Раненые птицы

Птицы встрепенулись, повели мохнатыми головами, вглядываясь в марево туманного вечера. Туда, где выстрел жутким эхом медного колокола созывал на панихиду. Кто-то из чёрной братии каркнул, эхом отозвались остальные. Птицы чувствовали беду. Птицы знали — за ошибки платят сполна. К полудню ей стало легче, особенно, когда сброшенная сорочка осталась лежать на полу. Теперь сквозняк то и дело цеплял хвостом её руки, грудь, щиколотки. Она ёжилась от этих прикосновений и, когда чайник закипел, поспешила вернуться в постель. Леви спал, и сон его был глубоким, безмятежным, где-то за гранью дозволенной реальностью. Микаса обняла его, прижалась щекой к плечу. А на сердце было неспокойно. Она видела мальчишку во сне. Это он принёс те травы, что так странно пахли. Она могла разобрать на вкус и запах только несколько, но какое растение избавляло от боли? И не только её. Она приподняла голову, взгляд зацепился за ниточку шрама на подбородке, нитка вилась-вилась и можно было смотать клубок. Она ласково улыбнулась, но после мгновения задумчиво вернулась к нему на плечо. И не заметила как провалилась в сон. Её разбудил глухой удар. В её мир врывались. Её мир развалился. Снова. Микаса открыла глаза, она взглянула на свои руки: мокрые, в пене. Потёрла глаза запястьем и подняла голову. Яркий рассеянный белый свет струился сквозь пыльные стекла единственно не заколоченного окна. Но тёмное пятно горело чёрной серединой белого цветка. О нет, оно было не чёрным, оно было бардовым. Голова заболела, Микаса скорчилась, вдавливая кость запястья в висок и жмурясь. Боль утихла. Она опёрлась руками о стол, опустила голову и выдохнула. Чистые тарелки блестели, сложенные на мягком полотенце. Взяла деревянный тазик, вынула из раковины и понесла. Не смогла преодолеть себя — обернулась. Застыла, не удержала, уронила. Босые ноги тут же намокли, но она не обратила внимания. Леви! Его лицо... Опять испарина, опять складка у бровей, опять судорожно сжатые зубы. Опять, опять, опять. Теперь он проснулся! Почему? Микаса опустила взгляд, ноги поблескивали, как будто сделанные из метала. Всего лишь мокрые. А по полу стремительно растекалась вода. Солнце напугано осматривалась, ведя рыжими ушами, а старый ковёр темнел, будто злился. Микаса сжала зубы. Нужно найти лекарство, то самое, что помогло Леви. То самое, что пахло полынью. Она смутно помнила мальчишку. Он был рыжим как Солнце. Это все, что она про него знала. — Микаса? Наверное, он окликнул её не в первый раз. — Да? — она взглянула на него. Вода пропитывала доски, проникала в щели и уходила вглубь. Туда, где поют подземные озера. Туда, где озера превращаются в океан. — Что случилось? Он встал на постели, смотрел потеряно и встревожено. Когда по полу потянуло сквозняком, пальцы заледенели, будто теперь от пола их можно оторвать только с кожей. — Ничего. Я... — она проглотила слова, потянулась за тряпкой, висевшей на спинке стула. Не сошла с места. Вдруг и правда кожа останется на досках? — Просто... Просто разлила воду. Хорошо, что она чистая, только в пене, я просто споласкивала посуду. Просто споласкивала... Она села, юбка тут же потемнела, показывая как рассержена на неумеху. Принялась собирать тряпкой воду, только больше гоняя волны. — Микаса, — как-то осторожно. Она подняла взгляд, остановила руки. — Все хорошо, — он улыбнулся. Совсем чуть-чуть улыбнулся, но этого было достаточно. Микаса так же улыбнулась в ответ, улыбкой не сильной, но вторящей. Потёрла глаза и только заметила, что тряпка, которую она взяла, вовсе не тряпка. Шарф. Она глядела на него долго, пристально, будто не могла понять, что видит. Будто вовсе не узнавала. А струйки воды стекали по рукам, каплями срываясь с локтей. Словно проснувшись, медленно выжала