Раненые птицы

Время утекало. Струилось сквозь пальцы, исчезало и пело оттуда, со дна. Время... Он чувствовал, почти слышал, как шуршат песчинками стеклянные часы. Разбить бы. Нет. Пока нельзя. Ждать, когда упадёт последняя? Ждать...   Ждать, чтобы перевернуть. А если не удастся перевернуть часы, тогда перевернуть мир.   Она спала. А он проснулся и застыл, боялся пошевелиться. Только бы не спугнуть мгновение её мирного и спокойного сна. Не испортить, не сломать. Сберечь. Пока может.   Микаса спала на его руке настолько крепко, что ресницы не дрожали, не хмурился лоб, а губы не пытались шептать. Так крепко, что и мир, наверное, замер. Быть может, в ожидании. Быть может, от страха.   Только солнце все так же поднималось. Всё так же освещало бурю пылинок в воздухе. Всё так же касалось и скользило по одеялу вверх, на стену. Всё так же...   Не будет его — свет всё так же продолжит струиться и скользить. Не станет мира — свет останется на месте. Не станет её... свет уйдёт. Исчезнет. Растает. Без неё не бывает света.   Даже когда зрение изменит ему вовсе, когда его обнимет тьма, ему будет светло, если она останется рядом. Она его свет. Его солнце. Его несбыточная мечта. Прекрасная несбыточная мечта.   Он улыбнулся. Криво. Шрам стягивал, искажал и без того иссохшие, покусанные губы. Рука онемела, неприятно гудела, выла. Но это пустое. Он даже не замечал. Сейчас так спокойно и светло, что отступила вся боль, как отступает под светом дневным испуганный ночной зверь, забивается в самый укромный угол мрачной норы и шипит оттуда, шипит на яркие лучистые блики, которые елеем смягчили гноящиеся раны.   Но грянул гром, и солнце затянули хмурые тучи — её лицо, доселе ясное и мягкое, потемнело, исказилось, будто обуглилась земля под ударом скорой молнии.   Поморщилась сильнее, сжала губы, заёрзала ногами, сбивая простыню. Проснулась.   — Больно... — прошептала, размыкая слипшиеся со сна губы.   Это слово врезалось в сердце ржавым крюком, а её метания — вырвали его с мясом.   — Где? — только и нашёлся Леви. Пригладил её волосы.   На мгновение Микаса задержала дыхание и с шумом выдохнула ответ:   — Живот... болит, — прижала ноги к груди, съёжилась в комок, зажмурилась.   — Что... что мне сделать? — Леви поднялся на локте, тревожно всматриваясь в её покрывшееся испариной, скверно побелевшее лицо.   — Ничего, — всхлипнула Микаса, — ничего. Тебе нужен... покой.   — Микаса, — упорствовал Леви.   — Всё хорошо, — сказала она дрогнувшим голосом. — Пройдёт.   — Давай я принесу таблетки, — он совсем поднялся.   Она схватила его за предплечье и стиснула.   — Не надо! Я... кажется, я не взяла их. Я забыла... Пройдёт... — голос её звучал сдавленно и хрипло, глаза она не открывала вовсе, лихорадочно пытаясь подавить спазмы.   Леви нахмурился. Он должен был что-то сделать. Должен был! Но... что? Она начала переворачиваться на спину, пыталась подняться. Леви помог ей сесть, подложил под голову подушек. Микаса усилила хватку, по всей видимости, вознамерившись не пустить его силой.   — Давай я схожу, проверю. Может, что-нибудь найду в аптечке, — не сдавался он.   — Нет! Не уходи... Прошу, — приоткрыла глаза, посмотрела на него испуганно, растерянно, сломанно.   — Хорошо, — только и смог выдавить Леви, беспомощно заглядывая в её глаза.   Микаса откинула одеяло с груди, подняла сорочку и положила его ладонь себе на живот. Вырвался то ли вздох, то ли стон, и тут же лицо её расслабилось, порозовело. Ей стало легче. Большая ладонь. Горячая, шершавая, нежная, хоть и огрубевшая за столько лет борьбы со смертью. Она будто бы забирала боль.   Микаса открыла глаза, вздохнула ещё раз — свободнее. Теперь пыталась выровнять сбившееся дыхание. Непослушные прядки намокли и липли ко лбу, путались в ресницах, мешали.   — Всё хорошо. Правда, — улыбка её скривилась от подступившего к горлу кома. — Прости...   Она сорвалась на слёзы. Отвернулась. Всхлипнула.   — Микаса, — Леви придвинулся, продел руку в зазор между её шеей и подушкой, второй мерно поглаживал живот. Он уже понял, в чём дело. — Так лучше?   Она промычала, поджав губы, склонила голову набок, уткнулась ему в плечо и шумно выдохнула.   — Прости, прости, прости, — задыхалась Микаса. — Сколько же от меня проблем. Проблем, бед и крови... Крови, Леви, крови! Всё в крови...   Истерика.   Леви прижал её к себе, ограничивая в движении. Прислонился щекой к волосам и продолжал мягко выписывать ладонью круги.   — Тише... ну? Я здесь. Здесь... слышишь? — шептал он ей в висок. — Солнце споёт нам песню по весне. Ты посадишь цветы. Помнишь... как хотела? А летом прогуляемся в лесу. Хочешь, я научу тебя плавать в речке? Она рассекает деревню и упирается в озеро. Но это не озеро, это океан. Океан из мягких облаков и кувшинок.   Он шептал ей, а она успокаивалась, отвлекалась. Прижималась и дышала. Шумно. Ритмично.   — Кувшинки?   — Они похожи на звёзды.   — А вода — на небо.   — Океан и есть небо. Небо — океан, а рыбы плавают высоко над облаками. Знаешь?   — Да... — она прикрыла глаза.   Микаса продолжала держать его запястье, а он мягко и нежно поглаживал её живот.   — Как ты?   — Мне хорошо, — улыбнулась она, хоть испарина и белизна не оставили её щёк до конца. — Так хорошо от твоего тепла.   Леви поцеловал её в висок.   — Спи.   — Но как же...   — Спи, — оборвал он попытку глупой жертвенности. — Засыпай.   Она сильнее сжала его руку, обняла, прижалась грудью к его предплечью.   — Моё солнце, — шепнул он почти беззвучно с ласковой и печальной улыбкой.   Время от времени она ёжилась, вздрагивала, жалась к нему, глухо стонала сквозь стиснутые зубы. Но в конце концов уснула.   Сердце защемило. В груди разрывалось, скрежетало несмазанными шестерёнками ржавого механизма. Она была сильной слишком долго. Настало время отдохнуть.   За окном разразилась буря: ветер трепал деревья и шумел в печной трубе; ливень, будто мелкой галькой долбил в окна, а вдалеке уже слышались гулкие, тяжёлые раскаты грома. Напоённый озоном воздух был тягуч, осязаемо грузен. Он проникал в дом не ветром, но водой. Сочился сквозь щели неплотной двери, плохо забитых тканью у основания оконных рам. Затекал в мелкие трещинки пыльного стекла. Его становилось всё больше. Стремительно наполнял и затапливал, пока не вытеснил из-под дальнего потолочного края последний пузырёк душного старого воздуха.       В дверь постучали, а если быть точнее, энергично затарабанили.   Леви, что успел задремать, проснулся. Он приподнялся, взглянул на дверь и выругался мысленно и крепко. Кого ещё нелёгкая принесла?   Дыхание перехватило опасение, он коснулся взглядом Микасы, замер, выжидая, та спала: дышала ровно, губы слегка приоткрыты. Не проснулась. Хорошо. Леви аккуратно высвободил руку. Микаса только вздрогнула и сильнее сжала уголок одеяла. Не успел он раскрыться, как стук затих, а после секундной тишины дверь приоткрылась. В зазор проникло конопатое любопытное личико.   Леви удивлённо моргнул. Вчера забыли запереть дверь? Да, забыли... Вчера было не до того.   Он вспомнил слова старика. Мертвец. Внутри всё кипело холодной яростью от воспоминаний, от бессмыслицы, от глупости. Какой же он идиот.   Мир. Больше нет монстров. Больше нет опасности, и всё хорошо. Война наконец-то кончилась. Но не для него. Просто теперь она засела глубоко внутри. Паршиво. Как же паршиво. Он не знал, что ему делать. Нужно было идти вперёд, но как, если он не может ходить! Смириться? Слишком просто. Без боя он никогда не сдавался и сейчас себе не изменит, пусть даже боль станет невыносимой — он выдержит. Есть причина победить. Есть...   Леви возвратился из мыслей в старый прохудившийся дом, только со скрипом закрывающейся двери.   Вьюрок без обиняков юркнул в дом. Покрутил головой, озираясь. С мальчишки текло в три ручья. Но его самого это, казалось, не волновало вовсе.   Поймав любопытный взгляд, Леви только и нашёлся, что дал знак не шуметь. Зачем он объявился, Леви мало интересовало, но раз пришёл, то пусть остаётся. Может, ливень застал в пути. Или что случилось. Посидит, обсохнет. Сорванец. Как только нашёл их дом? Или случайно забрёл? Ведь Леви и словом не обмолвился, где живёт.   Громыхнуло так, что стены затряслись.   Леви вздрогнул.   Как же точно Ханджи придумала тогда это название. Громовые Копья. Да, очень точно.   Он медленно выдохнул.   Почему так колотится сердце? Это всего лишь гроза...   Только когда пальцы неприятно заныли, Леви опустил взгляд, заметил, что сжимает рубашку. Тряхнул головой, провёл ладонью по лицу, избавляясь от наваждения, глубоко вдохнул, стараясь подавить предательскую дрожь, и обратил внимания на Вьюрка. Руки тот странно держал за пазухой. Леви вспомнил про Солнце. Та мирно спала, свернувшись клубочком и пряча носик в шёрстку, чуя грядущие заморозки, на своём законном месте. Микаса совсем недавно сменила ей лежанку, соорудив из тряпья прекрасную перину, и накрыла чистой наволочкой от подушки.   Леви аккуратно сел на кровати, перекинул ноги и свесился с края. Микаса не проснулась. Хорошо. Наверное.   Вьюрок вынул руку из-за пазухи, и на столе оказался пучок разномастных трав. Леви сразу узнал лапчатку, пятилистник и горлицу по махровой кайме лепестков и резным широким листьям с белесым налётом, напоминающим голубиные крылья. Другие же травы были для него в новинку.   Мальчишке явно не нужно было любезное «чувствуй себя как дома», ибо он делал это и без напоминания. Заглянул в заварник на столе, без смущения вытряхнул оставшиеся на дне листья в ближайшее пустое ведро, которое, собственно, по природе своей мусорным не являлось. Потом пощупал металлический бок печки, плиту, открыл дверцу и заглянул. По лицу пробежала тень: непорядок!   