Раненые птицы

Тучи спрятали луну и землю обнял мрак. — Так это ты, тот самый проверяющий? — спросил Леви, когда гостья расположилась напротив. Анка кивнула, устало улыбнувшись. Положила сумку в ноги, в ней что-то звякнуло. — Армин предполагает, что сброд разбежится в самые темные углы, как тараканы от лампы. Нужно проверить как обстоят дела с разбоями в разных небольших поселениях. К тому же провести перепись. Он хочет распределить еду между выжившими. Как оказывается на деле, их не мало. Странно, с учетом пропитавшей землю крови, — заметила она равнодушно, глядя вперед мутными, задумчивыми глазами. Потом взгляд ее посветлел, она обратила внимание на Микасу. — Неплохой план, — пожал плечами Леви. — Только согласятся ли те, у кого есть припасы, делиться? Анка пренебрежительно хмыкнула, красноречиво показывая свое мнение по этому поводу. — И Армин решил заодно проверить как мы тут устроились? Не доверяет письмам, — усмехнулся Леви, после тягучей паузы. Проследил за упавшим взглядом Анки, а потом почувствовал как острые коготки пробивались сквозь неплотную ткань штанов и Солнце медленно, но верно карабкалась ему на колени. Микаса смотрела на свои руки и терла пальцем темное пятно, уже въевшуюся в древесную плоть проказу. — У него и нет повода нам доверять, — заметила Микаса отстранено. Леви заметил заинтересованность и изучающую серьезность в лице нежданной гостьи, внимание которой вновь скользнуло по Микасе. — Ты приехала одна? Анка слабо кивнула. — Каждый военный на счету, напарник — роскошь. Служаки расплылись по Парадизу словно масло на воде. Леви погладил кошечку, почесал за ухом, несуществующими пальцами, и только, когда услышал жалобный писк, опустил взгляд. Не дождавшись заслуженной ласки, Солнце возмущенно пискнуло снова. Теперь он действовал здоровой рукой, но ощущал предательскую подвижность в фантомных пальцах, даже покалывание на последних фалангах. Оглядел беспалую ладонь, ноги на ступеньке инвалидной коляски. Но почему ему все еще совестно за бездействие, или это беззвучный крик беспомощного тела? Тон Анки не укорял и уязвить не пытался, Леви прекрасно делал это за неё. — Пора спать, — сказала Микаса, поднимаясь. — Армин сказал, что я могу остановиться здесь, — произнесла Анка как бы между прочим. Леви кивнул. — Ты можешь лечь на мою кровать. — Нет! — воскликнула Микаса и впилась в его руку импульсивным порывом. — Микаса, дай мне почувствовать, что я всё ещё мужчина, — шепнул он серьезно, хмуро сведя брови, и ее пальцы тут же ослабли, застыв на его предплечье. — Я думаю мне не нужно, — улыбнулась Анка. — Всё равно бессонница. Я не прихотливый гость. Стул. Очаг. Леви сказал, что если понадобится она может согреть чай, или поесть, в чугунке осталась каша. Микаса открыла дверцу печки, горячий воздух хлынул валом и расплескался по полу, брызгая в потолок. Внутри остались только рубины и янтарь углей. Лампу погасили, угли дарили теплый полумрак. Микаса помогла Леви лечь, и легла сама, так и не сняв носков. Она долго наблюдала за сгорбленной тенью напротив очага. Анка сидела неподвижно, только едва заметное дыхание выдавало живого человека, а не привидевшегося в темноте призрака из тряпок на вешалке. Изредка мелькающий блеск глаз, отражающих мягкий свет. Она не спит. Думает. О чём? Микасе было любопытно, и это заставляло относиться к нарушительнице покоя благосклонней, чем та заслуживала. Она и не помнила, когда последний раз видела Анку, их последняя встреча была очень давно, но не настолько, чтобы вовсе её забыть. Леви тоже о чём-то думал, Микасе не нужно было поворачиваться, чтобы понять — не спит. Дыхание слишком поверхностное, неспокойное. Оно может многое сказать, если умеешь слушать и молчать. Микаса умела слушать и молчать. Так, замерев и позволив слуху блуждать по всему дому, выходить за ограду и опускаться в подвал, она блуждала, оставаясь в кровати, залезала в любые щели, взбиралась по трубе и падала на угли. Ночью открывался целый мир, стоило просто слушать и молчать. Здесь же, открытая простору комнаты, она следила за вросшей в пол фигурой, когда её настиг сон. Утром Микаса обнаружила, что ничего не поменялось, просто стало светлее и, кажется, Анка сгорбилась больше. Бесцветный рассеянный свет сделал менее грубыми и впалыми её черты, на миг Микасе показалось, что та красива, красотой переломанной птицы. Яйца весело шкворчали, Микаса высыпала на сковородку остатки каши и, накрыв крышкой, сняла с плиты. Оставила на время и после пары минут принялась раскладывать по тарелкам. — На