Дикарь

5 октября 2388 года Планета Альмарак Колония Рубид (Славянская Империя) Провинция Хларау Форт Ведис, база 538-го драгунского эскадрона Подъём у драгун сыграли в шесть, у легионеров — в восемь. Легионеры обошлись, учитывая обстоятельства, без кросса. Повесили над воротами ангара знамя батальона при малом карауле и расселись завтракать полевыми наборами. — Семь бутылок на человека? — изумился лейтенант Розанов, услышав приказ. — Но это же получается почти шесть тысяч или пятьсот ящиков. — Поэтому и возьмёте три бронефургона, — пояснил Евгений. — Потом распределим запас по экипажам. Вернётесь к станции, оттуда свернёте на Черногрязь, вдоль линии на юг. В Камострове вряд ли есть столько. — Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — козырнул офицер. — На марше не задерживаться, оправляться на открытом месте. Идите. — Есть. Отправив экспедицию за водкой, Градский остался послушать лекцию, которую читал высокий рыжий унтер-офицер средних лет. Ему помогал одноглазый крепкий драгун того же возраста. Унтер Валентинов был спокоен и терпелив, настоящий «дядька», наставник молодых солдат и опора ротного командира. У глухой стены развернули голограмму из наруча драгуна, легионеры расселись полукругом, кому где нравилось, и лекция началась. — По первости, что вам следует знать, господа легионные, — начал Валентинов, расхаживая туда-обратно перед пустым пока экраном, — тут не всяка тварь враждебна. Но вот тех, что злые, узнавать надо до того, как они бросятся. Лучше всего на походе смотрите, что наши ребята делают. Миша, покажи зубатку! На экране появилась носатая остроухая морда крупным планом. Да, огромные кривые клыки — это впечатляло. По ангару прокатился гул. Камера отъехала и стало видно, что это пёс, типа вальдеса или сибирской лайки, ростом метр с лишним, шерстист, имеет гребень на голове и пышный хвост. Рядом со страхолюдиной стояла женщина в рабочей одежде, положив руку на мохнатую спину. — Вот самый простой пример — страшен, спору нет, да человеку сам-друг. Этот вот на хуторе снят. Их хуторские давно приручили и заместо собак держат. А вот вам ламелька. Картинка сменилась. Теперь на траве сидело что-то вроде крохотной, востроносной, жуть какой миленькой собачки, чем-то похожей на шелти или корги. Драгун-оператор увеличил кадр и стали заметны маленькие ворсинки и круглые глазки. За глазками из шерсти торчали остренькие трогательные ушки. — Лапки она поджала под себя и сидит, — пояснил Валентинов, указывая рукой на собачку. — Но если почувствует сотрясение почвы или услышит шаги, то сейчас же двинет туда. Видите, какой длинный хвост? На самом конце — шип. Бьёт им из зарослей в ногу чуть повыше ступни. В неусиленных берцах — тяжкое отравление и паралич через десять минут. Шерстинки её тоже ядовиты, контактный, значит, яд. Антидота от него нет. Немного помогает нумер два в тройной дозе. Но надо в течении тридцати минут привезти раненого сюда, в лазарет. Размером же вся эта зверина с паркетную досочку. Наступать не советую, скользкая. Хлопнетесь, а рядом обычно три-четыре таких же гадины. Они стайкой охотятся. Мгновенно получите ещё парой шипов и всё. Ещё живого потихоньку лопать начнут. Унтер обвёл глазами батальон: — Не впечатлил, значит, да? Эх, ребятки, вы не тех бойтесь, кто здоровый да ревущий, — на экране появился гигантский ящер на фоне «крокодила». Одна лапа была больше машины. — Такого-то за версту видать и промазать трудно. Это, по-нашему, дракон-бегунок. Он, значит, по земле ходит. Есть похожий с крыльями. Есть с крыльями, да поменьше. Но их — повторяю — с-далека видно. А вот таких, которые в воде живут, в траве сидят, вот их знать надо. Миша, покажи угорька. Угорь был похож на пиявку. Чёрный, толстый и блестящий. — Длина тела от двух до трёх с половиною метров, — комментировал Валентинов, водя лазерной указкой по кадру. — Ширина до сорока сантиметров. В этом мешке на спине у него запас кислоты. Основное оружие — ядовитые зубы и удар током. Антидот в стандартной аптечке нумер восемнадцать, годен и нумер одиннадцать. Не успели за три минуты — потеряли товарища. Если угорёк уволок кого в воду — даже не суйтесь. В озере живёт целая семья таких. Обычное семейство — штук пятьдесят. Под водой они вас просто облепят и опрокинут на дно, а то и под корягу заткнут. И подождут, пока дёргаться не прекратите. Случалось, целые капральства вот так пропадали. Стреляйте в мешок, хребта у этой твари нет, а сердце рассредоточено по организму. Можно отрубить хвост, раздавить машиной или прикладом с размаху башку. Только он вёрткий и может обвить хвостом ногу и дёрнуть. В общем, пуля, техника и огонь — самое лучшее в бою с такими вот змейками. Маленькая зелёная змейка, свёрнутая колечком на белом подкладе — то ли пластик, то ли