Что поразило Леви больше: наглость маленького хулигана или мастерство, с которым он разжёг дрова — и для него самого осталось тайной. Но поленья уже весело потрескивали, когда Вьюрок обернулся, заглянул ему в лицо и одарил безмятежной детской улыбкой. Леви опешил, замешкался на долю секунды, хотел подозвать его жестом, но тот уже отвернулся, снял шапку, выжал её и метко закинул на выдвинутую печную задвижку. Потёр руки. Зорким взглядом приметил железный тазик, взял, налил воды наполовину и поставил на плиту, та встретила этакую дерзость недовольным шипением. Чтобы наполнить тазик до краёв, он умело воспользовался кружкой.   Как бы Леви хотел, чтобы вчерашний бессмысленный поход был просто фантазией уставшего от постоянной трескучей боли мозга. Обычным глупым сном, смеющего ещё лелеять какую-то бессмысленную надежду. Наверное, было бы проще так и оставить его призраком ночного кошмара и забыть. Но незваный мальчишка мастерски развеял все иллюзии, так некстати объявившись здесь и напомнив о бесплодном походе туда и обратно, не оставляя ни единой возможности выгнать из памяти жестокое утверждение старика.   Леви думал, что не сможет встать вовсе: как-то враз силы ушли, покинули и вернуться не обещали. Но нет — смог. Поднялся. И даже добрался до комода почти бесшумно, обмотав концы костылей слоем попавшихся под руку полотенец. Осторожно отставил костыль, кое-как нашёл устойчивое положение, пошарил свободной рукой в ящике комода, потом в другом. Того, что могло бы помочь Микасе, не нашёл — только антисептики, бинты, вата и его собственное «лекарство». Крепко выругался. И что теперь?..   Наскоро запихнул в ящик все выуженные вещи, отошёл к столу. Опустился на стул неуклюже тяжело, с грохотом. Опасливо обернулся, но Микаса не проснулась, лишь повернулась набок, сильнее прижимая колени к груди.   В голове роились мысли, и он чуть было не решился идти по домам и спрашивать таблетки. Он готов был хоть ползти до самой Марли, если потребуется, но останавливало одно: Микаса может проснуться, и кто знает, что случится, если его не будет рядом. Нельзя оставлять её одну. Нельзя. Особенно сейчас.   В доме стремительно темнело, хотя не было и полудня. Всё из-за монстра пасмурных чёрных туч, что пытался заглотить небо целиком. Ливень усилился. Громыхнуло глухо, теперь вдалеке. Неужели буря миновала? Или ещё вернётся? Просто выжидает?..   Он взглянул на мальчишку. Появилась идея, но тут же сошла на нет. Просить идти так далеко паренька, который и правда больше походил на маленькую щуплую птичку, ещё и в бурю, которая хоть и успокаивалась, но в любой момент могла разразиться новой силой, он не мог. Тем более Вьюрку после вчерашнего самому бы в кровати лежать, а он и виду не подаёт, что ранен, да и не заметна рана за гривой пламенной шевелюры, если к затылку не присматриваться.   Вьюрок поставил чайник на печку и подошёл к столу, где оставил травы. Принялся их перебирать: одни складывал в одну кучку, другие отправлял в другую. Остановился, взглянул на Микасу, задумался на мгновение и вновь вернулся к своему бесхитростному занятию.   Леви хотел было что-то сказать, но промолчал, вздохнул. Уголки его губ приподнялись в едва заметной уставшей улыбке: улыбке человека, который слишком много пережил, чтобы задавать вопросы.   Странный мальчик. Странный день. Странная деревня. Чему удивляться? Его жизнь в принципе обыденностью не отличалась. Кажется, всё успел повидать: что могло случиться и что не могло. Теперь жизни нужно было очень постараться, чтобы удивить его. И явно какого-то беспризорника мало для этой задачи.   Тем временем Вьюрок всё ещё делил травы, периодически задумчиво чесал затылок и перекладывал один и тот же тоненький стебелёк с россыпью мелких розовых цветов из одной кучки в другую. Потом оторвал от него листок, растёр хоть и детскими, но уже с видно огрубевшей кожей подушечек пальцами. Поднёс к носу и кивнул сам себе, наконец решив дилемму.   Теперь же он заглянул в заварник, поковырял пальцем, выудил прилипший в стенке чайный листок и положил его на стол.   Леви только поморщился. Молча. Ему стало смешно от пришедших мыслей. Пришлось посильнее сжать губы. Он даже отвёл глаза. Взял кружку, заглянул и вернул обратно — пустая. Поймал насмешливый взгляд из-под бровей.   Вьюрок перегнулся через стол, буквально лёг животом, дотянулся до его кружки, придвинул к себе, тоже взглянул, хмыкнул и отставил.   Сгрёб травы из одной кучки в охапку и надломил, сразу пахнуло терпко и медово. Запихнул в заварник, залил кипятком, закрыл крышкой и замотал первым попавшимся полотенцем — не самым чистым: им обычно Микаса протирала стол. Леви опять передёрнуло. Но это уже было даже весело.   Травы из другой партии также надломил, на этот раз в воздух взвилась душная горечь. Закинул в кружку, утрамбовал так, что стебли хрустели, залил кипятком, замешкался на мгновение, но тут же нашёлся и накрыл кружку тарелкой.   Леви наблюдал, сложив руки на столе. Следить за мальчишкой оказалось вполне интересно. Тот взял стул, пододвинул к печке, открыл дверцу: от огня остались лишь рубиновые угли. Пыхнуло жаром, даже Леви почувствовал это тёплое дыхание на собственных щеках.   