Дикарь

6 октября 2388-го года Там же От Влада Евгений вышел на ватных ногах. С таких откровений голова шла кругом. Войдя в ангар, он сразу наткнулся на Дмитриева и Ованесова, куривших у входа. — Господь милосердный, Евгений Рудольфович, неужто вы с ротмистром гар пили? На вас лица нет, — протянул обер-лейтенант полушёпотом, чтобы не тревожить спящих легионеров. — Ох, уж лучше гар, чем такие известия, Роман Петрович. Я сейчас пойду в машину, надиктую всё, что мне ротмистр рассказал, а вас, господа старшие офицеры мои, прошу послушать и высказать своё мнение. Поскольку оно для меня весьма важно. — Да что приключилось? — Ваш платунг сегодня, точнее уже вчера, был в деле. — Невеликое дело, — хмыкнул Дмитриев. — Нам невеликое, а всё-таки раненые есть. — У драгун. — У драгун, которые теперь наши боевые товарищи как минимум на месяц. И я прошу вас этого не забывать, Роман Петрович. — Да господь с вами, Евгений Рудольфович, — смутился Дмитриев. — Я очень даже их зауважал за то, что они тут делают. — Вот и хорошо. А по вчерашнему — на ферме, то есть хуторе, погибший всё-таки был. И был это так называемый данник. Мальчишка-раб. — Сила твоя и воля над всеми живущими будущими и настоящими! — обер-лейтенант выронил элрету. — Такое же только в Альтарсе бывает у этих, графьёв-разбойников. — Такое, по утверждению ротмистра, бывает даже в центральных провинциях Рубида. В рамках милых сельских обычаев. — Может, стоит на господина ротмистра подать прошение о помиловании вследствие ослабления ума от горя и лишений? — Влад Стахов по уму ещё всем нам сто бонусов вперёд даст. Аналитик прирождённый. Он из бесед с разным людом и сетевых сведений собрал картину, которую видят все, но не видит никто. А картинка та — адова. — Но рабство у нас немыслимо, — пальцы Дмитриева никак не могли вытащить из пачки элрету. — Ага. Немыслимо, — угрюмо произнёс молчавший до того Ованесов. — Ещё как. Я сам пацаном в армию сбежал из данства. — Ты?! — вытаращил глаза Евгений. — Вы?! — опешил Дмитриев. — Дядь Саня, как? — Евгений схватился за внезапно застучавшее сердце. — Обнакновенно, — ухмыльнулся старый капитан. — Вполне себе ничего так жили мы. Хлебушек растили. А тут засуха приключилась. И отцу на посевное зерно запаса не хватало. Он и занял у соседа двадцать рублёв на закуп. Ну и, как положено, меня, как самого крепкого отдал в дан на полтора года. — И что, невмоготу было, да? Хозяин бил? — осторожно спросил Дмитриев. — Бить не бил, — хмыкнул Ованесов. — Да только я ему и не особо нужен был. Семья крепкая, здоровая. Он сезонников нанимал — человек десять, не больше. Вот и задумал Михаил Константиныч вернуть свои деньги, а как папаша будет выворачиваться — не его дело. Решил продать меня на рудники в Марганцы. А на тех рудниках не то что полтора, полгода не протянешь. — И что, ему бы двадцать рублёв за тебя дали? — поразился Евгений. — Кто бы за пацана сельского, к горной технике не привычного, два червонца дал? Трёшник и то хорошо. Вот только продать меня он задумал тайно от общества, чтобы все думали, будто я на острове его садки рыбные обихаживаю, а папаша за меня выплаты делает. А как отдаст папаша рублёв пятнадцать, так и сказать, что терпение его кончилось и пусть он в Марганцы едет договариваться с управляющим. — Подлец, — шептал Роман Дмитриев, прикрыв рукой подозрительно заблестевшие глаза. — Боже, каков подлец. — За такое жечь надо, ваше благородие, — прохрипел легионер из открытого люка соседнего «динго». — На сходе миру объявить и жечь. — И что дальше, Александр Александрович? — с дрожью в голосе спросил Дмитриев. — А то, подслушал я случайно его разговор по связи с шахтоуправляющим, стащил немного хлеба с творогом и сбежал ночью. — Далеко шли-то, ваше благородие? — прогудел всё тот же легионер. — Вёрст сорок, до станции. Там машиниста на грузовом христом-богом умолил и отвёз он меня в Славутич. Прямо от путей побежал на вербовку. Да адресом ошибся и попал в Легион вместо армии. — Свезло, — донеслось из люка. — Ты, Рубаков, не трепись про то, что услышал, — повернулся к машине Ованесов. — Не надо этого людям знать. — Отчего же? Вас, ваше благородие, только больше уважать станут. Вы же наш, простой, не барин какой, мулды не евший. Впрочем, как прикажете. Нервы Евгения не выдерживали. К горлу подкатил колючий ком. — Простите меня. Простите, Александр Александрович, если можете! Я ничего этого ведь не знал! Где это хотя бы было? — Известно где, — пожал плечами Ованесов. — В Верхней Ржевне.