меня не нужно, — сказала Анка, всё еще вглядываясь в пустоту. Микаса остановилась, не спорила. — Мы можем тебе помочь? — спросил Леви. Анка только качнула головой. Позавтракав, Леви попросил Микасу вывезти его во двор. Она так и поступила. — Я хочу, чтобы она ушла, — сказала Микаса, как только они оказались снаружи. — Микаса, будь мягче. — Я хочу, чтобы она ушла, — повторила та, но более настойчиво, с капризной вспыльчивостью. Леви только выдохнул, коснулся пальцами пожухшего листа высокого сора. — Армин бы не прислал её просто так. Микасе потребовалось время, чтобы произнести: — Я... знаю. Дверь скрипнула, и на пороге показалась Анка, а потом крикнула, отчего-то не захотев подойти ближе. — Микаса, можно поговорить с тобой? — она сделала паузу. — Наедине. Микаса получив легкий кивок от Леви и шепот, что он хочет остаться во дворе, последовала к дому. Анка не дожидаясь ее скрылась в проходе. Микаса вошла, сразу собрала грязные тарелки и положила в чашу раковины. Молчала, стараясь вложить в эту тишину все неприкрытое раздражение. — Армин ведь специально подослал меня сюда. Специально. Паршивец. Мелкий ещё, а знает, видит. Слишком много, — фыркнула Анка, тарабаня пальцами по столу. Глухой, противный ритм. — И чего он добивается? Не в переписи ведь дело, да? Для жилья есть и другие дома, — сказала Микаса, ополаскивая руки. К Анке она так и не повернулась, но странный звук привлек ее внимание, она узнала в нем звон, с которым соприкасаются бутылки. — Видимо, чтобы я душу изливала, — характерный звук вынутой пробки и глотки — жадные, громкие. Микаса обернулась, подошла. Брезгливо окинула взглядом офицера, которую некогда уважала. Анка перевела на нее взгляд, нехотя оторвалась от горлышка и кивнула. — Будешь? Микаса выхватила стеклянную бутылку из нетвердой хватки, швырнула. Алое оставило на беленой стене розовые подтёки. Осколки хлынули по полу, под лучами, так не вовремя вышедшего из-за серой пелены облаков, солнца переливаясь жилами волн. — Ведь его и погубило вино, — бросила она почти злобно, так же как перед этим бутылку. Руки ее дрожали. Анка смотрела на неё безразлично, только сухие губы дрогнули в усмешке, выражая искру малого интереса. — Так очевидно? — наиграно удивилась она. Лицо пустое. Совсем пустое. Микаса села, следя за впитывающимся в древесину пола соком. Теперь будет вонять. — Именно поэтому я хочу в нем захлебнуться, — тихо сказала Анка. — Тогда просто покончи с этим сразу, зачем мучить других? — холодно и едко. Столкновение взглядов. На мгновение Анка позволила себе растерянность. "Встречала лишь сочувствие?" — Риторически подумала Микаса, где-то внутри испытывая нездоровую радость подобному замешательству от собственных слов. Анка перевела взгляд на пятно, потом на сумку в собственных ногах, где бугрились по меньшей мере еще две бутылки. Отстраненность вернулась в ее черты, но уже какая-то другая. Не мертвая — уставшая. — Боюсь, — прошептала, наблюдая за тем, как слабо сжимала пальцы на коленях. — Так сразу боюсь. Молчание. — Постепенно, оно как бы и не страшно, — усмехнулась она нервно. Микаса не ответила, только внимательно смотрела. — Знаешь, ты ведь должна меня понимать, — теперь Анка подняла голову, постепенно возвращаясь к прежнему тону. — С чего бы? — Ты тоже убила любимого человека. Разве нет? — последнее она почти выплюнула, и улыбка ее была такая же жестокая, какую Микаса позволила себе в мыслях прежде. — Откуда... — Вижу. Знаешь, ты ведь тоже сразу поняла, что я сделала. Для этого не обязательно знать или слышать. Просто видишь и всё. Налей мне хоть воды что-ли, горло теперь саднит. Микаса налила заваренного тимьяна, и пододвинула кружку Анке. — Знаешь, я ведь убила его, а потом, буквально через несколько минут титаны стали падать сами, стали обращаться в людей. Да, я защитила от него детей, но легче ли мне? Нет. Он мог выжить. Мог! Такого отчаяния Микаса никогда не слышала. В груди заиндевело и сломалось от резонанса. Она спрятала внимание, сосредоточив зрение на виде из почти целого окна, трещина в котором была слишком слабой, чтобы оно развалилось на куски, но достаточно сильной, чтобы пройти кривой полосой на противоположный берег. Достаточной, чтобы считать его разбитым. — Сейчас ты бы поступила иначе? Анка колебалась, глаза болезненно сухие, в лице ни кровинки. Качнула головой — так неряшливо, что даже пренебрежительно. — Он бы не простил меня. Никогда. Ни за что. Не простил. И себе бы не простил. Да и... Я долго думала, может, к лучшему это? Ему оставалось