Вьюрок снял прохудившийся ботинок, который уже давно просил каши, и потряс им: крупные капли полились на пол. Он проделал это и с другим ботинком. Поставил парочку на пути у жара, вблизи печки, на металлический напольный прямоугольник, который служил предохранителем от пожара в случае, если угли выпадут из жаровни. Уселся на стул. Ноги его до пола не доставали, и он ими нетерпеливо мотылял. Руки сцепил в замок и понурил вихрастую осеннюю голову.   — Иди сюда.   Вьюрок встрепенулся, вытянул голову, точно птичка. Обернулся удивлённо и застыл в непонимании. Леви вскинул брови — многозначительно — и мальчишка тут же спрыгнул с насиженного местечка. Подошёл нерешительно, с горящими то ли от смущения, то ли от печного жара щеками. Затылок почесал, взгляд потупил.   — Я это самое... Наследил, да... Уберу, только обсохну чуток.   — На комоде рубашка — надень. Одежду свою повесь куда-нибудь, пусть сохнет.   Вьюрок удивлённо распахнул глаза, непонимающе склонил голову к плечу.   — Бегом, — шепнул Леви, кивая подбородком на комод.   Мальчишка встрепенулся, улыбнулся широко, кивнул и уже через минуту сидел у пышущей жаром печки и тонул в огромной рубашке, играя длинными рукавами.   Леви рассматривал жилы деревянного стола и улыбался чему-то своему. Странно тепло улыбался.   Вьюрок встал, подошёл к столу, размотал заварник, открыл крышку исходящего паром чайника и потянул носом. Кивнул сам себе, чуть не жмурясь от довольства. Плеснул в кружку ароматный отвар, поднёс ко рту. Леви ждал, что он отхлебнёт — попробует собственное произведение, но нет, тот просто беззвучно шептал.   Лицо мальчишки просветлело, улыбка стала ещё шире и лучистей, а губы непрерывно ходили: совсем не разобрать, что он там говорит.   Потом поднял взгляд, столкнулся с внимательным и слегка недоумевающим Леви, выставил три пальца и загибал по одному в секунду, когда же дело дошло до последнего, прозвучало отчётливое, хоть и тихое:   — Леви...   Он тут же вскинулся, схватил костыли и в два размашистых шага оказался у кровати. Микаса болезненно морщилась, но сон пошёл ей на пользу: щёки розовели, испарина высохла.   Вьюрок подскочил, втиснул в руки Леви кружку с ароматным отваром и юркнул обратно к печке.   Похоже, Микаса так и не заметила присутствия мальчишки.   — Леви... — прошептала она сухими губами, и глаза её заблестели.   Он аккуратно придвинулся, коснулся её щеки. Микаса льнула к его руке, прикрыв глаза. Ресницы её намокли и слиплись.   — Давай я помогу тебе сесть, — шепнул Леви, уткнувшись лбом ей в висок. — Тебе нужно попить.   Он почувствовал, как она кивнула, и помог ей подняться на подушки. Щёки её вновь болезненно побелели. Она вперила пустой взгляд в собственные безвольно лежащие на одеяле ладони.   Леви поднёс ко рту Микасы кружку. Глаза её ожили, она заморгала и взялась за керамические бока. Тут же накрыла губами ободок и попробовала. После нерешительного глотка осмелела и осушила кружку до дна. Она шумно выдохнула, сползла на подушках. Леви взял из её рук пустую кружку, Микаса же перехватила его запястье. Пришлось перекладывать кружку в другую руку, чтобы поставить на тумбочку.   Он запустил здоровую ладонь под одеяло, положил ей на живот, чувствовал, как выравнивается сбивчивое дыхание, расслабляются скованные болью мышцы. Она вновь уснула, и хватка ослабла. Леви наклонился, поцеловал её в лоб и погладил по растрёпанным волосам. Обратил внимание на обрубки пальцев, на чёрную безобразную корку и сжал губы, заставил себя оторваться от мерзкого зрелища.   Собственная боль отступила, вытесненная из его мира тревогой. Он смотрел на лицо Микасы и в груди билось отчаянье тупого бездействия. Пришёл в себя, только когда его принялись активно дёргать за рукав.   Леви обернулся.   Вьюрок кивнул на другую, полную, кружку, что теперь стояла рядом с пустой, над ней вился пар, но не сладкий, как предыдущий, а горький и душный.   Леви кивнул и поставил кружку себе на колено, дно жгло даже через плотную штанину, но ему было всё равно. Он обеспокоенно следил за Микасой в опасливом ожидании, что она вновь проснётся от боли.   Его ещё раз подёргали за рукав, и Леви вернулся из печальных дум.   — Это тебе, — сказал Вьюрок и заглянул ему за плечо. — А она спит крепко — не переживай. Сейчас ей снится что-то хорошее: смотри... улыбается.   Посмотрел. Улыбалась.   — Если это так, то я счастлив, — сказал Леви тихо, губы его дёрнулись в печальной улыбке. Он не верил, что хорошие сны для них возможны.   Пригубил отвратительно горького отвара, и ни единый мускул не дрогнул на всегда серьёзном лице.   — Ого! Да ты крут, — рассмеялся Вьюрок.   Леви взглянул на него, удивлённо вскинув брови.   — Ты о чём?   — Ну, там полынь есть. Это же максимально горькая штука, а ты даже не поморщился, — восхитился мальчишка.   Леви усмехнулся, делая ещё пару глотков.   — Я просто не заметил.   Вьюрок пододвинул к кровати стул и забрался на него, сложив руки на спинку.   — Там вода в тазике согрелась. Есть грелка? Давай наполню. Немного, но поможет. И ещё, когда она проснётся, поможешь ей помыться. Есть она скорее всего сегодня не захочет, но вечерком лучше дать ей супа. А в перерывах от сна этот отвар. Завтра ей и вовсе полегчает.   — Думаешь?   — Знаю.   — Вот как?   — У неё это не от тела... понимаешь? Тело всего лишь реагирует, но источник он вот здесь, — Вьюрок постучал по виску.   — В голове?   Мальчишка кивнул.   — С чего такая уверенность?   — А я много девчонок выхаживал. Кое-что понимаю. У нас, знаешь ли, в старом замке много их. И почти все мучаются, когда это приходит. Кто от врождённого, кто от морозов повредился, от недоедания, кто так же, как она, от души хворает. К каждой подход нужно подобрать, понимаешь. В целом-то травы одни и слова одни. Я за ними слежу и знаю, у кого когда. Вообще, это просто, когда девчонки в одном месте живут, у них тогда почти в одно время эта штука приходит. Опекаю бедных. И других учу заботиться. Вот как тебя.   Леви только улыбнулся.   — И что это за замок? Неужто настоящий откопали?   — Что? Нет, — рассмеялся он. — Просто старая часовня и культистский полуразрушенный храм тут, на холме, недалеко. Река его кольцом огибает — почти защитный ров получается. Там живут те, кто ни к Птицам, ни к Птицеловам не относится. И взрослые тоже там есть. Там они... сломанные. Чинят друг друга, как могут. После того страшного, когда земля тряслась, много кто сломался. А беда иногда сближает.   — Или ожесточает, — добавил Леви шёпотом, как бы сам себе.   Вьюрок заметил его темнеющее от мыслей лицо и сменил тему:   — А насчёт девочек... Правда лучше бы причину лечить, а не следствие, но тут уж я не могу помочь: где опыта нет, где знаний, а где и вовсе просто не смогу. Сложная эта штука — человек. Сложная. Но любовь, она ведь всё лечит. И мир когда-нибудь вылечит. Обязательно. Нужно просто любить больше. Человек ведь как... Он ведь как глина. Вначале неподатливый совсем, в руках рассыпается, а вот если теплом и водой смочить, то и лепить можно. Не только душу, но и тело можно. Именно так и лечили раньше. Вот только теперь — другие времена. Не знаю, и как мы до сих пор живём, обращаясь только к грубой оболочке.   — Скверно живём, — отозвался Леви.   Вьюрок посмотрел задумчиво и хмыкнул, потом бросил быстрый взгляд на его ноги и сказал:   — Кстати, суп приготовить? Я могу!   — Вот сорванец, — фыркнул Леви с толикой теплоты. — Готовь, раз хочешь. Вижу, ты слишком смышлёный. Мне за тобой точно не угнаться.   Вьюрок улыбнулся весело и спрыгнул со стула.   Леви сказал ему, где найти необходимое для готовки: Микаса приспособила для этого кладовку и веранду. На веранде хранились яйца, молоко и еда, которая быстро портится.   Мальчишка с энтузиазмом делал всё, что говорил Леви, а когда на плите уже во всю бурлила похлёбка, взялся за полы: всё-таки наследил же — не хорошо! Ещё и дров в дом натаскал. Энергии ему не занимать. При этом Леви заметил: всё это Вьюрок делал с таким светящимся от искреннего удовольствия лицом, с каким обычно играют в очень увлекательную игру.   Микаса время от времени ворочалась. Леви поправил одеяло, накрыв её плечи, коснулся её лба тыльной стороной ладони, прислушался к дыханию: хорошее. От сердца отлегло. Может, ей и правда стало лучше. Он на это надеялся, ведь сколько бы не рылся в вещах, подходящих лекарств для неё не нашёл. Даже грелки, и той нет. А вот баночка коричневого стекла всё ещё хранила густую микстуру лауданума. Он поспешно прикрыл её грудой аккуратно сложенных вещей и постарался выбросить из головы. Лекарство... Какое же это лекарство, если единственное, что оно может сделать, это лишить последнего, что у него осталось, — здравого рассудка?   Ливень за окном перешёл в редкий дождь, но раскаты грома всё ещё содрогали хмурое, налитое злобой небо.   Гудел огонь, трещали поленья. Дом окутало теплом. Вечер ещё не наступил, но уже пришлось зажечь керосиновую лампу.   Микаса не просыпалась. Леви сидел за столом, не выпуская её из виду ни на мгновение, иногда он писал в своём «дневнике». Теперь это получалось намного лучше: он приноровился довольствоваться оставшимися тремя пальцами на правой руке. Нет, левая точно не для него. Вот уж увольте.   Вьюрок поставил перед ним миску наваристого супа с яйцами, перловкой и сливочным маслом. Если задуматься, довольно богатый обед в нынешние времена практически повсеместной разрухи. Если Армин не придумает, как распределить оставшиеся в целости скудные припасы на всех жителей острова и наладить общественный порядок и жёсткую дисциплину, то грянет бунт, неконтролируемые вспышки человеческой ярости и отчаяния охватят Парадиз лесным пожаром. Предотвратить бурю будет чертовски сложно, ведь, по сути, практически не осталось опытных руководителей, да и численность вымуштрованных солдат не велика. От былого величия трёх регулирующих ветвей остались лишь жалкие ошмётки. Выходов из положения немного: разве что собирать народные дружины. Именно это Леви и посоветовал Армину сделать. Иногда добровольцы, хоть и не обученные по форме, могут быть полезнее сопляков-кадетов. По крайне мере, они среди общества «свои» и поднимать их на вилы будут не так охотно. Есть свои минусы в военном мундире. Ты перестаёшь быть личностью и человеком. Отныне твоё лицо, имя, руки — это достояние закона. А закон лица не имеет. И жаль тебя никому не будет. Уж разведчикам ли этого не знать. Впрочем, полицию люди тоже никогда не любили, а гарнизон лишь поносили на чём свет стоит. И, если говорить по чести, у всего этого народного недовольства были объективные причины.   