***

«Костя, богом тебя заклинаю. Понимаю, ты на службе, человек занятой, но послушай приложенный файл и вникни в то, что в нём говорится. Стыдно мне, Костя, и похабно в душе от того, что я узнал на тридцать пятом году жизни! Вдвойне стыдно, что я и есть то самое зло, что творит описанное! Ведь мы мечтали мир лучше сделать, мошенников и ростовщиков изгнать, а сами-то, сами-то. Ведь смотрели мои глаза и на блоки эти рабочие, и на подёнщиков нищих. Смотрели — и не видели! Я тебя очень прошу, Костя, ты лучше в статской службе понимаешь — на кого выходить мне со всем этим. Ведь делать что-то надо, Костя, пока мы в Аль-Тарс не превратились окончательно. Влад говорил, что в Метрополии наконец-то взялись за корпорации, монстров этих. Связи с чиновниками им порубили, много голов слетело с плеч в буквальном смысле. Ведь кто-то за это взялся и пошёл, словно бригада тяжёлых танков на прорыв. Ещё просьба — постарайся найти Макса фон Беллергаузена, он служит где-то в первой драгунской дивизии, что стоит на юге. Сбрось мне координаты, плис. Олечке и детям от меня кланяйся, а письмо от них в тайне храни. Нечего им такую страсть слушать. Костя, я тебя очень прошу, откликнись поскорее, а не то я к весне, наверное, легион взбунтую и пойду рубить головы всем этим ублюдкам от Рубена и до самого Николы-князя. Вечно твой, Евгений, князь Градский». «Отправить» Клик.

***

03-08. До подъёма пять часов, а он уснуть не может. Даже часовые на посту кемарят, а он не может. Женя-Женечка, как же так? Ты ведь не хотел никому такой жизни. Градский тихо вылез из постели — разложенных сидений. Выключил печку в машине, хватит акум сажать. Легионеры спали на походных койках длинными рядами между машин. Пологи вешать не стали. Тихо подвывали климаторы, гнавшие тёплый воздух. Князь оделся, накинул куртку и вышел на тропу. Пальцы заныли сразу — на улице явно хороший минус. Прожекторы мерно обшаривали пространство вокруг форта. Ледяной воздух взбодрил, но ком из груди и боль никуда не делись. Евгений поднял глаза — в окошке слева на втором этаже слабо светился ночник. Колонель постоял минут десять, собираясь с силами, а затем решительно зашагал к форту. В холле за стойкой спал дежурный, положив голову на скрещённые руки. Рядом, за мониторами сидели два драгуна. Один поднял голову, Градский сделал успокаивающий жест. Драгун с нашивкой первого класса кивнул и снова вернулся к монитору, переключил камеру, поводил ей туда-сюда. — Отметь. В секторе сорок три-одиннадцать движение, — негромко сказал он напарнику. — Хутки на бултыхае. — Кому не спится в ночь глухую, — процедил сквозь зубы драгун. — Чё везут? — Жопы. Короб ноль. — Вектор? — Северо-запад. — С мола. Или с бурбухи. — Одно другому не помеха. — Провались они, брат-драгун. Крути дальше. Евгений слушал этот диалог с лестницы, в очередной раз поражаясь совершенно незнакомым словам вроде бы родного славянского языка. Как же мало дворяне знают о том народе, который их кормит, одевает, защищает, наконец. И это обращение… он ещё не слышал! Интересно. Всё любопытней и прелюбопытней, как говорила маленькая девочка из старинного анима, провалившись в чью-то там нору. Знакомая дверь была отперта, Евгений тихо прикрыл её за собой, но лязг взведённого затвора заставил его замереть на месте. — Это я, ‭Влад. — Заходи, Призрак. И стучись в другой раз. Женя прошёл в комнату. Влад лежал под клочковатым одеялом, на поворотной стойке над грудью светился знакомый ноутбук. — И чего тебе спать не даёт? — вяло поинтересовался он, прикрывая крышку. — Любопытный нос? — Стыд, Владик. Представь, стыд. Ротмистр