Минуя вопросы

      Без добычи Чонгук возвращается из лесу редко. Хоть пару шишек, но принесёт. Таскает орехи, семена, поздние цветы, охапки хвороста. Он лес любит, а под защитными амулетами Юнги шатается там до ночи, будто бессмертный, ни варгов ныне не боясь, ни мавок.       А ещё он тактильный до ужаса. Вечно вваливается с холода в дом, и как есть, в грязной обуви, так и топает напрямик к Юнги. И не спасёшься: облапает, будто он не кролик, а какой-то медведь. Суёт нос за воротник, к голой шее, зарываясь в длинные тёмные пряди мага.       Юнги аж потряхивает на контрасте между холодным носом и горячим дыханием. Ощутимо так потряхивает, до дрожи, а Чонгук только прижимает к себе крепче, пока не согреет в уютной ложбинке между шеей и ухом нос.       А потом молча идёт переодеваться и вытирать за собой грязные следы.       На кухне сидит в углу так, чтобы Юнги об него чуть не спотыкался. Табуретку, шельмец, специально переставил, и вот каждый раз, ну каждый, когда надо из шкафа приправ до продуктов достать, приходится это делать впритирку к его расставленным коленям. Юнги готовить и любит и умеет. Магичество дело такое, кухонные секреты знать надобно: какую траву греть нужно, какую — морозить, что из грибов кипятком обдать, что пожарить, про ягоды да семена так вообще список бесконечный. От разделочного стола и плиты до шкафа пару шагов, и всё теперь мимо Чонгуковых ног. Юнги готовкой увлекается, даже момент не всегда может поймать — вот только что свободно было в углу, а вот уже его бедро трётся о плечо фамильяра, а тот снизу вверх пялится странными бездонными глазами. Маг бурчит, ругает вполголоса, но кроль не уходит, смотрит молча и пристально, а сам Юнги в разгар готовки и забывает прогнать, едва отойдёт от шкафа.       Лезет на колени кроликом, когда Юнги вечером привычно устраивается в кресле-качалке напротив камина. Брезгливо морщит нос на бокал с наливкой — фамильяры алкоголь не переносят. Шебуршится, устраиваясь поудобнее. И никак не реагирует на вопросы мага. Юнги разговаривать не мастак, но читая вечером, непременно общается с авторами книг монологом, то ругая, то хваля. И вопросов задаёт им много. Вот на них кроль даже ухом не ведёт, фыркает только на особо заковыристые выражения. Урчит недовольно, когда маг осторожно тащит его в кровать. И ждёт, насторожив уши, пока Юнги приберёт книгу, сполоснёт стакан из-под наливки и заберётся под одеяло.       Магу так и не удавалось понять, когда животное становится человеком: вот только что мягкая шерсть тёрлась о поясницу, а вот уже большая широкая ладонь лезет под рубаху, обнимает живот, притягивает к себе. Чонгук молчалив, и при том полон звуков: причмокивает, вздыхает, бормочет что-то, устраиваясь удобнее. На «спасибо» за сладкий сон не реагирует никак, ни вечером, когда маг проваливается в забытьё, ни утром, когда выспавшийся Юнги выползает из-под шкур и одеял.       Только в лавочке Чонгук и не путается под ногами. Заберётся на невысокую раскладную лестницу, как голубь на насест, нахохлится и сидит, наблюдает. Иногда пялится в книжку, будто читать умеет, иногда вертит в руках веточки да жёлуди-каштаны. Мастерит из них мелкие игрушки, раздаёт детворе. И смотрит всегда на Юнги, почти не сводя глаз.       Юнги, как ни странно, такое и не напрягает вовсе. Чужие пристальные взгляды на улице молодого мага обычно тревожат, хочется шею в плечи втянуть, ссутулиться да проскочить по улицам города побыстрее. Вроде и не с чего — его в городке и любят и уважают за помощь, а вот нет же — неуютно он себя чувствует в толпе, распрямлял спину только в лесу, в одиночестве среди деревьев.       