тряпка. — Кайша, — невозмутимо продолжал унтер-офицер. — Вообще не увидите. Эта мёртвая. Размер — с обычное стило. Хамелеонова змея, живёт на кустах в листве. Охраняет свой куст. Охотится на птиц и жучков. Но человека тоже куснёт, если подойдёт близко. А потому до ветру следует ходить на голом месте, господа легионные. Совесть выдержит, а от змейки этой люди языками собственными давились — такая боль. Антидот нумер семь. Толстенный серый гигантский червяк величиной с броневик забирался на верхние конструкции разрушенного промышленного здания. Туша завершалась конусом с коротеньким хвостом, а голова, судя по видео, была толстенная. Сокращения кольчатых мышц и нездоровый блеск шкуры, покрытой редким коротким ворсом, вызывали отвращение. — Урбур, он же Мешок. Червь. Прикидывается старыми трубами, такой же круглый и толстый. Бывает серый, бывает коричневый или в рыжину такую, ржавую. Длина тела до десяти метров, диаметр — до полутора. Сползает на человека сверху и тут же начинает заглатывать с головы. Видите, у него зубки загнуты внутрь и кругом расположены? — Картинка сменилась на изображение круглой пасти, видимо уже мёртвого червя. Вглубь уходило сплошное поле мелких кривых клыков. — И этих зубок у него восемнадцать рядов вглубь. Если охватил плечи — пиши пропало — удушит и всё равно сожрёт. Иногда прячется в расселинах, раскрывает ротик и ждёт, когда вы провалитесь прямо ему в брюхо. Господин ротмистр однажды так и попался, теперь мучается ногами, особенно в дурную погоду. — Олень. С виду, как видите, обычный олешек, но он плотоядный. И рога у него острые. В нашем секторе почти не встречается, а вот к востоку, где земля потвёрже, их много. Легионеры молчали и внимательно слушали. Кое-кто снимал на наручи. — Вы все получите файл с основными видами чудищев, чтобы, значит, долго не думать, — заверил людей унтер. — А вот бывает и так, что вы его не видите, а оно есть. Вот последствия встречи с голодянкой. Кто нервозный, лучше отвернитесь. Совет был по делу, некоторые поспешно спрыгнули с машин и бросились в полевой сортир, зажимая рты руками. Многие побледнели — искажённое от невероятной муки лицо, ни клочка одежды и кожи на окровавленном теле, выеденные чудовищем каналы на бёдрах и ягодицах. Судя по тому, что несчастный лежал на носилках с подключённой капельницей, он был ещё жив. — Голодянка совершенно прозрачна, её при дневном свете не видно, — спокойно объяснил унтер. — Нужен оранжевый свет или жёлтый, тогда она проявится. Наши ребята делают светофильтры на фонари из поворотников от машин. Весьма рекомендую! Так вот, голодянка сама по себе удав, но она не глотает, не жуя, как большинство их, а обдирает человека. Шкура чешуйчатая, как наждак — обвивает и крутится, сдирая с человека всё до мяса. Этого парнишку до госпиталя не довезли. Любимое место голодянки — ляжки, задница, живот. У баб — грудь. Она как лента. Узкая, длина больше пяти метров. Заметить можно разве что глаза — они красные и размером с ягодку. Увидите в темноте три красных огонька рядком, вроде погона капитанского — она, зараза. Живёт, обычно, в развалинах, в завалах. Не любит свет, резкие звуки и тепло. Потому перед входом в тёмное помещение внутрь кидают светошумку, можно просто пропитанную чем горючим тряпку. Живут голодянки стаями, так же и охотятся. Унтер подождал, пока нервные вернутся. — Лисозуб, — на терминале появилось животное и правда похожее на крупную серую лисицу. — Попросту кусается, старается прыгнуть на плечи и вцепиться в лицо или шею. Слабо, но ядовит, охотится стаями штук по двадцать — тридцать. Впереди стаи обязательно бежит разведка — зверюшки три-четыре. Нападают, когда видят явное преимущество. Скажем, одинокого водителя у поломанной машины. Или если кто решил, что тут ему центральные области и можно погулять без защиты и оружия. Пять человек их предел. Терпелив и хитёр, случалось, хутора отдалённые в осаде держали по нескольку дней. Убивается в общем легко, но регенерирует поразительно быстро, а потому башку надо отрубать обязательно. Валентинов отхлебнул воды из фляжки и продолжил объяснения: — Каменный кабан, господа легионные, это просто названьице такое. Как видите, он больше на махонького элефантика похож. Рта у него нет, под хоботом просто складка. Ест он вот этим носом, первым делом сосёт кровь и мозг у ещё живого. Оттуда второе название — нупырь. Кстати, он присасывается этим хоботом под череп с такой силой, что ткани мягкие вакуумом рвёт. Бивни эти плоские, словно штык нойе-рурский. Ими он и протыкает, и режет мёртвое тело на ломтики и всасывает их… Вот сейчас Мишенька нам видео поставит, как это бывает… Смотрим, господа. Вам худо, ваше благородие? Ветеран Дизера, капитан Александр Александрович Ованесов с белым лицом сполз с капота броневичка.