собранную воду в тазик и, снова опустив руки, принялась собирать воду до тех пор, пока не осушила пол. С ковром уже ничего не поделать, только выносить, но и это имеет мало смысла — всё время дождь, а когда не дождь — туман ветром гонимый с реки. Сыро. Будет плесень. Солнце стукнулась о её бедро и скользнула до лодыжки, мурлыкая тихо и даже как-то робко. Микаса погладила её пальцем между ярких ушек. Она и не заметила, как Леви уже сидел в коляске и держал что-то в руке. — Тебе нужно переодеться. Микаса кивнула и поднялась, схватила ночнушку с боков и потянула вверх. Леви опустил взгляд. Когда она повесила одежду на стул, протянул ей одежду. — Пожалуйста, ходи в обуви, и носках. — Тогда я не чувствую, как бьётся сердце. — Чьё? — в голосе его прозвучало удивление. — Его, — Микаса раскинула руки, и он понял. — Хотя бы носки. — Они не приятные. Микаса надела рубашку и юбку. Леви похлопал по кровати, приглашая её сесть напротив. — Что такое? — спросила она, охотно повинуясь. Леви перегнулся, касаясь грудью собственных колен, но все же смог дотянуться. Взял её ноги и положил себе на колени. Красные, холодные и влажные. Микаса лишь наблюдала. Леви отёр ей ноги сухим полотенцем. Выудив носок из-за пазухи, закатал его и одел на узкую, всю в белых пятнах от старых мозолей, не по годам грубую ступню. Потом второй. Тепло. — Они все ещё не приятные? — спросил Леви. Микаса рассмеялась по-детски глупо. — Нет, теперь нет... Она сошла с веранды и выплеснула воду под куст пижмы. Обернулась. Вгляделась и подошла ближе. Она вспомнила про кровавую середину цветка и удар. Под окном лежал пух и перо, несколько тёмных клякс орошали землю. Должно быть кот уже унёс непутёвую птицу. Должно быть ворона. Микаса поднялась по ступенькам. Внутри у неё было холодно. Всё индевелое. Странно приятное чувство. Радушная молочница приняла её так же говорливо и дружелюбно, как и прежде. Микаса нашла в печке чугунок и принесла на осмотр. Молочница рассказала как привести его в годный вид и показала как готовить в нём кашу с шапочкой из хлеба на горлышке, сколько держать в печи и как вынимать. Когда оставшееся тесто пустили на галушки, молочница упомянула беспризорников. — Я уже говорила тебе, девочка, но такое стоит напоминать: будь аккуратнее. Сейчас эти ироды малолетние ещё свирепее как будто стали, безнаказанность чуют. Как их не ласкай, все злобно так смотрят, и страшно, как будто не дети совсем. А может и в самом деле не дети? Черти какие? Духи лесные? — она ткнула пальцами в три стороны, так обычно молились Стенам. Надо же. Стен уже нет, а все равно молятся. — Беспризорники? — оживилась Микаса. — А нет среди них рыжего мальчишки? — Да всякие среди них есть, как на подбор. — А где их найти? — Найти? — у той глаза на лоб полезли. — Не вздумай! Они хоть и выглядят так, но не дети вовсе, зверёныши. Недавно мужика нашего пекаря так проколотили, что до сих пор хромает! Микаса сразу нашлась с ответом: — Тогда, скажи мне, куда не ходить, чтобы их не встретить? — Да вроде как много их на станции заброшенной видели, куда раньше поезда ходили, но я тебе наверняка не скажу... — И где же заброшенная станция? Нехоженная дорога поросла бурьяном. Станция была просто домом грубо сколоченным и стоящем на платформе, только совсем близко можно было разглядеть укутанные травой рельсы. Подол юбки стал тяжёлым от репейников и росы. Станция выглядела как о ней и говорили — заброшенной: сгнившие доски, обвалившаяся местами крыша, тёмная дырка окна и тишина. Микаса обошла станцию, поднялась по лестнице из толстого дерева, отполированного множеством шагов. На стенке нарисован мелом знак, то ли птица, то ли рыба, сложно разобрать. Микаса коснулась нарисованной линии, провела по тёмным доскам. Зацепила несколько заноз