то немного. Но хоть немного. Оставалось. Анка криво и невесело улыбнулась, потерла манжетой щеку, оставляя красное пятно. — И насколько все зашло? — Далеко в отношения сиделки и пациента, — произнесла она со злой насмешкой. — У него жена, дети. Парочка весьма прелестных внуков. Да и сам та еще неприступная крепость. Впрочем, вероятно, я просто люблю недостижимые цели. Девчонка из полу заброшенной деревеньки завоевала такое положение. Я умела добиваться своего. Но меня всегда очаровывала недостижимая мечта. Вот и попалась. Анка отпила из кружки, опять жадно и слишком фривольно — поперхнулась, закашлялась. — Просто любила. Просто хотела. Мой удел — следить, чтобы не спился и не доработался. Ты должна понимать как это. Микаса понимала. Думала что понимает. Думала так до этой секунды, вдруг упавших зерен сомнений на ее открытые ладони. Может быть, она так никогда и не любила? — Больше нет цели. Нет мечты. Мне больше ничего не нужно. Устала. Микаса следила за задумчивостью ее лица. — Умирать ты не хочешь, только показательно тонешь, не забывая всплывать за глотком воздуха, а после — по новой. Недостижимая цель. Вся наша жизнь — сплошная недостижимая цель. А для тебя теперь — смерть? Тоже стремишься, но не очень стараясь, как бы держа на пороге. Не видишь смысла в себе, полюби еще кого-нибудь. Иначе, только мешаешь. Микаса говорила все без сочувствия, прямо и ровно, как факты. Анка нравились ее слова. — Я не хочу любить другого. Слишком просто поставить новую цель, не добившись перекинуться на другую и сказать, что так и было, — она скривилась. — Я не говорила про мужчину. Просто люби, кого-нибудь. Если все еще любишь его, полюби то, что связывает тебя с ним. То, что от него осталось. — Его жена будет очень рада меня видеть, когда я выложу ей все, что на сердце, — саркастично заметила Анка. — Она поймет тебя лучше, чем я. Вы любили одного мужчину. Вы можете помочь друг другу. А я... — Микаса поджала губы. — Ты заставила меня сомневаться. Любила ли я вообще когда-нибудь мужчину. Брата — любила, последний осколок родного — да. Как мужчину? Может быть, я хотела так думать. Больше ничего не знаю. Как странно, когда всё превращается в пепел. — Микаса коснулась пальцами головы. — Как странно... Леви долго просидел, вглядываясь в полосу леса, маячившего вдалеке. Неподвижно и до боли в глазах наблюдая за окружающей действительностью. Теперь, с потерей глубины и обзора он был будто заперт в рисованной чьей-то жестокой рукой клетке. Пришел в себя из болота памяти только когда пальцы совсем онемели, а зубы стучали. Было довольно тепло, но из-за влажности, будто все затопило море, осень отзывалась в груди лихорадкой и скрежетом. Он обернулся к сараю и согрел руки, двигая колеса. По пути ему на глаза попадалась мелкая гладкая галька, спрятанная под прелой листвой, разбросанная по утоптанной тропинке. Леви поднимал ее, перевешиваясь с кресла, и крутил в пальцах, отправлял в карман. Она напоминала ему реку, а больше всего — море. На морском берегу он видел множество гладких камней В сарае было по-прежнему пыльно и затхло. Леви сложил ладони лодочной, прислонил ко рту и начал интенсивно дышать на все еще непослушные пальцы. Когда солнце вновь показалось из-за облаков, мазнуло по щеке, и тут же скрылось прочь, он почти закончил неказистую фигурку. И даже совсем немного прибрался. Постараться и получится мастерская: разобрать завалы, подлатать хлипкую крышу и укрепить прохудившиеся ставни, убраться как следует и... Ногу парализовало болью, как выстрелили из ружья в упор, дробя кость в мелкую крошку. Леви вздрогнул, потёр колено, как будто это нехитрое действие могло вытравить засевшую глубоко червоточину. Он думал над словами старика, над словами мальчишки и пытался понять, смотря посреди ночи в темноту потолка. Или, возможно, только делал вид, что пытался. Тело не слушалось, брыкалось, захлёбывалось и замолкало, чтобы когда расслабится, отпустит, появится и прожечь раскалённой струной метала кожу, мышцы, входя в кость и застревая там, ходить туда-сюда, ржавой тупой пилой. Леви отнял руку от колена, взял получившийся грубый огрызок силуэта и отодвинул подальше, рассматривая. Пальцы под бинтами неприятно саднили, но он чувствовал лишь как тянет. Чтобы сотворить нужно отдать, сейчас он мог отдать только кровь и кусочки кожи, что с легкостью слетали с его пальцев, как стружка с болванки, стоило лишь изменить вниманию на долю мгновения. Но ему нравилось как левая всегда менее послушная рука, начинала подчиняться, как