***

— Влад, это же кошмар какой-то. Ованесов в обморок хлопнулся на глазах у своей роты, а он ведь пустыню прошёл! — возмущался Евгений. — Помягче твой рыжий не мог? Обязательно надо было всякую мерзость показывать? — Впечатлился, видать, — хохотнул бессовестный ротмистр из глубин «логова». — Надо, Женёк. Лучше пусть твои весь лагерь облюют, чем нупыри с них облюются по итогу. Евгений расхаживал по кабинету, Влад колдовал над самогонным аппаратом в большой, страшно бардачной жилой комнате. — Не то слово как впечатлился, — вздохнул Евгений. — Я тоже, знаешь ли. Тут с ума сойдёшь. То шип в ногу, то бивень в живот, то в яму с зубами. — Это вы ещё до конца не дошли. Готовь пакетики и нашатырь. — Б-б-боже. Один тебе плюс, прими извинения Черемшина. Обер-лейтенант Дмитриев вообще сказал, что всем ныне живущим надо земно драгунам кланяться, что вы эту пакость отстреливаете и дальше болот не пускаете. — Да я и так не обиделся, Жень, — легко отозвался Влад, наблюдая, как капает в высокую снарядную гильзу зеленоватый самогон. — Ну не знал майор, какая тут хрень творится. Что же — вешаться? Скажи ему, что принимаю я извинения, пусть не переживает. А то лучше давай офицерский обед устроим. Мне Лариска домашних вкусняшек прислала. Грудинка, буженина, стейки — высший сорт. Наливку вишнёвую. Капуста цветная у меня осталась фунтов пять. Посидим, как полагается, хмельницкого восславим. Мои, твои. — А твои кто? — Аташев и Деревянченко, доктор наш. Всё, больше у меня офицеров нет. — А кто же у тебя на взводах? — не понял Евгений. — Сержанты и унтера. — Бардак. — Нормальная практика Колониальной Армии, Женя. Вот то, что у меня никогда штатной численности не было — вот это проблема. Люди служат за себя и за того парня, а отдыхают за полсебя. Потому и разъезды половинные. А это опасно вообще-то. — А пополнение запросить? — осведомился Евгений, заглядывая в комнату. Прямо напротив двери стоял разложенный, видимо раз и навсегда, обычный двуспальный диван. Постель, вопреки уставу, убрана не была. Просто одеяло небрежно растянуто и наполовину прикрывало подушки. В торце, между двух окон, торчал гражданский же древний пластиковый шкаф с рёбрами на боковинах. Он явно был предназначен для заглубления в стену, как и делают нормальные люди. Но тут попросту в бетон вогнали уголки и повесили шкаф на них. Под угрожающе торчащими уголками по стенкам застыли потёки клея, напоминавшие сопли. Слева тянулся длинный самодельный стол на раме из тех же уголков и стальных листов, крашенных суриком. Чтобы не обрезаться о железо, на край стола присобачили пласторезиновый рукав. На широком столе и валялось всякое-разное, в том числе и самогонный аппарат, а под столом лежал почти целый двигатель, турбинка от ещё одного, груды мелких запчастей и блоков. Венчало всё это безобразие стоящее в углу дорогое охотничье ружьё. Пол — Женя протёр глаза — не мерещится ли? — из досок, крашенных коричневой краской. Потолок бетонный, торчат арматурины. На двух подвешена длинная плоская белая лампа. Впрочем, сейчас света хватало и из окон. Серенького света облачного, чуть дождливого, холодного дня. — Некомплект пришлют — сто процентов, — Влад полуобернулся с безразличным видом. Был он босой, в хамелеоновых штанах и футболке цвета хаки. — У Кайм-завода у меня шесть погибло — ты видел. За лето-осень — одиннадцать. Вместо ста девяносто шести по штату эскадрона нас здесь сто сорок четыре со мной вместе. А пополнение после новогодья обещают, значит, пришлют к февралю, человек десять-двадцать. Да ещё и обученных по принципу «да хрен с ним». Треть погибнет ещё до лета, и вон мочало — проси людей сначала. — Я полагал, у Беллергаузена полный ордунг, — Евгений рассматривал обиталище друга со смесью жалости и отвращения. Всё в комнате говорило — нет, кричало, — что Владиславу давно уже плевать на себя, на жизнь, на мнение других. Он просто жил в этом маленьком пространстве с некрашеными, выщербленными стенами и потолком, с заложенными обломками кирпича пробоинами в стенах. Вон пыль какая за диваном, на серых трубах регистра жидкостного или газового отопления! Да штатский бы смахнул, не говоря уж о выпускнике Славутского Юнкерского! А Владу всё равно, не замечает. Дело плохо. Крайне плохо. Психика на грани. — Женя, танки крыс не давят. Это уровень не Беллергаузена, а комбрига. Покобатько же, жопа с ушами, комбриг хреновый. Ему два года до пенсии, так он в нелегальную коммерцию по брови влез. Больше и дела ни до чего нет. — А почему же назначили? — По выслуге лет. Но, знаешь ли, при Олеге Михайловиче не сильно лучше было. Но тот хоть пытался, а этому ссать на всё, кроме кошелька. — И что за коммерция? — лениво поинтересовался Евгений. — Хант-туры с дирижабля. Артефы его тут шлялись, но это мы быстро пресекли. Нечего сектора булгачить. Такое можно поднять, никакой резерв не успеет. — Артефы — это что, чёрные археологи? — Они самые. Фиг знает, откуда он их приволок. Экип был, между прочим, ханьский. — А они сами? — Наши гаврики. Орали, по