фыркнул и отвёл кронштейн к стене. — Отчего же, представляю. Сам пережил. И не один раз. Лекарство вон там, в районе двустволки. — Ну и бардак! — Не бррдак, а боевая обстановка. — Движок-то тебе зачем? — На запчасти. Он нерабочий. Чтобы по мелочи не дёргать мехов. — А эта дура? — кивнул Женя на ружьё. — Эту дуру я отобрал у одного опасного дурака и верну, как только он соберётся уезжать отсюда. Но он пока сидит на месте. — И обзавёлся новой дурой. — Пытался. Ион её в болото закинул, а следующую пообещал засунуть ему между булок. — И кто этот упорный малый? — Евгений отыскал бутыль мутноватого самогона и латунную чарку. — Уже ведомый тебе Мокроусов. — Он дурак? — Колонель выдохнул и резко опрокинул в себя пахнущую болотом жидкость. — Уф-ф. — Он псих. Причём с манией величия. — Слушай, внизу у тебя пост с мониторным наблюдением… — Спят? — Дежурный. — Ну и хрен с ним. Главное, чтобы не двое. Один спит — двое бдят. Норма. Мне прихвати, будь ласков. Градский заметил пластиковый жёсткий стаканчик, наполнил его и чарку, отнёс к кровати. Влад подхватил стаканчик, подвинулся и Евгений присел на край постели. — Они так странно говорят меж собой, — пожаловался он. — Непонятно. — А, ты про простой язык? Ну, это норма. Литературный и разговорный всегда немного разные. — Что такое бултыхай? — Перескажи уж сразу — переведу. — Хутки на бултыхае. Влад отпил чуток самогонки, словно это было сладкое винцо, и хитро прищурился: — Помнишь скороговорку про палту и лапту? Булту там было. Так что ты недогадлив, друг мой. — Не томи. — Хуторяне на старой негодной машине. Скорее всего, замученный жизнью грузовичок. Скрипит, трещит, дрожит, но едет. — Булта — старьё? — Скорей, хреновый вообще. Неисправный, плохого вида, качества и так далее. — А что значит «короб ноль, везут жопы»? — Кузов пустой, в машине только водитель и пассажиры. — «С мола или бурбухи». — С рынка или пивной, рюмочной, трактира. Мол-л и попросту мол — рынок. А буха — любой дешёвый алкоголь, Женя. Бурбухать — выпивать в каком-нибудь непритязательном заведении или попросту в компании где угодно. Градский залпом выпил самогонку и выдохнул. — Словно к иноземцам попал. — К иноземцам или нет, а вот зря ты пришёл, Женёк. — Почему? Ты не рад? — Слухи пошли, Женя. — А ты слухи собираешь? — Нож в мешке не спрячешь. Кое-кто язык повывесил, а начнёшь резать — все решат, что правду-матку и режу. — И что слышно? — Что я тебя за девочку держу. — Хо-хо! Как тебе польстили-то! Мущщина. Альфа-самец. — Глядя на тебя и на меня трудно предположить обратное. — Да, ты сильно постарел, — Женя крутанул головой. — Ну к твоим-то услугам все достижения медицины, а здесь только кислотные плевки над головой кровь по жилочкам гоняют. — Ну, побегай с нупырём вперегонки. — Живительно, да. Учитывая, что на ровном месте эта тварь минуты три спокойно бежит вровень с квадриком. — Надо парочку вывезти — клинику похудения открыть. — Зверушек пожалей — они же обожрутся. Повтори, а? — Ну вот, считай, как жену используешь. — Скорей, как горничную. Евгений принёс всю бутылку, чтобы не ходить ещё раз, наполнил ёмкости и поставил бутыль на пол. — Слушай… держи… а тут хм-м… такие есть? — Тут людей не по трусам ценят, Женя, — устало процедил Влад. — Вот я и не лезу в чужие трусы. Так проще и спокойней. — Мудро, — в душе Евгений понимал, что это не мудрость, а усталое безразличие, постепенно переходящее в наплевательство. Взаимоотношения в части контролировать стоит. А то могут возникнуть мало кому нужные коллизии. Но Владу всё равно. Ему слишком много всё равно. И знак это страшный. Он устал