в, потрескавшуюся от осеннего воздуха, кожу пальцев. Дверь поддалась с трудом, тугие петли скрипнули, но все же впустили. Внутри оказалось тихо и пусто. Микаса не сразу заметила стол в углу, на котором горел фитиль, уходящий в жестяную банку. На стене металась тень. За столом стоял мальчишка, приплясывая на месте. Микаса ступала тихо. Шла к свече. Мальчишка что-то чертил, широкими штрихами, мелом по дереву крышки стола. Кажется, он не заметил незваную гостью, даже когда Микаса остановилась напротив, складками юбки задев стол. Странные тени и янтарные блики делали лицо мальчишки причудливо ненастоящим. Иногда скрывая один глаз в тени, иногда другой. Чертя линию рта грубой, сшитой черной бечевкой. Он выглядел как соломенная кукла: прямая спина, не худой, скорее жилистый, волосы — сухая степная трава, а глаза влажные угли. — Зачем ты здесь? — он не поднял взгляда, продолжая чертить и перечерчивать. Стук мела о дерево звучало как осенняя трель в ожидании жестокой зимы. — Я? — эхо вторило ей из дёгтя чёрных углов. В таких углах всегда кто-то живёт. Он поднял взгляд: спокойный, уверенный и даже немного дружелюбный, хозяйский. Это была его территория. — Я искала рыжего мальчишку. — Здесь множество рыжих мальчишек, — улыбнулся соломенный. — Он... он помог снять боль. — Мм, — задумчиво протянул мальчишка, вновь чиркая мелом, — это Вьюрок. Он сейчас должен быть там, где всегда горит свет. — И где это место? — Пойдёшь по рельсам до больших камней, потом свернёшь туда, где шпиль колет небеса. И идёшь, пока не выйдешь к часовне. Не заплутаешь, трава примята — тропинка известна. — Я... — Микаса осеклась, когда до неё вновь донеслось эхо собственного голоса, ближе, чем раньше. Она замотала головой, вглядываясь в копошащиеся тени. Мальчишка улыбался. Наконец слева, на ящиках, мелькнул свет, блик огня на бледной щеке. Повелительница извивающихся теней. — Приношу извинения, — примирительно сказал мальчишка. — Пересмешница любит путать людей. А ты новая, ещё ничего не знаешь — благодать для шалостей. Микаса вглядывалась в черноту между ящиками, но ничего не смогла разглядеть и сдалась. — Иди, иначе не успеешь вернуться домой до вечера, а сейчас на улицах опасно. — Беспризорники? Соломенный хохотнул, взметнув брови. — Если ты про Ловчих, то нет. Я про настоящую угрозу — мародёры, каторжники, отчаявшиеся. — Настолько плохо? Соломенный кивнул. — Потихоньку города обретают заступников, сброд стекается к отдаленным деревням. Да и еды здесь больше, в городах всё погребено под руинами. Думаю, с первым снегом начнётся настоящий кошмар. — Я все время думаю... — Мм? — снова чертил на столе. — Когда кошмар наконец-то кончится... Соломенный усмехнулся, не поднимая озорного взгляда. Тропинка и правда была заметной: примятая, редкая трава, местами проплешины. А потом чёрный шпиль на фоне грязно-белого неба. И часовня: ветхая, деревянная, с горящими оранжевым глазами. Место, где всегда горит свет. Микаса сделала почти круг, прежде чем нашла проход, потому что им служило длинное узкое окно, к которому вели ступеньки из прилаженных друг к другу камней. Часовня вросла землю до половины двери. Вросла, пустила корни будто дерево. Так вот, что значит живой дом. Окно закрывала с внутренней стороны дверь: дилетански сколоченная из неровных досок, измазанных известью, с ручкой из гнутой полоски метала на латунных заклёпках. Дверь открылась: тяжёлая и грубая. Тёплый воздух поприветствовал и коснулся. В большом зале устроились люди, немного. Выглядели они нехорошо: измождённые и больные. В центре горел костёр, дым уходил вверх сизой змеёй. Другой костёр — на это раз вихрастый и не обжигающий — сразу привлёк внимание. Микаса шла, некоторые, кто не спал на соломе, тюфяках или ветхой ткани, глядели на неё: кто любопытно, кто равнодушно, кто опасливо. По всей часовни, даже на верхних уровнях, куда вели леса, горели фитили в жестяных банках. Откуда они взяли столь масла? Или это керосин? Пахло горячей землёй, кислым потом и разными травами. Вьюрок зачерпнул из чана половником и налил кипяток в жестянку, растёр в ладонях ломкие стебли и рассыпал на исходящую паром поверхность. Обхватил бока жестянки и поднёс ко рту. Что-то шептал, Микаса не поняла. Её последний шаг слился со стуком жестянки о ящик, служивший столом. Вьюрок накрыл банку крышкой и поднял взгляд. Карие, с зелёной оправой зрачка. Он смотрел строго и холодно. — Я знаю зачем ты пришла, — сказал он, отвернулся, укутывая жестянку в мягкие застиранные полотенца. — Помо... — договорить не успела — оборвал. — Нет. Я не стану помогать. — Почему? — спазм сдавил горло. — Потому что не хочу, — звучало жестоко и странно, с обидой взрослого человека. — Хотя бы скажи что нужно, я сама... — Не сможешь, — снова перебил Вьюрок. — Смогу, — нахмурилась Микаса с обычным упрямством. — Ты холодная. — Я согреюсь. — Когда согреешься, приходи. — Но... — она опустила руки, а голова безвольно упала на грудь. — Я встану на колени если нужно. Я не хочу, чтобы он страдал. — Вот именно. — Что? — подняла она голову. — Ты не хочешь. В этом проблема. В том, что существуешь только ты и твои желания. Для тебя нет других людей, нет ничего, что ты ценишь выше своих собственных желаний. Я не могу рассказывать пустоте тайны. Пустота поглощает свет. Микаса ничего не ответила, просто глупо смотрела на слишком серьёзного мальчика и не понимала. Она ничего не понимала! — Но зачем ты помогал мне? — Из-за него. Но ему из-за тебя не стану. Чтобы помочь себе, он должен понять слова. Лекарство, которое я дал вчера, — передышка перед боем, возможно, главным в его жизни. Больше ничего не скажу. Уходи. Здесь только тёплые. Микаса развернулась, как во сне побрела прочь. От отчаяния и дурмана страшных слов она едва не забыла зайти к молочнице за чугунком. Вовремя спохватилась, завидев тень собственного дома. Та вместе с чугунком дала ей металлическую губку, какой скоблила нагар, сказала — пригодится. Комната во мраке, лишь керосинка на столе — маяк заблудшим кораблям. Леви вытирал стол, а куски марли плотно обнимали его пальцы. На полу, у его ног, лежали завитки стружки. Микаса поставила чугунок на стол, раскутала полотенце. Золотая корочка хлебной крышки потрескалась, стоило Микасе надавить, и разломилась. Она пододвинула стул к креслу Леви и села. Он сжал платок в руке, скрыв его почти полностью, только белый край выглядывал из кулака. Микаса заметила на дереве стола россыпь тёмных пятен, коррозия на клинке. Она протянула Леви ложку, когда он взял, коснулась его руки, обняла ладонями запястье, рассматривая умелую перевязь. Отпустила. Солёная каша с грибами, морковью и луком, наверху плёнка расставившего сливочного масла и запёкшегося яйца. Они ели поочереди зачерпывая из чугунка. Микаса обожглась, но проглотила. На языке остались неприятно притупленные ощущения. Когда луна забралась через окно над раковиной, Микаса закрыла печь и села на кровати. Уже пора ложится. Она начала раздеваться, но остановилась — раздался стук. Микаса набросила кофту и подошла к двери. Замешкалась, но все же открыла. В нос ударил запах перегара и старого пота. Сначала Микаса не узнала ту, что стояла перед ней: осунулась, опухшие глаза, тёмные круги, впалые щеки, худые плечи, глаза потускнели, а волосы стали короче, похожие теперь на причёску мальчишки беспризорника. Но в знакомом зелёном мундире. — Анка... — с сомнением произнесла Микаса. — Это вы? Сухие бледные все в язвах губы тронула улыбка, Анка нехотя отсалютовала офицеру. Вместе с гостьей в дом зашёл и ночной туман.