А вот пристальный чонгучий взгляд не напрягает совсем. Только почему-то уши алеют незаметно под длинными прядями волос. Хорошо, что он стричься не любит, так и отпускает до плеч. Ушей вот не видно почти…       Мельниковы близнецы шебутные, яркие — так и брызжут молодостью да весельем. Недавно в самый сок вошли, накануне семнадцать справили. Оба на Юнги силы пробуют, что мальчик, что девочка, флиртуют напропалую. Девочка мягче, тоньше, с ней понятно всё — разложиться под красивым белокожим магом, попасть в плен тёмных глаз, отдаться сладко, жарко. Мальчишка глубже, темнее, бродит самому себе непонятными желаниями. То ли замутить хочет так же, как сестра, с хозяином магической лавочки — в ночной жаркий сумрак, чтоб дыхание мешать в одно, чтоб не видеть, но чувствовать. А то ли — чтобы весело, ретиво, без похоти и пошлости, а только грубое, озорное, дурное немного мужское «заодно». Все равно как: хоть кутить всю ночь, лапая девок, хоть с утёсов в речку попрыгать, шашлыка нажарить на свежем воздухе, а хоть и в шумной кабацкой драке поучаствовать, плечом к плечу.       Юнги (Чонгук же видит!) прячет усмешку на дне радужки. Он их ненамного-то и старше, четверть века пока отмерил, знает, что с молодёжью творится. Приправ да трав мельнику отвешивает, а сам с ними тоже легко — флиртует, болтает, заигрывает, плавится в чужом внимании. И кажется Чонгуку — поддаётся.       Он поэтому, едва за близнецами захлопывается дверь, легко, едва коснувшись ладонью прилавка, перепрыгивает через стойку. Врезается в спину мага всем торсом, бёдрами жмёт к столешнице — Юнги только охнуть успевает от неожиданно ревнивого выпада.       — Нравится?! Так флиртовать — нравится?       Маг от внезапно навалившейся на спину тяжести чуть не сорвался, не заорал дурниной «Ты чего?». Спохватился, рот ладонью зажал, лишь бы не задать вопрос.       — Ты меня не зли, зверя во мне не буди, а? — шёпот слов за спиной расходился с тоном, сквозил странной тоской. Кажется, Чонгук со злости начал жевать повязанные в короткий хвост волосы мага.       — Знаю, знаю, — ворчит Юнги, пытаясь отжаться от прилавка. Он же его расплющит сейчас, медведь неуклюжий. — А то проснётся кроль и меня затрахает.       — Мне для этого его даже будить не надо.       Фамильяр натурально вгрызается в ухо, лезет языком в каждую складку ушной раковины. Юнги сжимается, плавится чужой похотью, горячей страстью, осенним запахом лиственного отчаяния. А Чонгук так же легко перепрыгивает обратно через прилавок, кидается за дверь и бросается в лес.       — Охохонюшки, — вздыхает маг. Трёт ухо и шею, пытаясь избавиться от бегающих по коже мурашек.       Согнать бы мелкого с кровати, выгнать вообще на чердак, к травам да сену. Но уж больно сладко спится в колыбели чонгуковых рук.       — Хотел бы я знать, каким таким макаром ты на мои вопросы отвечаешь, — сквозь наплывающий сон пытается ехидничать маг. Нет, ну правда — иногда с этим тактильным чудовищем никаких сил нет удержать коварные вопросы во рту, так и сыплются. Но Чонгук, кажется, неправильный фамильяр — отвечать не отвечает, но и не исчезает, не рассыпается магическими огоньками да пылью. Морщится только недовольно и фырчит как ёж какой-нибудь, а не кроль.       Но, кажется, сегодня ночью Юнги везёт чуть больше, чем раньше. Руки вокруг его тела сжимаются крепче, губы легко касаются шеи, и голос Чонгука скользит меж длинных прядей, укладывается тихим шёпотом в ракушку уха, чтобы быть погребённым до поры под туманом сновидений:       — Ты знаешь….