***
— Я-то думал, у меня образцовая часть, ветераны, опытные. А тут дурак на дураке. Один за незнакомое оружие хватается, лба не перекрестив. Другие пойло лакают, от которого муха на лету подохнет с одного запаха. — Лоб-то ему как раз перекрестило смачно, — хохотнул Влад, пластая домашние деликатесы широким ножом. — Дядя Боря сказал — гуля в полкулака и глаз заплыл. А пьянь она и есть пьянь. Кстати, ты же сам пил, пахнет-то вполне достойно. Вот и они, наверно, думали, настоечка целебная, чистая, без химии богопротивной. — Не знаю. Но, может, хоть у кого-то появятся мозги от таких картин. — Не торопись, Женя. Шишек твои ещё понаставят. Тут тебе не столица и даже не Дизер, где бионики и нет почти. — Ну почему? Там тарантулы есть и мега-скорпы. — Много они на вас кидались? — Представь, много. Все тряпки надо было перетряхивать. Тарантулы любят в них сидеть. Помню, один лейтенант не глядя натянул штаны и завопил, как резаный. И спасти не успели, антидот номерной кончился, а на универсальном не дотащили. — Бывает. А эти, скорпы? — Они атаковали вместе с крауменами. И скажу тебе, пока наездника не собьёшь, скотина вполне осмысленно хвостом размахивает и жвалами щёлкает вполне прицельно. А всадники у них мелкие и сидят за головой, в укрытии. С земли не попадёшь, а вышки краумены стараются сбить сразу. Миномёты спасали. — Всадники — краумены? — Не поверишь — бродяжки. Влад поставил на стол тарелищу с ломтиками мясных вкусностей. — Это интересная тема, Женя. Видно мы и бродяжкам насолили сильно. Только вот чем? До прихода Градского Стахов успел ополоснуться в душе и выставил в кабинет два складных столика, наподобие тех, с которых на курортах продают всякую мелочь вроде леденцов, имбирной воды и сувенирчиков. Влад даже накрыл столики скатёркой с чётко выраженными складками. В овальных котелках стоял суп. Самый настоящий суп с клёцками. На второе предлагалась картошка варёная с зеленью и холодным деликатесным мясом. А для аппетита - рубиновая наливка в симпатичной бутылке из-под «Секрета Лесника». Даже рюмки имелись. — Много у нас тем, Славик. Ну, наливай что ли, добрый хозяин.***
— Ох, уелся. - Влад откинулся на спинку своего «всепогодного» кресла и сложил руки на животе. — Уелся и упился. — Я бы не сказал, что ты так уж упился. Глазки ясные. — Это присказка такая. — Эх, тебя бы прямо сейчас в Рамидию, знатный эпатаж бы вышел. — Это да. Эстетов тамошних выкоржит. — Вот ещё одно словечко. — А! Нахватаешься ещё. Вот повтори-ка попробуй: Давала баба палту за лапту, да за булту палту дали ей по балду. — Бр-р. Перевод бы не мешало. — Элементарно. Тётка меняла пальто на обувь, но за старое пальто ей дали по голове. — Высокие нравы. — Обычные нравы простых людей. А как тебе чащобная присказка «Весна покажет, кто где срал»? Типа всё равно про твои пакости узнают. — Фу! Плохой пёс! Брось бяку! — Тяф, — лениво отозвался Стахов. — А вот ещё вопрос: сколько всё-таки у вас эскадронов на бригаду? — По скольку надо. — Не хами, мальчик. — Да я и в мыслях не имел. Просто так и есть. Сколько требуется, столько и есть. Градский устроился поудобнее и положил ногу на ногу. — А почему ты тогда 538, а не 501? — Нумера тактические. Пятьсот и пятьсот один — это штаб и хоздвор. Со второго по пятый — охрана штаба. С шестого по двадцатый — резерв. Двадцать первый — учебка. Двадцать второй — госпиталь. А вот дальше идут боевые подразделения. — Даже если так, то на первой линии у вас десять эскадронов и в соседях у тебя тридцатые и сороковые. — Два семидесятых есть. — Номера не подряд? — Нет. Знамён и документов по уму — ровно сто. Но столько разворачивается в военное время. А в мирное делается так: какое подразделение осталось более-менее целое и со знаменем, его и оставляют под тем же нумером. До меня тут 591-й сидел. Точнее, даже не до меня, а до бывшего ротмистра. Только от девять-первого рожки да ножки остались и всунули три-восемь, который до того был только на бумаге, самый нижний нумер. — Уф-ф. — Вот тебе и уф. — Но вот в первой линии у вас десять эскадронов, так? — Двенадцать, участки бригад