от болот, это понятно. Но усталость бывает разная. Такая вот усталость — прямой признак того, что Владислав попросту ждёт смерти и ни на что не надеется. — Ну я же Ворон, как-никак, — заметил Влад и хлопнул стакан отдающей тиной отравы как ни в чём ни бывало. — Кстати, птица мудрая, а откуда у тебя вот эта дурища? Самодел, что ли? — Не, фабричная. Только не наша. Это гаусс. — Словно топором рубили. — Есть такое. Но в руке нормально сидит. Три акума. — Зачем столько? — Затем, что это пистоль для групп, действующих в долгом отрыве от базы и — возможно — цивилизованных мест, где можно акум подзарядить. — Накрутил. Скажи уж проще — РДГ. — Ну, можно и так, хотя что тут диверсировать — никак не пойму. Всё, что могли, давно сами диверсировали. Без чужой помощи. — Погоди, тут что — диверсанты ходят? — нахмурился Женя. — Бывали. Давно. На моей памяти — два раза было за все года. — Большие группы? — Нет. И это точно разведка. Пять-шесть человек без груза почти. Только сухпай, комплекта два акумов и вот такие дуры. Впрочем, у второй был пулемёт. — «Москит»? — Он самый. Вообще не очень внятная группка, Жень, была. — Почему? — Они на СВП были, а это штука шумная из-за пропеллеров. — Антигравы лет двести как изобрели. — О чём и речь. У СВП перед АГэшкой одно преимущество правда есть. Чинить легче, если что. Под Евгением скрежетнуло и в следующую секунду он резко провалился внутрь дивана, ударившись затылком о колено Влада. Последний попросту сдвинулся к стене и не без улыбки наблюдал, как матерящийся колонель с трудом вылезает из дыры в фанере, заменявшей, как оказалось, подложку под матрас. — Да что же это такое?! — в сердцах воскликнул Евгений, с трудом встав на ноги. — Попался? — хохотнул Влад. — Фанерка, видать, сдвинулась и провалилась. Ещё и одеялко сдёрнул, бесстыдник. — Стоп. Это что? — Евгений уставился на чёрное бедро Влада, рассечённое жуткими, грубо зашитыми рубцами. Потёки застывшего гноя тянулись аж до колена. В воздухе растёкся сладковатый запах, смешанный с лекарственным. Женю реально затошнило. — Рубца не видал? — ухмыльнулся Влад и натянул одеяло до груди. — А почему он такой… здоровый? — Зубы здоровые были. И частью там остались. Вот Елисеич и вычистить никак не может. — А коновальня? — Хрен редиса не слаще, Женя. Там тоже не профессора. К тому же прежний старший врач почти всю технику распродал. У них в операционной вместо лампы фара от «крокодила». — Бардак в вашей колониальной армии! Так, а что всё-таки за разведка и почему про это командир дивизии не знает? — Знает, — хмыкнул Влад. — Комбригом-то он был. Так что знает. — А почему выше не доложит? — Не по гребню мне такие материи, — Влад лёг грудью на уцелевшую часть левой стороны дивана и потянулся за самогонкой. — Это как? — Гребень на шлеме видел? — Влад изогнул шею, искоса поглядывая на Евгения. — Блин, ты куда пузырь дел?! — Да вот она, твоя отрава! — Выше гребень, выше уровень. На каске-парадке комбрига гребень вдвое выше моего. Оттуда и присказка. Короче, не знаю почему да отчего. — Ну, а кто это такие можешь сказать? — Первые точно басконы. Они даже знаков различия не сняли. Теньент, сержант и четверо бойцов. Недалеко отсюда лежат, кстати. А вторые вообще хрен пойми. Машина их — словно в гараже какого-нибудь умельца собирали. Движок без шильдов. Водородка, как и наши. На винтах значки «Авиона», а это лиссабонская компания. И прочее тоже — как по кускам с разных мест. Пулемёт — Нео-Лиссабон. Ружбайки рурские, старые. — А экип? — А экип вообще без году и заводу и, похоже, больше под тропики подходил. Ну что, давай ещё по одной, а?

