эта… Эти…».              — Прекрати думать, — приказал Мо Жань шепотом, снова отрываясь от чужих губ. — И дыши носом.              Чу Ваньнин тут же почувствовал, как кровь приливает к лицу, выдавая его стыд и унижение. Конечно же, этот молодой обольститель, имеющий гарем из двадцати семи девушек (Чу Ваньнин не так давно в порыве мазохизма узнал о каждой из них), понял по одному лишь дыханию, что его супруг не умеет целоваться. Какое же он позорище! Чу Ваньнин судорожно сглотнул, понимая, что перед глазами снова темнеет от близости обморока — его тело, в конце концов, все еще было против таких потрясений. Вот только сознание ему потерять не дали: Мо Жань снова принялся целовать его, но в этот раз, почувствовав, как тело в его руках обмякает, он ощутимо прикусил Чу Ваньнина за губу.              — Не смей бросать Этого достопочтенного во время первого поцелуя.              Боль привела в чувство, но вместе с тем принесла и возможность связно мыслить. Думалось, как и всегда, о плохом. Чу Ваньнин даже чуть не прикусил Мо Жаню язык, когда в его голове ехидный голос, уж больно похожий на голос Сун Цютун, словно невзначай отметил, что первым этот поцелуй был только для Чу Ваньнина, тогда как Мо Жань целовался уже много, очень много раз. И не только целовался. И делал он это с пышногрудыми красотками, которые могли доставить ему удовольствие, а не со старыми, уродливыми девственниками. И, наверное, он все же просто повредился головой из-за долгого воздержания, и стоит только Чу Ваньнину поддаться, как он вернется к Сун Цютун, которая уже ждет его с распростертыми объятиями.              — Ваньнин, — простонал Мо Жань, снова отрываясь от него, — открой глаза, золотце.              Мо Жань, разгоряченный, с припухшими губами и блестящими от страсти глазами, выглядел невероятно привлекательно. Чу Ваньнин же, пусть и не подозревал об этом, выглядел еще более маняще, со своим румянцем, стыдливыми пятнами на шее и сбившимся дыханием. Его распущенные лекарем волосы («чтобы голова отдохнула») были взъерошены, как после хорошего секса, а приоткрытые губы так и умоляли до них дотронуться.              Невнятно что-то простонав (и зачем только глаза просил открыть?), Мо Жань снова было нагнулся для поцелуя, когда Чу Ваньнин, немного пришедший в себя, положил ему руку на грудь, останавливая.              — Твои подвески скоро выбьют мне глаза, — произнес он недовольным шепотом. Смущенным, на самом деле, но обманывать себя иногда было легче, чем признать правду.              Император послушно остановился, посчитав, что и так позволил себе слишком многое для первого раза.              — Ваньнин, я… Что я могу… Что Этот достопочтенный может сделать, чтобы ты дал нам шанс? Я же чувствую, что ты…              — Заткнись.              — Золотце…              — Заткнись, Мо Ж… Мо Жань.              Чу Ваньнин убрал свою руку с чужой груди и опустил взгляд вниз. Пока он собирался с мыслями, Мо Жань с трудом удерживал себя от совершенно дурной улыбки. Он не хотел, чтобы Чу Ваньнин, как всегда, извратил смысл его действий — счастливую улыбку тот, Мо Жань был уверен, посчитал бы издевательской. Именно поэтому приходилось сдерживаться и улыбаться внутри себя, потому что да, потому что они поцеловались и потому что Чу Ваньнин, наконец-то, назвал его так, как Император всем сердцем желал — Мо Жанем и никак иначе.              — Я буду учить тебя, — неожиданно сказал Чу Ваньнин, — каллиграфии. И, может быть, когда восстановлю ядро, я научу тебя кое-чему еще… В конце концов, у меня уже есть два ученика, одним больше, одним меньше…              Мо Жань не выдержал и рассмеялся.              — Разве супруг Императора может быть еще и его Учителем?              Чу Ваньнин, вспыхнув, тут же забыл о смущении, стыде и вообще обо всем.              — Император, который вступил в брак с мужчиной — это нормально, а учиться у своего супруга — ненормально?              — А что не так с тем, что ты мужчина?              Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно сейчас задохнется от ярости. Или снова свалится без чувств.              — Что не так? — возмутился Чу Ваньнин. — Ты разве не знаешь, о чем говорят люди в Поднебесной?              — О чем же? — невозмутимо уточнил Мо Жань, который, конечно же, знал. Однако — сюрприз! — ему было глубоко насрать.              — Мы нарушили священные традиции, разгневали Небо и Богов, а еще я, естественно, не смогу подарить тебе наследника и тебе, в конце концов, придется взять вторую…              Мо Жань перебил его:              — Не придется.              Чу Ваньнин раздраженно (и только боги знали, сколько в этом раздражении было ревности) парировал:              — Тебе нужен будет законный наследник. Дети от твоих наложниц не подойдут.              Мо Жань чувствовал, как все очарование их первого поцелуя растворяется в дурных словах и мыслях. Ему, живущему многие годы как пыль под ногами господ, были непонятны эти императорские обязательства. Наследники? Узурпатор вроде него не планировал оставлять свой трон детям. Он вообще не думал так далеко: в конце концов, он собирался прожить очень и очень долго со своим уровнем совершенствования, так что о какой наследственности могла идти речь? Либо его свергнут, либо он сам бросит всю эту императорскую чушь лет через триста, когда ему осточертеет этот дворец и придворные. А что? Заберет с собой Чу Ваньнина и поселится на какой-нибудь горе в небольшом домике. Заведет пса, курей, начнет сажать овощи… Мечта. Сказка!              — Ваньнин, — в конце концов, сказал он. — Либо мои дети будут от тебя**, либо у меня детей не будет вообще. Если тебя так беспокоит трон… Отдам его А-Ханю. Или Сюэ Мэну. Кто заберет, в общем, тому и отдам. Ты меня слышишь, Ваньнин? Если ты со мной, я больше в этой жизни не притронусь ни к одной женщине. И к мужчине тоже не притронусь. Ты меня слышишь, Ваньнин? Золотце, ты слышишь?              Чу Ваньнин, судорожно вцепившийся двумя руками в одеяло, кивнул. Мо Жань видел, как в его глазах собираются слезы, но не собирался давать слабину: следовало ковать железо, пока горячо.              — И что ты решишь? Ты со мной, Ваньнин?              Мо Жань ждал ответа с щемящей болью в груди. Он знал, что даже если Чу Ваньнин скажет «нет», даже если отвергнет его и будет настаивать на том, чтобы оставить их брак сугубо политическим, таким, чтобы фиктивным было все от и до, он не сдастся и будет упорно добиваться его снова и снова, вот только… Слышать отказ все равно не хотелось.              Чу Ваньнин что-то едва слышно буркнул. Мо Жаню пришлось переспрашивать его несколько раз, пока он, наконец-то, не прокричал:              — С тобой я, с тобой! А теперь убирайся отсюда! Тебе что, нечем больше заняться? Что ты за Император такой, если постоянно слоняешься без дела? Как только меня выпустят отсюда, все свободное время будешь заниматься каллиграфией! Понял меня?              Мо Жань рассмеялся, быстро наклонился к Чу Ваньнину и оставил на его щеке легкий поцелуй.              — Я все понял, Учитель.

***

Автору есть, что сказать: Маленький спектакль «Этикет собачьего двора» сегодня снова на этой сцене! Мо Жань, которого окружили девочки из гарема: Этот достопочтенный сегодня не сможет навестить вас, ведь у него появилась любимая кошечка! Она расцарапает Этому достопочтенному лицо, если он будет вести себя как кобель, а не как порядочный пес, ха-ха-ха! Чу Ваньнин: … Чу Ваньнин: Ты кого это кошечкой назвал, ублюдок, мать твою, а ну иди сюда говно собачье, решил ко мне лезть? Ты, засранец вонючий, мать твою, а? Ну иди сюда, попробуй меня трахнуть, я тебя сам трахну ублюдок!.... Мо Жань: … если вы не поняли шутку, значит, вы либо слишком юны, либо пропустили прекрасное: загуглите андрей гаврилов а ну иди сюда