неравноценные. — Ладно, двенадцать. Во второй линии вдвое больше? — Девятнадцать во второй линии у нас. — Итого тридцать один плюс двадцать два. Половинный состав? — Примерно так и есть по нумерам. Только ты сам видел сколько у меня народу. И у соседей не лучше. Эти тридцать один эквиваленты примерно двадцати-двадцати двум по реальной численности. А в резерве реально существуют от ноль шестого до десятого, пропуская ноль седьмой. Это штабные церберы укомплектованы на сто процентов. — А сам штаб двести рыл? — Триста. Это же условно эскадрон. Писарчуки. — И эти три сотни охраняются восемью. — Точно. — Брррдак! — Не брррдак, а колониальная армия. — И батальонного уровня нет. — Батальоны создают опять же при полном комплекте. Десять эсков — один бат. Просто потому, что одному бригадиру, особенно поброму, рулить сотней ротмистров невозможно. А таких побров более чем хватает. — Побров? — Тупых. Вероятно, от басконского «побрекито» — плохой, негодный. — Вот кстати! Что это тебе сегодня тот обрубок на тележке про басков что-то толковал? — Ох, Женя-Женёк… любопытство и киску сгубило, смотри. — Давай, сознавайся. — Только не ори. При нападении на ферму лисички сожрали коз и данника Мальчиков, который, вместо того чтобы сидеть в усадьбе, как и делается в лисогон, был на дальней делянке с мальчиковскими козами. — Что такое данник? — Ты обещал не орать. Раб. Волна холода накрыла Евгения. Перед глазами поплыло. Рабство в Империи Славянской в двадцать четвёртом веке. Немыслимо. Невероятно. Попрание всех божьих и человечьих законов и традиций. Колонель потянулся за вином. Влад налил рюмку и спокойно ждал, пока друг придёт в себя. — Это как? — И очень просто, Женя, — спокойно объяснил Стахов, вытянув босые ноги с заметными вмятинами и потёртостями от берцевых швов на бледной с синими точками коже. — Следствие нищеты и безработицы. Родители Димы взяли в долг денег у Николая, а в залог и в отработку отдали ему сына. — И что с ним мог сделать этот урод? — Убить данника нельзя. Можно продать, тогда должники будут выплачивать новому хозяину только его расходы на покупку. Обычно их не калечат, это опять же невыгодно да и осуждается обществом. Могут изнасиловать, это на одном уровне с подзатыльником. Могут продать в бордель или на опасное производство. Никаких купчих свидетельств, конечно, не составляется. — Бо-о-оже-е-е… Вла-а-ад. Ты об этом так спокойно говоришь! — Это практика не одной Хларау, Женя. И не одного Севера. Данники встречаются и в центральных провинциях. Вот на западе их нет и на юге. — Ужас. Тихий ужас. — Колян толковал вот что: он не станет требовать с отца Дмитрия остатки долга, потому что это всё равно, что требовать долг с покойника. В законах Новой Басконии, которая от нас за морем, есть положение, что долг переходит на наследников. Так что, как видишь, кое-какие моральные ограничения у местных землепашцев имеются. — А если данник сбежит? — Будут ловить всем миром, тем более, что мир наш не так велик, и все друг друга в лицо знают. К нам и в полицию не обратятся, это для нас неприемлемо. Но вот невмешательства от нас ждут. Помнишь, я тебе рассказывал про унтера, который приручил варана? — Да. — Так вот, Заварзин летом помог двум данникам — брату с сестрой — добраться до Черногрязи, откуда их местная посконная братия забрать не может. И вообще, по старому обычаю, если данник прожил в городе двести один день, в соответствии с записью в отделе регистрации, то все обязательства с него снимаются. Просто редко кому удаётся добраться до среднего города. — И унтер погиб. — Да, погиб от пули в спину. Понятно, кто стрелял. Но эти люди очень живо отсюда смылись, понимая, что ротмистр Лашевский им унтера своего не простит. Не имеет права драгунский командир такое прощать. — И кто эти гады? — Зеленовы. С хутора Зеленский. Вовремя им сахарный королёк подвернулся. А может и убили потому, что уже контейнер с барахлом отправили. Заварзин недавно погиб. В сентябре. — Ну а прочий ваш разговор, Влад? О чём он? — допытывался Евгений. Он только сейчас начал понимать в каком кошмаре всё это время варился его