Раненые птицы

«Офелия:

Вот розмарин, это для воспоминания;

прошу вас, милый, помните;

а вот троицын цвет, это для дум.»

«Гамлет» Уильям Шекспир

Ночь тихая и непроглядно черная. Отпущенные на волю призраки больше не шумели и не говорили. Они жили. Где-то там. Далеко. Играли, вероятно, обсуждая, как они — Леви и Микаса — все в пепле легли спать под самое утро, когда свет не разбрызгался по полу лишь от того, что тучи спрятали солнце, украв его у людей. Они спали долго, почти до полудня. Разбудил их только перебой копыт и стук колес тяжелой телеги. От такого шума, Солнце встрепенулась, вскочила и зашипела на закрытую дверь, испугано и грозно, во все свои маленькие возможности, распушив шерстку и вздернув куцый хвост. Микаса поднялась, холод укусил ее за щиколотки, но шерстяного платья на ночное она не меняла, поэтому могла не тратить время зазря. Она прошла и опустилась на колени рядом с надрывающейся в оборонительном шипении кошечкой, погладила пальцами между ушей, пригладила взъерошенную спинку и взяла, царапающуюся в припадке паники на руки. На бледной коже быстро появилась сетка из красных нитей, на некоторые нанизался темно-алый блестящий бисер. Микаса гладила Солнце, та, чувствуя тепло ее груди и ласку рук, успокаивалась, и теперь нелепое глухое ворчание перешло в густое и громкое мурчание, которое, если подумать, неизвестно откуда бралось в этом маленьком, хрупком тельце. Микаса вернулась и села на кровать. Леви повернул голову в ее сторону, она взяла его руку и положила на маленькую, трясущуюся от собственного же мурлыка головку кошечки. Он улыбнулся и Микаса повторила за ним — такая заразительная у него улыбка, каким обычно у других бывает зевок. Раздался стук и она вздрогнула. Оправилась и сняла Солнце со своих колен, та цеплялась коготками, которые до сих пор не научилась втягивать в подушечки, тянула ткань ее платья, вздымая треугольными палатами. Леви машинально отвернулся к стене, непроизвольно показывая, что не хочет чужого внимания, не хочет, чтобы его видели таким. Он никогда не любил жалости. А теперь он даже не мог увидеть ее в немом взгляде смотрящего, а значит терялся последний бастион защиты, пропадал сам повод мысленно обругать непрошенного доброжелателя. Микаса встала напротив двери, раздался еще один стук. Мягкий, ненавязчивый, будто даже робкий. Кто там стучит? Она выдохнула раздражение и потянулась открыть, больше всего на свете мечтая, чтобы дверь никогда не поддалась: примерзла к дверному косяку, разбухла, заклинило ручку в конце концов! Не хотела, чтобы в ее мир опять кто-то вторгался, опять гнал волны на только что успокоившемся море. Еще стук. Микаса все стояла с протянутой к двери рукой. Мгновение, второе, третье. Тряхнула головой, поправила выбившийся локон — на подушечках пальцев остался пепел. Открыла. — Привет, — на ее взгляд слишком весело и дружелюбно произнес, стоящий на пороге, Жан. Она опешила, будто получила пощечину. Армин… Она же просила никому не говорить. Особенно Жану. Микаса нахмурилась, опустив потемневший взгляд, и ей было все равно, как это выглядело со стороны. Она попросила всего лишь три года. Неужели так сложно оставить ее в покое? — Я приехал с повозкой, — сказал он, как бы отвечая на напряженное молчание. — Мне никто не говорил. Просто совсем не трудно догадаться, кому отправляется полный офицерский двойной паек на месяц. Я работаю с бумагами. Он прочистил горло, пытаясь разрядить напряженное молчание. Микаса взглянула на него чуть расслабленнее, значит Армин не при чем. Однако, легче от этого становилось едва ли. Жан здесь и ее рука слишком сильно сжимает ручку двери. — Ты хочешь увидеть капитана? — спросила она безучастно. — Конечно, — сказал он, но пристальное его внимание обращено лишь к ней. — Он спит, — отрезала Микаса. — Ты очень поможешь, если разгрузишь телегу. С тобой работа у него пойдет быстрее. Микаса кивнула на мужика извозчика, что таскал мешки. Она и сама могла снять припасы, но ей до последнего не хотелось пускать Жана в дом. Он был ее товарищем, вероятно, хорошим другом, но этого не достаточно, чтобы стать частью ее