вымуштрованный солдат на плацу, ещё не идеален, но уже не новобранец. Возможно, когда-нибудь он выточит что-нибудь достойное, или же сточит собственные пальцы, которых и так осталось не особо много. Он забылся и тут же опустил взгляд. Ружьё смотрело на него отблеском вновь выглянувшего солнца, подмигивало металлическим боком, хитро и знающе. Леви нахмурился и отвернулся. По столу плясали солнечные блики. Если хотя бы немного солнце прогреет сырую землю, то исходящий от неё пар скроет кровавую корку на жухлой траве. Птицы следили, птицы смотрели, кренились к земле и замирали. Птицы никогда не упускали из виду стремящийся к переменам мир. Ответы на вопросы приходят и уходят, загадки множатся, а живая кровь пульсирует в земле рождая и созидая мир. Птицы смотрели, птицы видели, птицы ждали. Один из воронов сверкнул рубиновым глазом, следя за двумя силуэтами, силуэтами юными. Они шли. Другой же следил за двумя силуэтами взрослыми, они таились и ждали. Птицы гадали, кто ошибется, кто даст испить себя земле, кто останется вспахать ростки. Птицы каркнули, взметнулись в воздух. Нужно звать всех. Вершится таинство. Воняло вином и прелой сосной половых досок. Микаса старалась не вдыхать отвратительно сладковатый запах разложения. Анка собирала осколки. Микаса вышла собрать горьких трав: отломанных и сухих, уже давно мертвых стеблей полыни, тысячелистника, пижмы, лежащих на мокрой и такой же мертвой траве, в гуще которой можно было заметить новое зеленое и мягкое, пробивающееся навстречу наступающим холодам, чтобы погибнуть и выцвести вновь. Микаса коснулась кончиками пальцев молодой травы, провела легко и едва ощутимо. Поднялась и побрела в дом. Горечь поможет, заберет запах, прогонит призраков, слетевшихся на звон осколков, на пугающий и резкий дух забвения в отчаянии. Анка подмела и собрала ветошью вино и мокрую крошку стекла. Микаса бросила ветви влажных трав на пол, закрывая неприглядное пятно. Опустилась на колени. Ей не нравилась небрежность, с которой они легки. Нужно сложить аккуратно, так будет правильно. Дверь медленно и беззвучно открылась. Микаса раскладывала стебель к стеблю, Анка же встала, развернулась с полными осколков руками и замерла. Микаса почувствовала опасность. Видеть не нужно, она просто знала — дуло направлено ей в спину. Леви наждачкой шлифовал и стесывал неровности дерева. Остановился резко, по шее пробежали мурашки. Опустил руки на стол, прислушиваясь к тишине. Ничего. Тогда откуда этот... страх? — Эй, стой, — Наваха дёрнул Вьюрка за воротник, заставляя опуститься на корточки. Отпустил и осторожно поднялся вглядываясь в трещину между досок покосившегося забора. — Что там? — поинтересовался Вьюрок. — Скажи ка мне, птичка, а в этом доме много прямоходящих? — Нет, не... — Ясно, — хмыкнул Наваха. — Значит план изменился. Обмена не выйдет. — Там что-то неладное, — сказал Вьюрок, тоже найдя лазейку для просмотра. — Ладное-неладно, ты того мужика видел? Он разрулит. А мне патроны нужны. А если мешать мне надумаешь, привяжу и траву в рот запихаю, понял? Вьюрок кивнул, явно пропустив угрозу мимо ушей. Наваха припал к земле и был уже за сараем. — Ты куда? — прошептал Вьюрок. — Проваливай, — шикнул Наваха, не поворачиваясь, выжидая удобного случая пробраться ко входу. — Я тебя отпускаю, порхай отсюда. Вьюрок последовал за ним. — А если это мародёры? — Тогда тем более, вали! — сказал он, уже в лицо. — Я помочь могу. Наваха выдохнул сквозь зубы. — Ух, в бездну бы тебя да к крысам, такого придурашного! Заходи, вон, видишь, дверь открыта? Стой. Стой... Вот теперь. — Толкнул его в спину, следя за окнами. Темнело от сгущающихся туч, а огня в доме тени не зажигали, всё время нервно оборачиваясь. Заслышав копошение и шаги, Леви беззвучно, медленно взял ружьё, зарядил. Заправил затвор с щелчком как раз в момент, когда на пороге объявились незваные гости. — Срань, — выдохнул Леви, опуская ружьё. Хорошо, что руки всё ещё слушались, если бы нервы сдали быть беде. Леви выдохнул, зажмурился и мотнул головой. Совсем с ума сходит? — Сам ты срань, — буркнул Наваха, сводя густые брови. — В доме тени, — подал голос Вьюрок. Леви сжал ружьё. Он не удивился. Щелчок и предчувствие, холод по спине, а дети чувствуют лучше — уже обернулись на дверь. Леви отставил ружьё к столу. Наваха соображал быстро: уже затолкал под стол Вьюрка и спрятался сам, Леви накрыл пледом стол на манеру скатерти, тени за ней скрылись, а фигурка упала на пол под порывистыми движениями. В сарай ворвался ветер, опасно взметнув плед. Леви