друг. Начал понимать насколько изуродована его прежде светлая добрая душа. Евгения трясло и ломало от бессильной ярости. Ему внезапно захотелось скорей вывезти Влада из страшного безжалостного шабаша чудовищ и отвезти в Светломорск, в поместье. Он даже представил седого ротмистра в расстёгнутой лёгонькой рубахе и шортах, развалившимся в шезлонге на белой, завешенной от солнца длинными полотнищами, мраморной веранде. Ветер колышет занавеси, под рукой Влада столик, хайбол с коктейлем, вот-вот приедет психолог и начнётся тихая беседа. Мама велит слугам не беспокоить больного и ходить тише, а отец будет вздыхать, вспоминая каким сам вернулся из ВКФ. Бабушка утроенно возьмётся за прислугу, чтобы комнаты Влада были всегда в порядке. А сестра Марина возьмёт их на свой катер и погонит вдоль разноцветных скал к маленькому пляжику. А с дедом они будут вечером пить чай в столовой после ужина и чинно рассуждать о политике и коммерции. Он обязательно свозит Владика в самый лучший бьют-салон. Устроит в серьёзную дорогую клинику. И когда-нибудь они возникнут на пороге нелепого бревенчатого огромного дома Стаховых, чтобы тот, наконец, обнял свою сестричку Лару, а возможно и братца, если тот вернётся из спейса к этому дню. — Дима оказался с козами за триста метров от дома, потому что хозяин велел ему сделать спил. — Это что? — Это шлифмашинкой с функцией пылесоса обшлифовывают козам копыта, а козлам и рога. Дело это вонючее и шумное. Вообще-то, в одиночку оно не делается, но Николай безногий, а спил дело традиционно мужское. — И на кой чёрт козам копыта опиливать? — Из этой костяной пыли делают горс. — Переводи давай. — Наркотика. Всё та же дешёвая наркотика, Женя. Коммерция «Асфарма». В столицу эта дрянь не идёт. Это уж совсем отрава. Её курят вместе с табаком. Или раствором в элретах. Вызывает расслабленность, безразличие. При долгом потреблении — притупление эмоций, заторможенность мозговых процессов, импотенцию, расслоение мышечной ткани и — обычно — смерть от инфаркта или остановки сердца. Один плюс: чтобы сесть на «гору» надо курить её года два-три и регулярно. — Хм, интересное дело. Я всегда считал, что наркотика бывает либо бионическая, либо химическая. Но чтобы из рогов и копыт… — Полагаю, дело не столько в копытах, сколько в том, что эти копыта топчут, а рога чешут. Мне тоже не доводилось ранее слышать, чтобы из костных тканей делали отраву. Мокроусов за грамм спила даёт гривенник. Одна коза — грамм пятнадцать, козёл — двадцать-двадцать пять. Одиннадцать коз и козёл… кхм, Коля неплохо бы подработал. — Я его спалю вместе с телегой. — И изгадишь нам связи с местным населением. Так что сиди ровно. Ничего сверхъестественного хуторянин Николай Мальчик не сотворил. Всё в рамках местных обычаев и приличий. Разве что проявил нерасчётливость, но за это не жгут. — Интересно, кто ему ноги из жопы выдрал, — пробурчал Градский, которого просто трясло от бессильной ярости. — Поезд. Колёк на железке служил. Зазевался и готово. Пришлось на хутор возвращаться в уполовиненном виде. Как отец его помер, а брат пропал, так и мучается. Вот и решил взять приймака в дом с соседнего хутора. — А приймак что за форма рабства? — Да не рабство это, Женя! Это когда сыновей много, а хутор один. Тогда старший приводит жену в дом, а остальные идут либо в большой мир, либо в семью жены — это и есть приймак, то есть принятый. Если приданое большое — ставят свой хутор, но тут земельки маловато. — А о чём ты его просил? — Спил не делать, агенту «Асфарма» не продавать. А поп камостровский, Ларион, сволочь этакая, его благословил на труд богоугодный. Явно не зря господин Мокроусов к нему на пивко захаживает. — К святому отцу — на пиво? — Вот у святого отца пиво брать и надо, Женя! Оно у него наилучшее — монастырское, Свято-Пантелеевское. Ну что ты уставился? У батюшки и благословение от архиерея на торговлю есть. — Господи! Низвергни ты сей ад в преисподнюю! — только и сказал окончательно убитый откровениями Стахова князь. — Да мы уже там. Не заметил? — Почему же люди отсюда не уходят? — Уходят. Кое-кто уходит. Но