крайней мере, по-нашему. — А чего орали? — Типа, не стреляйте, братцы. — А вы что? — А мы не расслышали, Женя! Эх, зениточку бы мне махонькую, мобильную. С дирижоппеля точно криков не слыхать. — Бог ты мой! — членораздельно произнёс Градский и закрыл лицо руками. — Какая мерзость эта Хларау! — Женечка, я тебе больше скажу, друг мой старинный, — Влад стоял перед Евгением, вытирая руки полотенцем. — Весь наш Рубид — очень большая язва в заднице Империи. Только Империя этот чирей не чует. Пока не чует. А когда почует — будет больно, грязно и противно. Градский проникновенно взглянул на Влада. В упор. — Знаешь что? — решительно начал он. — Плюну я на эту разведку, свяжу тебя шнуром, потребую с Владимира Дмитриевича самый скоростной курьер и отвезу прямо к Лёхе, сыну его. И ты расскажешь всё, что нарыл, сидя в сети и трепясь с флибустьерами. — Очень это кому надо. И меньше всех — семейке Бодэ, — Влад отбросил мокрое полотенце на стол и положил руки на плечи Евгения. — Империя сама соорудила бомбу под названием Рубид. В две тысячи двести семнадцатом году. — Зелёные глаза в упор смотрели на легионера. — Всего-то-навсего допустив корпоративную колонизацию и возможность создания корпоративных ареалов. Когда их распустили, система уже сложилась и прекрасно прижилась в едином юридическом пространстве. То, что ты здесь стоишь, тому подтверждение. Да попробовал бы этот жирнюга Рубен провернуть такое в Великоруссии или той же Канаде! Он бы уже перед судьёй или под химдопросом вертелся, как червяк на сковородке! А на Альмараке — можно! Потому что вся колония, по сути, альянс корпораций и фирм. Потому что князь Никола давно продал офицерскую честь и элементарный стыд! Мне. Мне, Женя, изврату осуждённому, стыдно и страшно от того, что такое нынешний Рубид! А этим крабам гребущим — ни капли! — Ладно тебе. Ну какой ты изврат? Кто же по молодости не гулял? Не малолеток же насиловал. Вполне себе взрослые тётки. Добровольно. Влад скривил губу, усмехнулся. Евгений схватил его за предплечья: — Погоди. Так значит ты и… — Нет! Но э-т-и мне очень сильно подпортили и дело, и репу, Женёк. Знаешь что, — Стахов оскалился. — Бодэвилль, где собирался наш клуб весёлых и выносливых, был местечком о-о-очень интересным. Упомянутый тобой господин барон Бодэ Вэ-Дэ, тот самый мусью, что знает толк в извращениях. Не на пустом месте Лёшечка Бодэ был таким затейником. Какие рожи были у моралполиции, когда они громили виллу! Они ведь её не при штурме разнесли, а потом. Сколько там всего было, ай-яй-яй, — глаза смеялись, но рот Влада кривился в болезненной гримасе. — Вплоть до элегийских игрушек. И ещё там была очень интересная система альковов и переходов между ними. Так что и про Игорька с Лёшиком мне кое-что известно. И про Андрона с… ну ладно, что ворошить прошлое, он умер. — Тиш, — ничуть не сомневаясь, выдохнул Евгений. — Да, — вздохнул Стахов и резко выдернул руки. — Умер отвратной, страшной смертью. Убийц так и не нашли? — Не знаю, а врать не хочу. Всё могло быть иначе, Влад. Если бы мы тогда не поехали на виллу, а пошли в клуб, как я предлагал. — Если бы нас не сдали. И, скорей всего, это как раз Рубенчик. Он ссыкло. — Не угадал. Это костина мамаша нас просчитала. «Как же ты лихо врёшь, а, солнышко ты моё! Как же врёшь! Я ведь знаю, что у тебя с Лёшкой была любовь. И вы с ним ласкались по-чёрному. Игорь с Лёшкой не трахался, нет. А вот ты с Лёшкой — да. Интересно, что тебя больше убило — дознание или то, что он тебя бросил в эту страшную круговерть безо всякого сожаления? Ах, Владик, если бы я знал! Лёшке-то было всё равно, а мне нет. Бедный, ведь тогда…» — Евгений оборвал мысль. Двенадцать лет притупили давние чувства. Он понимал, что напоминать о тех днях лучше не стоит, но Влад сам завёл этот разговор. — «Всё прошло. Всё кончилось. Всё забыто. Не стоит сейчас, право». — И родного сына?! — ухмыльнулся Влад. — Ну и сука же она. — Ты Полину Львовну забыл? А, ну ты же её видел всего раз. Сталь-тётка была. Обер-капитан моралполиции. Дознавательша. Костенька у неё ещё пять лет по струнке ходил, пока не хватил Львовну инсульт. — Твою мать! Какая гадость этот моралпол! — Влад заходил кругами по комнате. — Какая гадость наш духовно-моральный кодекс! И вообще всё пакость, гниль и… — И суета сует, — ядовито закончил Градский. — Чёрт! Когда Бешель сказал, что ты погиб, внутри всё рухнуло. А через несколько лет я прибываю на идиотские манёвры, встаю лагерем, попадаю под каких-то уродин с зубами и меня спасают невесть откуда налетевшие черти в невероятном экипе с древним оружием. Я иду сказать им спасибо и чуть дуба не даю — ты! У меня, скотина, правда чуть сердце не встало. А уж твои новые привычки мне точно пяти лет жизни стоили. — Не мы такие, жизнь такая, — отрезал Стахов. — Конечно. Это проще всего, жизнью отбрёхиваться. Кстати, у тебя только самогон? — Наливка есть. Чащобная, — буркнул Стахов, угрюмо рассматривая мёртвый лес далеко за окном. — Это интересно. Ну-ка, открывай закрома, не то зарежу.