сидел спокойно, наблюдая за резко очерченными тенями голых деревьев в пыльном окне. Если человек, направивший на него револьвер выстрелит незамедлительно, то будет умён в своём поступке. Нет, он не выстрелил. Глупо. Леви поглаживал уголок колючего пледа, опустил руку и постучал по ящику костяшкой пальца, как бы невзначай. Наваха всё понял. Анка и Микаса стояли неподвижно, смотрели в лихорадочные и возбуждённые глаза совсем молодых солдат. Бывших солдат. Теперь же дезертиров и предателей. Впрочем, с какой стороны посмотреть. Микаса слышала, как кровь капает на пол с бледных ладоней, в кожу с хрустом впивались осколки. Дыхание спокойное, ровное. Ей не страшно. Микасе тоже. Почему? Потому что Леви не здесь, а они убьют и уйдут. Он будет жить, а мальчишка вылечит его, потому что больше не будет препятствий. Ее больше не будет. — Лицом к стенке! Сейчас будет приведён в исполнение приказ трибунала. — Какого такого трибунала? — усмехнулась Анка, дразня нервных молодчиков, без тени страха. Верно, она не боялась, а хотела, играла. А кровь капала. Кап. Кап. И запах всё никак не выветривался. Голова заболела. — Военного, — огрызнулась девка, одна посреди парней, — предателей судить будем. — И кого же мы предали? — не отступала Анка, а в глазах её блеснуло что-то страшное, безумное, такое, что аж девка поёжилась, такое, что проступает во взгляде, когда терять совершенно нечего. Как у тех, кто пирует во время чумы. Веселье на расстреле. — Идеалы, будущее, родину! — пробасил насупившийся парень, рука его, в которой он сжимал направленный в грудь Анке револьвер, предательски дрожала. Боится? Никогда не убивал, значит... Микаса сгорбилась, медленно опускаясь на колени, она удивилась звукам и с запозданием поняла, что это её собственный смех: сдавленный, хриплый, злой. Сначала миру явился смех, потом гавканье, после она начала задыхаться и кашлять. Остановившись, Микаса подняла голову, в лицо ей смотрела чёрная зияющая дыра, будто в ткани мироздания просверлили. А за дулом маячил испуг, прятавшийся в жестокости, ей, наверное, не больше семнадцати. Как она похожа на Луизу... — Только сначала ответьте, куда забрали нашего предводителя? Где он, собаки? — девчонка чуть не плакала. — Где могила? — У него нет могилы, — произнесла Микаса безразлично размеренным шепотом. — Только яма. Песок унес ветер, теперь птицы расклевали его прекрасное лицо. Микаса покачнулась, когда девка ударила ее рукоятью нагана. Прислонила пальцы к разбитой губе, взглянула на руку, и только обыденно, отчего жутко, сказала: кровь. — Мразь! — рявкнула девка, — Какие же вы все мрази. "Да, Луиза, ты абсолютно права", — подумала Микаса и подняла взгляд на призрака, в котором так не хотела узнавать саму себя. В гневе она крепче обняла рукоять револьвера, стиснув челюсти так, что очертились желваки. Микаса немигающим взглядом впивалась в её голубые глаза и не могла различить, таящихся в зеленоватой кромке, слов. Поняла. Отвела взгляд, взглянула на печную задвижку, где повесила сушиться шарф, после того как промыла. Опустила голову и поднялась. Дыра следовала за ней, из неё веяло холодом и равнодушием, это было ей знакомо, это было для неё естественным, родным. Обнимающим её каждый день. Всегда. Всегда... Наваха взял ружьё, проверил заряд и залез в шкафчик стола, нашёл патроны. Оставил Вьюрка и вышел из сарая. Приятная тяжесть на плече, давно он не держал полноценного ружья, всё довольствуясь обрезами. Скрежетал зубами: он узнал эти сапоги, видел в просвете между полом и кроватью, когда прятался словно щенок. Он подобрался к колодцу. Хорошее место. Снял ружьё, прицелился в дверь дома, опустил. Теперь выманить. Шуганные они какие-то, не то, что те... Всё равно — одной породы шваль. Сжал в руке первый попавшийся камень. Приготовился. Действовать придётся быстро. Жаль парней с собой не взял. Нужно было Вьюрка за ними отправить, хотя опасность не шуточная... Нет, правильно, что один. Так легче. Камень стукнулся о дверь, страшно громыхнув. Гладкий камень, странный, такой в руке хорошо лежал. Никогда таких больших и гладких камней не доводилось ему держать. Дверь задрожала и Наваха прицелился, уперев приклад в плечо и направляя мушку. Показался грязно зелёный мундир и настороженно злое лицо: рябое, некрасивое, но знакомое, таких под землей пруд пруди. На мундире белыми брызгами нашивки, будто насмешливый символ чистоты и мира. Йегеристы. Наваха сжал губы, прицелился в голову. В лицо, обиженное, с совсем юношескими чертами и старческими