кого-то держит привычка, кого-то какой-никакой дом. Мещеряковы ведь тоже хуторяне. — Родные погибшего? — Да. Просто их хутор притопило, и они еле сводят концы с концами. — Я слышал, что провинцию топит от завалов естественных сливов. — Ну говорю же! Главная ошибка природы — человек. — Стахов закурил папиросу и выпустил в потолок серый дым. — Хомо не очень-то и сапиенс. Мешает речка улицу строить — в трубу её! А то, что труба узкая, неважно, пролезет как-нибудь! А она не лезет. В другом месте вылезает. Топит низины, размывает почву. Когда я сюда приехал одиннадцать лет назад, именно сюда, в Ведис, унтер-офицером ещё, перед Мальчой была чуть подболоченная мокроватая впадина. Но папаша Коляна, Антон Иваныч, был далеко не глуп и заранее построил ряжи высотой в четыре метра. А уже в ряжи насыпал земли с Деньговки. — Ряж это клетка из брёвен? — Да. Это сапёрный термин. Такие ряжи позволяют быстро соорудить мост из подручных средств — леса и какого-нибудь груза. Камни, обломки техники, мешки с глиной — что угодно. Мост слишком прочным не будет, но пехоту и небольшие грузовики выдержит. — Век живи — век учись. — Иваныч был когда-то сапёром. Потому и знал про ряжи. Но ряжи на Мальче похитрее — у них есть бревенчатые осмолённые стены. А внутри они загерметизированы и проклеены толстой плёнкой. — То есть он соорудил своего рода огромные ящики. — Ты их видел и можешь заценить размеры. А вот по деньгам оценить не сможешь, потому что не знаешь, что этот лес дед Антон выписал из почти моих мест, из Нижней Чащи. Это не местные полусухие стволы, а настоящая яхтенная сосна. Смолистая и просолённая. Эти вот острова, а их восемнадцать штук, обошлись ему в двадцать тысяч. — Он бы мог купить ферму в Ржевне или Ниве. — Много берёшь, хорошая оснащённая овощная ферма стоит семь-девять, не больше. — Так какого чёрта, Влад? — Такого, что отцы наши тут за веру стояли и мы постоим. И всё вот это с глубоким оканьем. — Б-б-божечки мои. Будто в других местах верить воспрещается! — А им верить везде воспрещается. Заозёрье, Сорокаречье, Инградия, Рокоземь с Рокоградом, Полхвостье и Исток — это область славяно-ведческих общин, Женя. Именно в те девяностые начались гонения на иноверцев. А тут двоеверие до сих пор не редкость. — И при это к попу за советом бегают. — Потому и бегают, чтобы как бы не удумал чего поп. А не то наедет господин Лебедников, становой пристав сельской полиции, и давай рыть. Хотя бы веночек найдёт ивовый — уже язычник богопротивный, посягатель на духовность славянскую и прочая, и прочая ебалда. А там уж как повезёт. Какие отношения. Он вон пристава на свадьбу позвал — с чего? Приедет Лебедников или нет — второй вопрос. Главное пригласить, честь оказать. Почтение выказать. Глядишь, и обойдётся штрафельником и публичным покаянием. — И тебя за тем же. — За меня Ион съездит, сказать ему надо. Пусть Лебедников учитывает, что у Коленьки и драгуны в дружбанах. В этих краях, Женя, мы реальная сила. — Так если пристава там не будет, как он узнает? — За это не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Через любого мимокрокодила и узнает. Свадьба начинается в церкви, а не за столом. Можно даже за стол не ходить, а только на венчание приехать с каким-нибудь подарком. Всё, такой-то на свадьбе был, молодых тем-то одарил, с тятей невесты ручкался. — Милые нравы. — Ещё какие милые. Браты друг другу все, опора и поддержка. Пока ты концы с концами сводишь. — Вот блядь! — Во, видишь, ты уже по-славянски заговорил, Женя. Погоди, ещё раскрестим тебя на пару с Авдеем. — Это что за персонаж? — Огарков Авдей. Самый-рассамый местный язычник, ведун и волхв. По совместительству — отец того самого Васи, жениха Надьки Мальчик. Ну и чтобы уж совсем тебя убить — хуторской старшина. — То есть предводитель хуторян. — В точку. Его хутор Гарь в такой чащобе стоит — туда «кайман» не во всякое время проберётся. Они иногда продукт свой на долбнях вывозят. Это лодка такая узкая, из цельного ствола выдолбленная. Дёшево и сердито. Ты думаешь, чего Коля попросил лисьи бошки ему оставить? Авдею покланяться. На обереги.