Организовать перепись населения, сплотить его агитациями и пропагандой, отменить на время деньги... Построить хоть какие-то бараки там, где гул не пощадил построек, чтобы люди могли пережить зиму. А весной отправить часть пахать землю и сажать, строить полноценные жилища и восстанавливать инфраструктуру. Да, может сработать. Сейчас выжить людям поможет только сплоченность и общность. Вопрос: сможет ли Армин добиться этого? И от ответа зависит будущее Парадиза.   Как много свалилось на плечи мальца... Но несмотря на осознание масштабов близящейся катастрофы, Леви ничего не чувствовал. Он устал. Он очень устал.   Это эгоистично, ведь устали все, и Армин исключением не был. Так почему сейчас Леви плевать? На все проблемы, которые бушуют там, за порогом. На человечество. На Парадиз. Плевать. Сейчас его мир не выходит за рамки убогого жилища. И почему-то от этого понимания ему непривычно хорошо.   Ему давно уже пора отдохнуть.   Вьюрок опустился за стол напротив Леви. В кружке Леви незаметно для него самого вновь оказалась пахнущий горечью отвар. Себе мальчишка не налил ничего.   — Хочешь чаю? — спросил Леви.   На пару раз скромных чайных запасов хватит.   Вьюрок вскинул голову, отвлекаясь от густого, вкусно пахнущего супа.   — Хочу, — улыбнулся он и блеснул любопытными глазами. — Я никогда не пробовал чай.   — Тогда я угощаю, — ответил на улыбку Леви. — Но сначала ешь. Знаешь, ты неплохо готовишь.   — Просто я быстро учусь, — пожал плечами Вьюрок. — Мне нравится делать всё что угодно.   — Вот как?   Вьюрок кивнул и отправил в рот ложку, вместе с крупным ломтём картошки.   Леви последовал его примеру. Действительно неплохо. Даже вкусно. Микасе понравится — он был уверен. А когда-нибудь он приготовит для неё хрустящую жареную картошку и суп с крапивой. Это было первое, что он попробовал, когда покинул подземный город. Тогда стояла весна.   Весна...   Не будет больше никакой весны.   Хватит уже цепляться за бессмысленную надежду. Устал.   Микаса глухо застонала и перевернулась на бок, к нему лицом, словно почувствовала неладное.   В груди защемило.   — Хватит её мучить, — сказал Вьюрок непривычно серьёзно.   — Что?   — Она чувствует. Всё чувствует. Особенно сейчас.   Леви понял. Всё понял, хоть это было иррационально, бредово, абсурдно. Он опустил взгляд виновато, как мальчишка. Прогнал дурные мысли, вновь принялся за еду.   На некоторое время воцарилось тяжёлое молчание.   Когда глухой раскат грома миновал деревню, затерянную на потёртой карте острова, Леви спросил:   — Почему твой старик сказал, что я... мертвец?   — Я не знаю, — пожал плечами Вьюрок. — Может, в этом и смысл? Ты должен сам понять, почему?   — А мне кажется: он просто выживший из ума старый маразматик, — угрюмо буркнул Леви.   — Не-а, — просто отозвался мальчишка. — Дед Эмшен знает многое и видит многое. Он ворчливый и несговорчивый, но мудрый. В его словах есть смысл. Просто прими их, не отрицай, тогда сможешь и ответ найти. Я так считаю.   — Не отрицать, что я мертвец?   — Да. Прими это и думай. Ищи ответ, кто такой мертвец.   — Я видел слишком много мертвецов, чтобы сомневаться в определении.   — В этом и проблема. Ты слишком много видел, чтобы увидеть что-то ещё. Ты зажат рамками собственных знаний, привычек и убеждений.   Леви задумался. Было над чем.   Обед прошёл, настало время чаепития. Так как Вьюрок занял заварник, Леви воспользовался простой стеклянной банкой. Для начала ополоснул её кипятком, вылил воду, сыпанул сухих чайных листьев, запарил, прикрыл и укутал. Это был целый ритуал. Он успокаивал. Всегда. И Леви даже на мгновение забыл о боли в спине и ногах, и платке, насквозь промокшем от крови, что лежал под матрасом, о ноющей боли в груди и зуде в глазнице. На одно единственное мгновение в его мире остались только Микаса, тёплый дом и стремительно раскрывающиеся в горячей воде чайные листья.   После кружки-другой Вьюрок оделся в своё, уже высохшее у печки, и порывался уйти.   — Если хочешь, можешь остаться, — сказал Леви.   — Не, — мотнул головой мальчишка. — Дед Эмшен меня ждёт. Да и дождь, кажется, совсем кончился...   В окно и правда били теперь только редкие тяжёлые капли.   — Как знаешь, — проводил он его едва приподнятыми в слабой полуулыбке уголками губ.   