морщинами. Выстрел. Осечка. Заметил. Выстрел. Осечка. Да чтоб тебя! Парень не дурак: дуло нагана чёрным глазом наблюдало за Навахой. Он бросил полный ярости взгляд в тёмные глаза йегериста, ловкими и быстрыми движениями перезарядил ружьё, два патрона скользнули податливо и щёлкнул затвор, вместе с разразившимся выстрелом. Наваха не шелохнулся, взглянул зло и насмешливо исподлобья. Не убил, хотя мог. И лучше бы для него было убить. Показал, мол, клади, второй промашки не будет. Положил на землю, бережно, как мать опускает младенца в колыбель. А дуло всё смотрело черно так и холодно. Наваха хмыкнул, показал желтоватые неровные зубы в дьявольской усмешке. Поступил парнишка неожиданно — в дом повел. Наваха ступал уверенно, осматривался. Ружье парнишка взял с собой. Дом скрипнул, будто ругнулся незваным гостям, а потом жалобно протянул петлями, закрываясь. В нос ударила вонь дерева и спирта, хорошо хоть не помоев, перспектива почувствовать себя "как дома" выдалась бы отвратительной. Мужик, который его ребятам наподдал знатно, сидел и взглядом мерил бедовых гостей. Дамочка крайняя, совсем близко к тому, что с дрожащими руками и испариной, дамочка неподвижная, словно статуэтка, но угроза так и прёт, будто кошка напряглась перед прыжком и ждёт, только с руки на пол уже приличная лужа крови натекла. Поранилась? Нет, что-то в руке держит. Девка похожая на болотную бабу с черными патлами как будто отсутствовала, взгляд такой Наваха только у Капельки видел, но... но нет больше Капельки. Вероятно и этой скоро не будет. Если не придумать что-нибудь, то очень скоро не будет. Девка на неё наган целит, да вот только руки её не от страха дрожат, от ярости и нетерпения. А может от чего ещё. Зрачки бы высмотреть, да патлы нечёсаные закрывают. Поставили Наваху рядом с Леви. Парнишка ружьё под ноги бросил, и на ствол наступил, для вида, даже толком не прижал, упырь. Паршивая партия складывается: три нагана, и, по крайней мере, два вполне не уравновешенных их носителя. Что они вообще делать собираются? Давно бы пулю в лоб и готово. Наваха хмыкнул собственным мыслям, исследуя взглядом незатейливый дом. Ничего полезного, если только удача, но она то всегда с ним. — Вы, — начала девка, прочистив горло, помпезно так, с апломбом. — Предатели родины, предатели нашего... Дальше он не слушал, такое же несли эти херы, перед тем как батьку грохнуть. На столе нож, но далеко, наган не отобрать, а ружьё даже если замешкаются, опять может подвести, хоть на этот раз он и свои патроны вставил. Паршивая ситуация обрисовывалась. Если этих шлёпнут, то его они тоже явно не отпустят, предварительно погладив по головке. А вот палец у девахи всё больше и больше сорваться норовит. — Вы... — в глазах такая злость, что и сквозь патлы искрит. Но на него внимания нет, только на трёх. Теперь он понял — солдаты. И дамочка, и девка болотная, мужик. Солдаты, как батька был? Тут на него гнев такой нашёл. Что бы он позволил? Да ещё раз? Да на его глазах? Кулаки сжал, глаза у самого заискрили будь здоров и рывком кинулся к ружью, пока никто не видел. Только потянулся, как жахнуло, ничего не слышал больше, подумал — промахнулась коза. Парень на ствол наступил сильней, так, что пришлось изловчиться, чтобы из-под него ружье выдернуть: под коленку ударил, тот свалился, не сопротивлялся толком, всё будто замерло. Что за чёрт? Наваха знал нельзя оборачиваться, но обернулся как идиот, а там, на пороге что-то маленькое лежит, лохматое, рыжее. И молчание гробовое, а потом он спустил затвор и выстрелил лежащему в лицо. Парнишка не мучился, сразу обмяк. Почувствовал — на него дуло наставили, и рука такая нервная, а потом натурально животный визг. Дамочка та, что крайняя, зашла в слепую зону того, кто в неё целил и бросила осколки, что в ладони сжимала. Тот за лицо схватился, взвыл и грохнулся на колени, промочив засаленные штаны. Дамочка быстро наган с пола подобрала и на девку наставила, только вот не нужно это уже. Та сначала оглянулась затравлено, мгновенно спустила затвор и приложила к виску дуло. Жахнуло, и кровь на разложенное сено в углу брызнула. Дым от пороха ещё не развеялся, когда доски уже пропитались. Наваха к порогу подбежал, потормошил дурака, ничего. Глаза колит, губы дрожат. Рядом с ним та тётка опустилась, из которой самой пару литров натекло. — Живой. — Что? — переспросил Наваха. — Живой, — повторила она и расстегнула простреленную куртку. — Дышит, и крови нет. Точно, как он сам не заметил? Сопли распустил — девка. Вытер нос предплечьем, нахмурился. Рубашка целая, теперь она куртку ощупала, та будто дубинная, потом шов нашла распоротый, заглянула: металлическая пластина. Только вмятина от пули на ней осталась. Распахнула ему рубашку, а на груди уже наливался синяк. — У него могут быть переломы, в госпиталь надо. — К деду надо, — отрезал Наваха. — В госпитале вашем никому дела до него не будет. Я сам его отнесу, а ты иди, приглядывай за теми.  