***

— Почему Надьку отдали за Андро, а не за Игоря? — вслух размышлял Владислав, крутя в пальцах полупрозрачный стакан с тёмно-красным домашним вином. На вкус чувствовалась бархатная мякоть, но не навязчивая, не терпкая. — Такой солидный жених. Настоящий князь из Столбцовой Книги. И богат, наверное. Да и ситуация в пользу Елецкого. Давил бы уж до упора. — Есть мнение, — Евгений пригубил рюмку, — что дядюшка на Наденьку зуб имел. Потому и отдал за бедного, честного работяжку. К тому же к бабам равнодушного. Ирка от Рубена начала погуливать на пятый год брака, когда он растолстел и охладел. Ольга вообще примерная жена — нагулялась. А у Надьки промеж ляжек так полыхало, что ни одного шланга не пропускала — пожар тушила. Андро-то вроде как без разницы было, а он всё-таки взбесился и накидал ей оплеух в какой-то момент. Может, пригрозил, что увезёт в такие места, где бабы до сих пор без сопровождения на улицу не выходят. А такие есть. Тот же Юланд. — Ишутовы-то не из Юланда. — Ишутовы — путейские инженеры. Дед, отец, сын. Они бродяги — куда пошлют. Ты знаешь, что Андро с отцом живут в автодоме? — Нет. — В Рамидии Андро квартиру снимал. Как Надьку схоронили — съехал, и пошли они опять колесить. Боже-боже, Влад. Если бы мы тогда пошли в «Спираль»! — Бы, да кабы. Чего теперь жалеть? Дело сделано — трупы убраны. — Срочно тебя надо в цивильный мир, пусть он и гнилой. Санаторий, пластика, горячие грязи, массаж. — Детоксикацию забыл. — И кодировку от алкоголя. — Не поможет, — Влад допил вино и стукнул пустым стаканом по своему винтажному, исписанному всякой похабщиной, столу. Прямо на Евгения смотрело криво вырезанное: «Ебись и пей, пока стоит. Потом то хер, то печень заболит». — Я однажды в Клесвицах штраф в пятьдесят рублёв уплатил — стену трактира прострелил, публику напугал. Жучка увидел. Обыкновенного, здорового жука. Он взлетать собирался, а я на автомате и размазал его пулей вместе с полстеной. Забыл совсем про пластотканевые стены, Женя. — И психолога! Решили, — Евгений взглянул на настенные часы. — Не пора ли к делам, а? День всё-таки. — Пора, Женёк, ибо надо, — вздохнул Стахов и включил тыловой терминал. — Вот, гляди что нашёл как-то раз. — Он откатился в сторону вместе с креслом. — Это что — карта?! — Старая, докатастрофная. Перед нами полуостров шириной от восьмидесяти до ста двадцати пяти вёрст, считая от левого берега Златы. Перешеек западней нас, в сторону Рокоземи. Река течёт с Сорокаречья, на перешейке в неё впадает Белая, и Злата поворачивает на восток. Граница, по сути, вдоль неё и Белой, которая вытекает из озёр с нашей стороны. Восточнее полуостров кончается, Злата впадает в море. Дальше уже морской берег. Чёрные Дюны так называемые. Их тоже накрыло, там тоже кордоны до Аллеманских гор на юго-востоке. На севере линия кордонов загибается на запад и упирается в Рокоземь. Общая длина цепи тысяча сто вёрст. А ширина Сорокареченского полуострова — триста вёрст. И то, полуостров он условный, из-за крупной реки. — Погоди, так выходит река была границей между провинциями? — Евгений чувствовал себя, как в Рождество, когда кроме стандартных подарков ему, двенадцатилетнему, неожиданно преподнесли почти взрослый снегоход. — Между ареалами, Женя! С нашей стороны до сих пор рулит «Асфарм», а с той — «Стальной Союз». Был. Кстати, «Асфарм» твоему Цукару усы выдернет. — Там кумпанство, — возразил Евгений, не отрывая взгляда от ниточек дорог и сетки речушек на зеленовато-бледном фоне. — Цукар, Адашьян, СЗРМ. — С Северо-Западной «Асфарм» посчитается, а Адашьян им никто и звать никак. — Да ну? Мощная компания. — Николаевы тоже не последние люди. К тому же люто ненавидят арцахианцев. Считают, что надо бы их на фиг отделить и выпереть. — Ты с ними знаком, что ли? — Нет, конечно. Но взгляды хозяев «Асфарма» не секрет. В Камострове сидит их агент, принимает травы и ягоды у населения. Местные так или иначе работают на «Асфарм». — Рубен говорил, что «АФ» в западной части. — Аф-аф везде. Западная часть просто более богата лекарственной флорой, вот они там и держат команды сборщиков. У нас смысла не имеет. Но агенты на болотах везде сидят. Кумпанство фермера и сахарозаводчика даст области рабочие места, где не надо каждую минуту рисковать, собирая травы, в которых может сидеть та же пиявка. Да камостровские туда побегут, подмётки срывая! Петрашёвские потянутся, ельцы. Шувалы, мэйби, и нет, там торфоразработки, работа тяжкая, но хоть