***

Женя проснулся первым. Спина затекла, в боку стрельнуло. Он с трудом повернул чугунную голову. За окном темень, под лучом прожектора падает, кружится серый снег. Градский сел. Он молча смотрел на старого друга. Тот безмятежно спал с краю, уступив гостю безопасную часть дивана. Голова Влада повёрнута набок. Руки бессильно лежат вдоль тела. А тело ужасное — кожа с синевой, пересечённая белыми ниточками шрамов — целая сетка. Нет одного соска. «Это пулевое», — догадался князь. — «Вырвало полностью. Как же он, наверное, орал»! Евгений сидел, рассматривал спящего и вспоминал юнкерское, знакомство, совместные приключения, чёртову Рамидию. Это он познакомил Влада с компашкой треклятого Лёши, желая помочь другу войти в столичный круг. Если бы знать, чем кончится! «Господи, какими же сволочами мы были! Спор на соблазнение, какая мерзость! Ну зачем, зачем я поспорил с Лёхой? Мог бы не торопясь, не спеша добраться до твоего тельца, Владик. Ну вот, Женечка, считай добился своего. Ты лежал рядом с ним. Вот только это не тот ошеломлённый столицей паренёк. Это матёрый волк, точнее ворон. И сейчас он уже не поведётся ни на что. Слишком многое видел, слишком много пережил, слишком мало доверяет людям». Евгений опять лёг, повернулся набок и некоторое время лежал в темноте, слушая хриплое, неровное дыхание Влада. «Изуродованное тело, изуродованная, измученная душа. Господи, пронеси. Вывезу хоть тайно, сделаю идэшку и пусть уезжает куда-нибудь. Мало ли вольных колоний? Какой страшный хрип! Он на грани смерти, только ведь ему всё равно. Бедняга. Если бы я не был такой дрянью двенадцать лет назад! Поспорить на парня и с кем? С Лёшей Бодэ, который по всем койкам Рамидии пробежался раза по два! Да лучше бы я его с Игорем свёл, тот хоть порядочный более-менее». Женя осторожно протянул руку и коснулся пальцами натянутой, словно латексной, кожи. Влад чуть пошевелился, но темп дыхания не изменился. «Мне ты дал по морде. А Лёшке не дал. Тот умел втереться в доверие. Чем для тебя была та быстрая, жаркая связь с ним? Протестом против приличий? Забавным приключением? Любовью? Боже-боже, что я натворил!» Женя поспешно убрал руку, отвернулся, стёр запястьем непрошеную слезу. Набрал воздуха, повернул голову лицом вверх и нарочито громко спросил: — Сколько до подъёма? — М-м-м… сорок минут. До нашего, — Влад приоткрыл глаз — на противоположную стену проецировались зелёные цифры часов. — Твою наливку можно как снотворное продавать. — Учту. Если выживу. Я в душ, — Влад резко сел, потянулся. Хрустнули кости. — В холодосе есть ларкина настойка, охмелись, Жень. — А ты? — Давно уже не надо, — отмахнулся Влад. — Что с бодуна, что нет — один чёрт тошнит от всего. «Дело плохо. Очень плохо. Глубокая интоксикация». — Может и трахаться тебе уже не надо? — не выдержал Евгений. Влад пригладил растрёпанные волосы и проурчал: — Не, это ещё надо. Иногда. — На хуторах подъёбываешься? — Евгений хамил, откровенно хамил, пытаясь хоть какие-то эмоции пробудить у Влада. — В Камострове заведение есть. Овражная, восемь. — А не унизительно покупать секс? — Да я привык, — безразлично ответил Влад и звероподобно зевнул. — Кофе свари, а? Кофе, конечно, был гранулированный. Но неплохой. К тому же с жирным молоком. — Это козье плюс сухое, — пояснил Влад, еле ворочая языком и дыша перегаром. — Коров тут не держат. — Свёрточки с хутора? — Не, с хутора была зеленушка. Покупаем на экономические суммы. Кофейничали молча. Градский рассматривал старую карту — города, шоссе, реки, якорьки портов. — Между прочим, это туристическая карта с видами, — нарушил молчание Стахов. — Хочешь — поиграйся. — Точность у неё, наверное, весьма относительна, Влад. — Как говорят в народе — раз лапту, два лапту, прилапатали не в ту. — Вроде — шли-шли и не туда? — О, начал понимать связи! Знаешь, что будет самое смешное? — Мы найдём там курорт? — Не, разве что монстров, играющих в мячик. Самый смак будет, если ты вернёшься в Рамидию, привыкнув к простой речи, и начнёшь сыпать словечками в великосветских салонах. Евгений чуть кофе не подавился. А отдышавшись — захохотал. Он не смеялся так легко и непринуждённо уже давно. — Да, — сказал князь. — Это и правда штука будет. Хотя проще тебя приволочь. Прямо в этой твоей чудо-куртке. — Мадемуазель, вы натурально ценная красюха с иголки, — мечтательно пропел Влад. — Э? — Вы правда неописуемо прекрасны в новом наряде. — С ума сойти, Влад! — Это ещё не с ума. Вот разговоры охраны каторги на воровском — это нечто. — У преступников ещё свой язык?! — А как же! Его и в народе не очень понимают. Хотя кое-что туда-сюда кочует. Женя хотел было спросить, где интерфейс старой карты, но тут забарабанили в дверь, и Влад без раздумий открыл с кнопки под столом. На пороге стоял давешний дежурный. — Ваше благородие, Владислав Георгиевич! В легионном батальоне парнишка погиб. Прямо в расположении. — Да твою же маму за хвост. Собирайтесь, князь. Свободен, Лютик. Хотя нет, позови, будь добр, господина доктора. Пусть подойдёт прямо в батальон.