Она только обернулась он выпалил: —  Стой, — сказал он, вынул из кармана бинт, — руку дай. Забинтовал наскоро, чтобы совсем кровью не изошла. Она ему улыбнулась так по-странному: смущенно, виновато. — Общипанная, — проговорил Вьюрок не открывая глаз. Все на него взглядом обратились. — Уже бредит, — выдохнул Наваха. — Общипанная, переломанная. Перьев нет, гниет. — Нет, не бредит, — отозвалась дамочка. — Это он мне. Неси его скорее, только аккуратней, вдруг ребро... — Уж толк в раненых я знаю, — хмыкнул Наваха и погрузил Вьюрка на спину. Леви смотрел на Микасу, она же на полынь, в мертвых стеблях запутались капли крови. Теперь к спирту и сосне, добавился запах крови и мочи. Парень, сидящий на коленях, уже не орал — тихо скулил, так и не открывая лица. Леви сжал губы. Трупы, трупы, трупы. Когда это кончится? А тот... мальчишка? Анка подошла, кивнула, на сердце легче, хоть кто-то живой. А эти йегеристы ведь дети совсем, жизни не видели. Он выругался про себя и перехватил Микасу, когда та к полыни нагнуться собиралась: «срезанные, срезанные, срезанные...». Бубнила едва слышно, но остановилась качаясь. — Микаса, пойдем, мне нужно в другую комнату, — сказал Леви хрипло, в горле совсем пересохло. Она обернулась: лицо страшное, пустое, отрешенное, вся в себе. Но ухватилась за ручки коляски и подвезла к, заделанной наспех в первые дни, двери, а там и открыла: все тряпки, которыми щели закрывали, посыпались к ее ногам. Раскрыла дверь пошире, наступая на тряпье. Краем глаза Леви заметил, как кошка опасливо подошла к натекшей под безликим мертвецом луже крови и принюхавшись начала лакать. Проехали в ту комнату, где осталась кровать, может, здесь ребенок прежде спал. Остановились. Микаса все шептала: неразборчиво, сваливая все слова в одну кучу: "головсрезкровездсрезсрезсрез..." Он позвал ещё, обошла коляску, присела на кровати. Леви гладил её по руке, совсем холодная. Да и здесь, в нетопленом, разве что пар не срывался с губ, но обратно нельзя. Микаса раскачивалась, подобно маятнику, а потом остановилась, глаза распахнула, взглянула вперед себя, осмотрелась, потом на Леви. — Что... случилось? — выговорила еле-еле, обескровленными губами. — Всё хорошо, — улыбнулся Леви, вышло паршиво, она смотрела на него совой и глаз не отводила. Леви достал платок, который прежде хорошо выстирал от собственной крови, но бледные пятна все равно обличали тайну. Он вытер уже подсохшую кровь в уголке ее рта. — Мне так... плохо, — она прижала ледяные руки к груди, провела пальцем по шее, чертя поперечную линию. — Холодно. — Спи, — сказал Леви. На постели не осталось ни подушки, все Микаса перетащила в их угол. Легла. Укрыл ее, чем пришлось. Когда уснула, нет, не уснула, а упала в неизвестность, вернулся в главную комнату. Анка тряпьем вытирала пол от натекшей крови, все рукава в крови и колени тоже. — Спасибо, — прошептал Леви. Только плечами дёрнула. — Они пришли только из-за меня, — сказала хмуро. — Герберт пальбу услышал и сам пришёл, пацана оставшегося скрутил и отвез в ратушу, закончу здесь и уеду. — Герберт? — Патрульный из местных, доброволец. Привез меня сюда из Шиганшины. Сегодня должны были поехать по домам опрашивать. — она усмехнулась сама себе. — Густава не вернешь, но этот хоть меньше петушится. Потупилась и произнесла: — Простите. — Ты не могла этого предвидеть. — Должна была. Предвидела, если бы с бутылкой не подружилась, мне же все равно было. И ежу понятно, что йегеристы могилу своего предводителя искать будут, а уж верхушку под трибунал — это за милую душу. Так еще какие... молодняк. На этом и повезло, были бы по опытнее, то кровь бы за нами подтирали. — Что сделано, то сделано. Анка не ответила, только тряпку сильнее сжала. — Я здесь до завтра побуду, проветрю и протоплю. Дров наколю, принесу. Герберт поможет валежника нарубить. А вот Микасе лучше пару дней не возвращаться, пусть в другой комнате лежит. Леви кивнул. — Теперь в вашем доме новые жильцы. Призраки. Но зато не одиноко. Он не ответил. — Знаешь, — усмехнулась Анка, — я думала Микаса может меня понять, но... — она взглянула на Леви взглядом странным и говорящим, — не