что-то. Кто ягоду-то грести будет? — Ах вон оно что, — протянул Женя. — Понимаю. — Тут работы особо нет, вот в чём беда, Женек! Хуторов не так много, сезонников им надо процентов сорок от числа желающих. И у них самих дела средне. Хларау тонет, посевы сокращаются. Те же Зеленские, небось, чуть не силком свою асиенду князю всучили и помчались вдаль с радостными визгами, мысля купить ферму в приличном месте вроде Нивы или Лебедии. — Худо-то как, — поёжился Женя. — Процента два на муниципальной службе, — продолжал Влад, одновременно набрасывая тонкий ломтик буженины на галету. — Учителя, врачи, дорожники и монтёры в городках, рабочие энергостанций, служащие всякие. Работает автобусная компания, но СЗРМ их почти удавила — маршруты есть только по Черногрязи и Клесвицам, да несколько пригородных в те сёла, где станций нет. — Тут и такие есть? — А как же. Петрашёво. Лютое. Это только в створе моего сектора. Надеино в стороне от линии, басик нужен. Живут тут, Женя, живут. Как могут, как умеют. Самогон отсюда льётся — рекой! Четверть контрафактного пойла идёт из Хларау. Гарута — десятая часть, причём особого, злого, болотного. Кашельма тоже отсюда. «АФ», вообще-то, лабы держит на самой границе болот. И гонит отраву пачками. Вплоть до химической, на которую садятся с одного шприца. — Уроды. Боже, какие уроды! — простонал Евгений в ужасе. — А я всё думал — откуда столько наркотики дешёвой?! А оно вон что. — Вот потому, Женя, у меня и мурашки бегали поначалу в том месте, которое при дамах не упоминают. Если я напишу всё, что знаю, императора нашего, государя, удар хватит. Рубид — это поместья обнаглевших дворян-коммерциалов, спевшихся с преступниками. А то и вовсе ими и являющихся. Ты в курсе, что наш дорогой друг Алексей Владимирович Бодэ и папенька его на скрипочке играют? — Переведи на славянский. — Контрабанду корабли их «Спейстранса» возят в тех же объёмах, что и легальный товар. Рабов возят в Вольные Графства. Вино фудуровое и стрейское. Артефакты из разряда запретных. Награбленное той же Флибустой. Игрульки и косметику из Элегии. — А при чём тут скрипка? — не понял Евгений. — При том, что контрабас. Большая такая скрипочка. Выше роста человека. Вот на ней они и пилят рублики. Но это так, шалости. Ты про дело Любомудрова слышал? — Нет. Кончай. Я застрелюсь. Господи, что же делать? — Дело делать, Женя. И сосредоточиться на задании. Я туда пойду хотя бы ради того, чтобы попытаться найти причину появления всего этого животного безобразия и поломать дело «АФ». Их доходы — это хорошо напуганные нищие на болотах и потерявшие надежду люди в цивильной части. Будет тут нормальная жизнь, Николаевы сами в болота полезут. Дураки тут давно кончились. Скушали их. — Кто ещё в курсе этой мерзости? — Всего? Единицы. По кускам — весь северный фронтир. И южный, дизерный, тоже. Думаю, и на побережьях свои левые гешефты у корпораций есть, и в центральных провинциях. Рубид, повторяю, конфедерация коммерциалов. Я вот грешным делом думаю — не «АФ» ли чудиков плодит? Один мой форт два вагона лекарств за год изводит. Представь рынок сбыта — одних фортов первой линии сто десять, второй — двести. Бригадные лазареты, дивизионные. Сводный тяжёлый госпиталь. Местный народец, кто побогаче, тоже мешками запасается. — Ещё скажи, «Асфарм» Катастрофу устроил. — Вот тут штыком по воде. Может быть, но думаю — дело проще. «Стальсоюз» сам себя взорвал. Процесс атомного полураспада у нормальных людей применяется только на орбитальных и астероидных заводах-станциях. Очень сложно и тонко. А если гнать товар и плевать на ТБ, ПТЭ и прочее, запросто устроишь всё что угодно, вплоть до разрыва пространства-времени. — Фантастика. — На этой фантастике построен переход в ирреаль-пространство при дальних межсистемных перелётах. — В сети вычитал. — Нет-с. Борис Игоревич популярно разъяснил. — Ещё один талант неоценённый? — Талант. Был оценённый. Стал осуждённый. Тот рыжий, что твоего капитана до отключки довёл. — Он кто? — Капитан третьего ранга Валентинов. Старший механик крейсера «Янтарь». — А тут он как оказался? — Попы бы сказали гордыня и стяжательство. А я скажу — обида и безденежье. Игорич механик первого класса, старая школа. Любой спейсшип по винтику разберёт, обратно соберёт и в процессе исправит всё, что поломалось. — Я бы такого меха на руках носил. — Но увеличить жалование ему ты не можешь — штатное расписание не даст. У кап-три потолок оклада девяносто два рубли. Это