Вьюрок остановился у дверей, вытянулся, будто что-то вспомнил, порылся в кармане прохудившейся огромной куртки и обернулся. Стремительно преодолел комнату, подошёл к кровати. В руках его оказался короткий стебелёк с мягко-пурпурным цветком. Леви узнал анколию. Водосбор. Где же он достал его осенью?   Леви не слишком хорошо разбирался в цветах, но этот помнил с детства. На главной площади подземного города летом всегда можно было найти несколько корзинок с нежными цветами, что продавали одетые в пёстрое молодые женщины. Один цветок за медяк. Зато смотреть можно было бесплатно. Единственный подарок с поверхности, доступный даже беднякам.   Мальчишка сделал то, чего Леви не мог предполагать: стебелёк мягко вошёл в волосы Микасы, оставаясь на чёрном полотне яркой пятиконечной звёздочкой.   Вьюрок развернулся, встретился взглядом с недоумевающим Леви, подошёл и протянул ему камнеломку. Тот принял странный подарок. Бордовый, пухлый, небольшой и, на удивление, ничуть не увядший цветок встретил его приятным ароматом.   — Где ты их нашёл?   — У порога, — пожал плечами Вьюрок. — Это знак... или утверждение.   — Не верю в знаки, — слабо усмехнулся Леви, опуская камнеломку себе на колени.   Вьюрок пожал плечами и улыбнулся.   — Будем ждать, что подарит весна. Природе свойственна изменчивость. В том числе человеческой.   Леви промолчал, разглядывая лепестки.   Весна. Весна...   Вьюрок встал у порога, погладил свод рукой и улыбнулся весело, прошептал будто себе:   — Живой... А домик-то всё-таки живой!       Она услышала глухой, доносящийся издалека и одновременно отовсюду гром. Он обволакивал, стягивался тугим кольцом вокруг головы и разрывал сладкий, светлый сон.   Ей снились сады, полные цветов, полные птиц и журчания воды. Здесь не было никого и ничего — только свет. Бесконечный, обнимающий за плечи тёплый свет.     А потом ей встретился странный мальчик. Вокруг него росли нежные водосборы. Она остановилась. Оказалось: они растут вокруг неё.   Ещё одно шумное возмущение небес, и она раскрыла глаза. Боли не было — она и забыла, что когда-то была — лишь тягучее, неприятное чувство внизу живота. Но это не страшно. И не больно. Совсем не больно.   Она медленно поднялась на подушках. Леви задумчиво смотрел на кружку, которую сжимал своим обычно-странным жестом, и водил круговыми короткими движениями, будто размешивая чай без ложки. За окном словно ночь: неужели она проспала весь день? Нужно же столько всего успеть...   Она только заметила, что приятное облако тёплого аромата свежей готовки почти осязаемо витает вокруг неё. На плите, отставленная на край, чтобы не выкипела, но была горячей, стоит кастрюля. Лицо Микасы исказилось словно от боли, что настигла её утром. Неужели Леви в ней совсем не нуждается?..   — Микаса, — почти задохнулся он, заметив её пробуждение.   Она потёрла сухие глаза, пряча лицо. Под одеялом было неприятно мокро и душно.   И вот он уже на краю кровати, касается её плеча так заботливо. Почему от неё столько проблем? Почему он вновь вынужден о ней заботиться? Ведь это она... она должна была заботиться о нём!   Глаза противно кололи иглы досады и беспомощной злости на саму себя, но они так и остались сухими, только стали красными от того, что она жёстко тёрла, стирала невидимые слёзы.   — Микаса, — повторил он уже совсем близко. Обеспокоенный, тревожный оклик.   — Да?.. — отозвалась она, нехотя отнимая от глаз предплечье.   — Как ты?   — Уже совсем не больно, — пыталась улыбнуться, но вышло плохо.   Боль словно была где-то в другом мире, в другой жизни — она помнила её через толщу мутной, ледяной и густой, как патока, воды. Лучше совсем забыть.   Леви улыбнулся робко, словно не решаясь верить в лучшее — только уголки губ, только лучи у глаз. Ярких, таких ярких, морских глаз. Она поняла, что видит его лицо таким, каким оно было прежде. Морок полудрёмы...   Он помог ей подняться, уговорил ополоснуться. Когда Микаса откинула одеяло, то в воздух взвился металлический запах крови. Она этого не заметила: голова была тяжёлая после долгого сна, глаза слипались, внимание рассеялось. Микаса только чувствовала руку Леви, которой он направлял её движения. Свесила ноги с кровати, поднялась, невзирая на заботливые уговоры.   Всё было хорошо, но тело совсем ватное. Не оступиться бы...   Отпустила его руку, оказалась у бадьи, вцепилась в край и немного постояла, собираясь с мыслями. Скинула исподнее. В доме было приятно тепло, но она будто полыхала изнутри, её пробивала дрожь. На дне бадьи совсем немного воды, ей только ополоснуться, на стуле рядом стоят жестяной тазик и большая металлическая кружка.   Осторожно переступила через край, опустилась в тёплую, пахнущую хвоей воду. Леви оказался рядом. Микаса встретила его улыбкой. Как хорошо, что ему стало лучше. Как хорошо...   