может. К счастью для тебя. Ошибалась я — у нас много отличий. Леви молчал, помедлил и отвернулся, подъехал к комоду, раскрыл нижний ящик и нащупал холодные бутыльки, вынул один, сжал взвешивая. — Ты умеешь разжигать? — спросил Леви не оборачиваясь. — Я была старшенькой, росла в деревне, как думаешь, умею? — усмехнулась Анка и отправила пропитанную кровью тряпку в ведро. — Ей хватит одной чайной ложки, — добавила она, выжимая тряпку. — Мм? — Леви обернулся. — Лауданум. У тебя в руке. Дай ей одну ложку и она проспит до завтра. Потом скажешь, что ничего не было. Девчонка и так слишком... не в себе, — произнесла Анка без обиняков. Через несколько секунд задумчивости, Леви спросил: — Откуда ты знаешь сколько нужно? — Когда у Пиксиса начались боли, ему прописали. Я сама все рассчитывала и выдавала, следила чтобы он принимал, а не заменял выпивкой. Врачи говорили, помогает унять боль, а он отвечал, что красное с этим справляется не хуже, — губы ее дрогнули в привычной горькой усмешке. — Только вот ни черта оно не помогает: ни одно, ни другое. Она сделала паузу, выдохнула тяжело. — Эти чертовы бутыльки везде узнаю, коричневая стекляшка, запах. Их же тебе выписали. Только ты то не принимаешь. Вижу, что не принимаешь. А врачам этим все равно, не лечат — обезболивают. Вроде хорошо, вроде бы и долг выполнен. Тогда пристрелить было гуманнее, знаешь ли. Впрочем, что-то я слишком много болтаю, — она замолчала, скомкала тряпку и вновь опустилась на колени. — Они делают все, что могу. Как и мы. Анка только раздраженно качнула головой. — Я не скажу Армину. Он обеспокоен, но от вас толку в Митре не будет, уж извини. — Ты права, мы свое отслужили. Она кивнула и добавила: — Но, единственное, что от тебя потребуется — оповещать о новостях, и узнавать. Леви вскинул брови. — Узнавать, что люди думают, где мародёры шастают, куда шваль девается. Люди обычные много чего знают, особенно детишки беспризорные. Тот парнишка голову йегеристу прострелил и не поморщился, и взгляд у него такой волчий, холодный, как у тебя. Леви криво усмехнулся. Правдорубка столичная. — И ведь у них было по одному патрону. А значит никто их не снабжал. Энтузиасты, на идее работали. Леви промолчал. — Мальчишка не вовремя появился, я все искала подходящий момент, а нашла и дверь открылась. — Значит у каждого был свой план, — горько улыбнулся Леви. — У всех? — спросила Анка и вопрос её на самом деле звучал вполне конкретно. Леви не ответил. Надо возвращаться. Собрал с кровати лоскутный плед, уложил на колени. — Что с Вьюрком? Мальчишкой, в которого попали. — Живой, другой его к какому-то деду понёс. Впрочем, оно и лучше, до госпиталя далеко, и так больных хватает, неизвестно дошла бы до бедняги очередь. Леви развернулся и остановился параллельно проходу. — Если бы мне было не всё равно... — голос её дрогнул, срываясь, — если бы... — Рано или поздно кто-нибудь из них нашел бы нас и без тебя. Это йегеристы, Анка. Утёрлась грязным рукавом и шумно вдохнула. — Теперь же у вас в руках один из них. Можно просьбу? — Да? — Когда выясните что-нибудь, напиши мне. — Конечно. Он развернулся, но медлил. Заговорил. — И... не отдавай его под трибунал. Прошу тебя. Микаса не спала, он заметил это почти сразу по отблеску распахнутых глаз. — Призраки. Подъехал ближе, встал у самой кровати, натянул одеяло до подбородка. — Призраки, Леви. Гладил по плечу и рукам, что она держала у приоткрытых губ. — Призраки, теперь их больше. Теперь они везде. Призраки, тени, шёпот прямо в уши. Сколько ещё должно поселиться здесь? Когда земля утолит жажду? Ты слышишь? Дом движется! Он ворочается во сне, он стонет от ночного кошмара, он говорит, что ему больно. Леви поставил бутылёк на тумбочку, наклонился, касаясь щекой её веска и застыл так, поглаживая плечо. — Ты слышишь? — Что? — Они до сих пор кричат. А голова катится, катится, катится... цветы сломанные, вырванные, кровавые, мёртвые. Только призраки живые, они ходят, они зовут, они спрашивают. — Тебе нужно уснуть, — прошептал Леви. — Я не могу. Их так много... и мне кажется... мне кажется, что я уже одна из них. Леви, я призрак? — Нет. Она лихорадочно повторяла за ним, угасающим эхом. — Потому что я кукла. Здесь лежала она, а теперь лежу я. Микаса нервно и приглушенно засмеялась. — Где потолок? Я хочу увидеть звёзды! — Микаса, — позвал Леви тоном, каким пользовался в пору капитана. — Да? — Закрой глаза. — Темно. — Подумай о море. — Солёно и влажно. — Считай волны. — Давай по очереди. — Хорошо. — Первая. — Вторая. — Третья...