же эквивалент майора, так? — Так, но Черемшин у меня сто сорок получает с чем-то. — А это у него легионные, они же — на Терре — гвардейские надбавки. Мундирные, квартирные, прогонные и так далее. Ты, друг мой милый, получаешь свою долю в вашей семейной корпорации и своим окладом никогда не интересовался. Я прав? — Уф-ф… да, верно. Я и не замечал. — И я не замечал, когда просто щёлкал наручем по кэшнику. А после Трибунала семье запретили выдавать мне долю. И вот тут-то я ещё как заметил. Моя доля исправно ложится на отдельный счёт, но доступ к нему мне открыли только в том году. И то, я могу снимать в месяц не более десяти процентов от штатного оклада. — Ну, хоть что-то. — Да ничто. Ты даже не знаешь, как тебя грабят. — Меня? — удивился Евгений, который в бизнесе, в принципе, разбирался — дед заставил учиться делу. — Тебя. И меня. И твоих, и моих. Всех. Вот слушай, — Влад наклонился вперёд. — Счета всех военных обязательно лежат в «Воинбанке». Туда казна исправно переводит денежное довольствие. Считается, что он казённый. Но посмотри биржу — его акции спокойно торгуются. Сейчас не знаю, а в том году контрольный пакет был у «Стейнграсса». — Это же кэшиайская компания, — возмутился Евгений. — Кто посмел продать контрольник кэшиайцам?! — А бирже по барабану, кто покупает акции на торгах. Хоть КША, хоть ЮАК, хоть Скандия, хоть Японо-Китай. — Чёрт знает что! — Чёрт там нарыдается разбираться, Женя! Фокус в том, что рулит «Воинбанком» всё тот же Амосов. Никуда он не делся. Выплыл даже после скандала с какими-то ватиканскими коммерциями. Я в этом всём как топор плаваю, так что перемещаюсь ближе к телу. Когда ты платишь за что-то — по сети, с наруча, карточкой твоей серебряной — банк делает перевод. А комиссия за перевод в «Воинбанке», причём, заметь, в любую сторону, десять процентов, но не менее тридцати копеек! Здорово, правда? Купил даме цветочки за шестьдесят копеек или вообще «за двенадцать — три любых», Амос с твоего счета — хряп, и три гривенника в карман. Жалование пришло — а оно у тебя рублёв двести, если не больше — раз — и два червонца Амосу на кэшку. — Быть не может. — Контракт на банковское обслуживание внимательно перечти. Евгений выругался так, что Влад одобрительно засвистел, откинувшись на спинку кресла: — А говорил, что не умеешь выражаться. Ах, бесстыдник, — тоном кокетки добавил разоблачитель. — Так. Ну с этим. Я. Разберусь. Амоса на дуэль вызову. Грабёж. Весь Легион подниму. — Бунт-с будет, мон колонель, — нехорошо ухмыльнулся Влад. — Ко мне в расположение угодите-с без штанов-с и с пустым счётом. Во-первых, Амос на дуэли не ходит, за него наёмники дуэлируют. Во-вторых, это же не одного Амоса гешефт. Поинтересуйся у Аташева, он из банкирской семьи, как проходят твои отчисления на страховку от ран и увечий. Сам Никола и генштабисты кормятся. — Какая гадость, — простонал Евгений. — Кому гадость — кому радость. Так вот. Мне можно снимать со своего счёта в «Радомире» не более десяти процентов от штатного моего оклада. Это шестьдесят один рубль и двадцать копеек в месяц. Нижняя ставка ротмистра КА. Таким образом, в месяц я могу перевести шесть рублёв, за минусом шестьдесят копеек. Итого пять сорок. Цени изящество, Евгений! — А в год? — Шестьдесят четыре рубли восемьдесят копеек, минус шесть с полтиной — наш дополнительный планетарный месяц альрак в банковском секторе не учитывается. То есть практически тот же один оклад, который мне на казённом довольствии не особо и нужен, а на что-то серьёзное этого мало. Можно избежать грабежа, покупая в сети «Армолл» или магазинах «Объединённаго Офицерскаго Общества». Тогда деньги будут просто крутиться в системе «Воинбанка». Никакого перевода нет, и Амосов может дальше ими пользоваться. Кстати, в «Армолл» и штатских пускают, так что ещё дополнительный ручеёк получается. Беда у меня в том, что ближайший «Армолл» в Черногрязи, а «ООО» в Рокограде, куда мне и выезд воспрещён. — С-с-соба-а-аки с-с-стр-р-ра-а-ашны-ы-ые!!! — Вот видишь, Женя, до чего доводит избыток свободного времени, — Влад мило улыбался, но глаза оставались колючими, злыми. — А потому в армии оно не приветствуется. Возвращаясь к Валентинову — там всё просто. Уволился с флота, поступил в «Молнию» тем же мехом. Оклад стал — вдохни глубже — сто семнадцать рублёв минус форма за свой счёт в лавке компании. Форма из дешёвой ткани фабрик Товарищества Лубецкой за двенадцать рублёв, хотя красная цена такому дерьму — рупь с полтиной. Хватало где-то месяца на три-четыре. А без формы или неопрятный вид — штраф червонец. Пассажир на тебя пожаловался — не разбираясь штраф. Капитан может оштрафовать за что ему в голову взбредёт, агент компании, старший охранник на терминале «Молнии». Плюнул Игорич и пошёл искать желанной встречи. — С джентльменами удачи. — В десяточку, Женя! Они его чуть ли не ждали — ещё бы, спец такого уровня! И моментом бросили в дело — переоснащать списанные военные транспорты. А самое главное — встретил он там до чёрта знакомых. Кто уже мундир снял, а кто-то, так сказать, подрабатывал. — Ну это вообще… что-то с чем-то. Военфлот… на полставки в пиратах?! — А я тебе предлагал послушать про адмирала Любомудрова. Но не буду доводить до самоубиения. Самый смак, что корабли переоснащались в резервном секторе действующей базы. — Урбурубурум. — Тошнит? Нет? А, сказать нечего. Прилично никак, а мата не хватает. Но вот именно после скандала с Мудрым Змеем накрыли и наших героев. Игорич не из экипажа, но ими уважаем безмерно. Потому и унтер он, а не Марат-Шайтан, хотя Шайтан-то самый натуральный штурман. — Господи, есть ли вообще на этом свете хоть один честный человек?! — в отчаянии возопил Женя. — Один, кажется, родился здесь и сейчас, — ядовито ответствовал Влад. — И если ты хочешь сделать хоть что-то, заставь семью установить вашим рыбакам и рабочим рыбозаводов нормальный оклад. А не десять тире четырнадцать рублёв, с которых ещё хватает наглости вычитать два пятьдесят за блок в бараке с минимумом удобств! — А твоя семья — святые? — огрызнулся Евгений. — Моя — из Чащи. Там так нельзя. Там дивизии пропадали. Да и я с Ларой всерьёз переговорил. Тридцать два рубли минимум получает мой вальщик, двадцать-двадцать пять — рабочий лесопилки, от восемнадцати до сорока — на бумажной фабрике. Машинисты мотовозов и водители грузовиков где-то тридцать. У нас процент брака вдвое упал. Усёк? — Машинисты там зачем? — Стволы вывозить по узкой колее. То самое голубое и розовое дерево по дикой цене за кубометр. И щепу, из которой делают несколько видов бумаги. — Ну ладно, войдёшь ты в историю Чащи радетелем за рабочее дело. Добрым таким хозяином. Может, на твою могилу цветы приносить будут. Может, хоронить будут, как в ньюсах говорят: «при небывалом стечении народа и неподдельном горе его». Стражники будут под козырёк брать и с Днём Ангела «проздравлять» за рупь целковый. Ага. Амосов, наверное, прослезится, а Лубецкая приедет в любви объясняться. — Амосов прослезится, если ты… — Влад ткнул пальцем в грудь Евгения. — Да, именно ты, как князь и один из королей промышленного Рубида, возьмёшь за гениталии господина камергера, покрутишь и добьёшься назначения личной императорской ревизии сумм и операций «Воинбанка». — Ладно, военных тоже осчастливим. Но уйдёт Амос, утащит с собою Николу — дальше что? Придут Вася Нос и князь Микола и как ты говоришь: вот тебе мочало? — А ты не заметил, что в Метрополии кто-то жёстко порубал связи коммерции и власти? — Где мы, а где Терра? Ещё Пера есть, жемчужина Империи. — Вот и надо Перу обойти. Я хочу увидеть, как наши корпорации получат по рогам. Я жить хочу в нормальной стране, Женя. А не там, где люди от общей тенденции вгонять их в нищету ради сверхприбылей, становятся нарками, алкашами и клонлеггерами. Где корпорация, захапав область, не оставляет никакого выбора живущим в ней. Или вкалывай за копейки, или гони пойло на свой страх и риск угодить в каторгу, где ты опять же будешь пахать на нас. А в другой области-провинции то же самое. Там другая рожа, другая работа… на тех же условиях. Мелких частников потихоньку давят. Просто места ещё много, чудовища не проголодались всерьёз. Да, вот что ещё. Я не желаю, чтобы какой-то долбаный хозяин сталелитейки мог купить себе на потребу… — Не надо, Влад. Пощади. У тебя есть доказательства деятельности Бодэ? — Есть график движения их транспортов, в том числе беспосадочных. И имеющих назначением орбиталы, подозрительно близко к колониям Аль-Тарса, это и есть Графский Союз, некоторым стрейским вольным колониям, в том числе и Элегии. И Альстару-Первому, там основные базы Флибусты. Вот и стоило бы их остановить и досмотреть. — Я поговорю кое с кем в столице. Когда вернусь. А тебя мы всё равно вытянем. Твоя голова слишком хороша для отстрела ошибок природы. — Ой, Жень, — досадливо протянул Влад и взялся за бутылку. — По-моему, человек и есть самая большая ошибка природы.