Он поднял её вещи, быстро свернул и опустил в пустой таз. Она сложила руки на коленях, а щёку на предплечье и наблюдала. В голове тяжело, и думать совсем не хочется — мысли тягучие, медленные, всё ещё сонные. Но так приятно на него смотреть. Он такой красивый. И шрамы его, и стеклянный глаз. И даже костыли. Ничего не хочется, только смотреть и смотреть...   Леви заметил её внимание — не улыбнулся: о чём-то думал. Такой серьёзный. Потом смягчился, разглядев улыбку её искрившихся глаз. С трудом и ухищрениями, но опустил полный тазик на пол. Сел на стул и зачерпнул воду большой металлической кружкой. Микаса выставила руки, Леви накренил кружку, и тёплая вода разбилась о ладони, уходя сквозь пальцы. Она умылась. Провела пальцами по волосам, будто расчёской, и остановилась: что-то упало в воду. Цветок водосбора. Микаса, удивлённая, почти затаив дыхание, аккуратно взяла его за тонкий стебелёк. Она вспомнила. Она поняла. Она всё слышала.   Взглянула на Леви, снова опустила взгляд на анколию. Он ничего не говорил: ждал или не знал, что сказать. Микаса положила цветок на ладонь и протянула ему. Леви взял, отправил на стол. Даже не заметил, что положил поверх камнеломки. Теперь они лежали крест-накрест, переплетая хрупкие короткие стебли.   Пока Микаса вытиралась, Леви перестелил постель. Нужно будет постирать её вещи и простынь. Леви не хотел, чтобы она видела кровь, чтобы волновалась, чтобы возвращалась к дурным, ненужным мыслям. Опустился на застеленную по-нову кровать. Теперь нет напоминаний — только свежий запах чистоты.   Он нашёл применение марлевым бинтам и вате, соорудил из них что-то вроде маленькой прямоугольной подушки. Обычно девушки разведки использовали плотные тряпки и специально пошитое для этих целей исподнее, но сейчас Микасе не нужно быть подвижной. По крайней мере, он надеялся, что с его изобретением ей будет менее дискомфортно. Хотя что он может в этом понимать?..   — Тебе всегда было так больно в месячные? — спросил Леви, ощущая вину за то, что не узнал об этом раньше.   — Нет, — сказала Микаса, отпивая отвар. — Я почти не замечала их: только немного неприятно, да и то редко. А вот в годы затишья, когда Эрен ушёл, я начала покупать таблетки. Стало невыносимо и часто. Часто для меня, но в общем, как и должно быть, — каждый месяц.   Она увидела в его глазах печаль. Спохватилась.   — Леви, ты не мог этого знать, — она улыбнулась ему немного жалобно. — Я тогда брала увольнительные. Никто не знал. Никто.   Он смотрел с немым пониманием, но не менее скорбно.   — Но так больно, как сегодня, не было никогда, — призналась она, опустив взгляд. — Но и так легко тоже не было, — вновь улыбнулась, но уже светлее.   Он взгляда не поднял и улыбки не увидел. За что он себя корит? В чем его вина?   Микаса взяла его повреждённую руку в свои ладони, гладила, проходя большим пальцем по набухшим зелено-синим венам.   — Всё хорошо, — шепнула она тихо и мягко. — Помнишь? Река течёт в океан. Океан, полный птиц и облаков. Океан, что кажется озером, зеркальным, гладким, сапфировым. Озером, на дне которого есть дом, а в доме — комната, где всегда горит свет. Но это не озеро. Нет. Это не озеро. Это океан.   — И зачем там всегда горит свет?   — Отгоняет тьму.   Леви улыбнулся, сжал в ответ её ладонь. Обратил внимание на нетронутый суп.   — Микаса, тебе нужно поесть.   — Знаю... но не хочу.   — Микаса...   — Тогда покорми меня, — почти с вызовом.   — Я ведь покормлю.   — Корми.   — Микаса.   — Леви.   Он вздохнул, придвинул к себе её тарелку, набрал ложку. Она наклонилась.   Леви кормил её, как кормят малое дитя. Опять. Ещё немного и это войдёт в привычку! А Микаса радовалась, принимая каждую протянутую им ложку супа с готовностью послушного солдата.   А за окном мирно покачивались редкие молодые деревца, шумели кронами и сыпали листьями большие деревья. Тучи ушли, растаяли маслом на горячей сковороде. Теперь только слабая, посеребрённая лунным светом, дымка украшала воздушной вуалью чёрное, усеянное брызгами маленьких звёзд, полотно.   Гроза миновала. Настал покой.   Они лежали. На столе догорала восковая свеча, керосиновую лампу давно погасили. Микаса прислушивалась к его дыханию, обнимала и тонула. Приятно было тонуть вместе с ним. Может, дом на дне, где всегда горит свет, — это их дом? И больше их никогда не коснётся тьма...   — Леви! — Микаса неожиданно распахнула глаза, привстала на локте, дотянулась взглядом до его лица.   — Что? — отозвался он тут же.   — Тебе лучше? — удивлённо и с дрожью робкой надежды в голосе.   Леви только понял, что боль исчезла, растворилась, как волна пятого вала растворяется в глади штиля, и море после бури становится спокойным и неподвижным.   — Да, — шепнул он, не веря собственным ощущениям. — Но как ты поняла?   — Я почувствовала. Твоё дыхание... Оно наконец-то свободное. Боже мой, неужели тебе больше не больно?   — Нет, Микаса. Сейчас мне совсем не больно.   Он поцеловал её в волосы, обнял и закрыл глаза. Она плакала. А он не мог её утешить. Не мог, потому что это были слёзы искреннего счастья.  

И всё же...

 

Это не озеро. Это океан.