жизни. Совсем не достаточно, чтобы войти в ее дом. Ей стало легче, когда отпустив призраков, она поняла, что никому ничем не обязана. Она хотела быть серой и закрытой. И больше не видела в этом ничего дурного. С ней все было «так». Она чертила границы, и следила за тем, чтобы их соблюдали. Жан нехотя развернулся, она прочитала в его движениях разочарование. Микаса закрыла дверь и вернулась на кровать. — Леви, я отвезу тебя в дальнюю комнату. Можно? — спросила она неровным голосом. Он кивнул и Микаса перестала нервно растирать ткань простыни большим и указательным пальцами, помогла ему пересесть в коляску. — Если он увидит тебя, то скажет Армину. Он заберет тебя. Я не хочу, Леви, — сказала Микаса. Он не знал, увлажнились ли ее глаза, но голос — плакал. — Я не отдам тебя. Я не хочу, чтобы ты умер в госпитале. Леви молчал, рассеянно вглядываясь во тьму. Он все время задавал себе вопрос — если он больше ничего не видит, то существует ли мир? Существует ли что-то кроме тьмы и голосов? Возможно, это всего лишь сон, но ее руки, тронувшие его за плечи говорили, что это хороший сон. — Все хорошо, Микаса. Призраков больше нет. Она всхлипнула и отняла одну руку от ручки коляски, вытирая лицо. — Не отдам. Никогда. Никогда. Никогда, — повторяла она остервенелым, напряженным шепотом. Она развела огонь, в маленькой камине, уходящем кладкой из разномастных камней в потолок, должно быть, его поставили сюда для крайних случаев, когда общая печь уже не могла отопить этой части дома. А, может быть, здесь жил кто-то другой, кто-то отдельный, кому не было дороги к остальным. Микаса накрыла Леви шерстяным одеялом. — Прости меня, — сказала она, наклоняясь к нему. — Я ненадолго. Леви неловко поднял руку и коснулся ее лица. — Все хорошо. Поступай, как считаешь нужным. Я приму любое твое решение. Пальцы его стали мокрыми, он стер слезы с ее щеки. Чувствовал, как она кивает. А потом слышал, как уходит, тихо и осторожно прикрывая дверь. Карман все еще неприятно, с немым и настырным вызовом оттягивал пузырек лауданума. Микаса сходила в дровяник, поймала на себе взгляд, но будто не заметила. Указала отнести мешки из-под навеса в дом. Сама разожгла печь, которая плевалась дымом от полусырых дров и трещинах в груди. Поставила чайник и кастрюлю на чугунные конфорки и тазик с водой на край. Мазнула взглядом по стене и остановилась в секундном раздумий на том месте, где все еще жило пятно. Потом на пол, в жилы досок пропитала кровь. Кровь и отчаянье. Микаса взяла круглый ветхие тряпки, которые прихватила из дальней комнаты и бросила на бурые доски. Призраки ушли. Оставленные ими следы не имели смысла. Жан гонял холодный воздух, перетаскивая мешки, куда она указывала. Извозчик уже давно уехал. Небо хмурилось, нависало над ними плотными тучами. — Все, — выдохнул Жан, лоб его блестел от крупных капель пота. Он отер лицо платком и сел. Взглянул на Микасу обычным чувством, которое она бы предпочла никогда не замечать. Микаса кивнула ему нехотя, вытаскивая из тряпичного мешка, переданного Армином, немного кускового сахара и чая. Спрятала это в шкафчике комода и вышла на улицу, собрать увядшего чабреца. Комнату наполнил приятный аромат, когда Микаса оставила чай отвар запариваться под крышкой и теплым полотенцем. — Где же капитан? — спросил Жан, осматривая ветхое, бедное и скорбное жилище. — Он отдыхает в другой комнате, — сказала Микаса. — С ним все хорошо. Жан кивнул и еще раз осмотрелся, увлеченный собственными мыслями. — Потихоньку Сина отстраивается, — сказал он с читаемым намеком, игра голосом давалась ему мастерски, Жан повзрослел, но только частично, одна из его крупиц все еще являла собой ребенка: капризного, привыкшего брать самые вкусные печенья из коробки со сладостями. — Я подсуетился и Армин уже выделил мне дом в самом престижном квартале и с самым красивым видом. Совсем скоро, по утрам там будут ездить кареты. Высокие часы будут отбивать время приятно и глубоко, а недалеко будет отстроен великолепный храм, тот самый собор. Я думаю по выходным, сидя на балконе, там можно будет слушать пение под бокал дорогого вина. Он смотрел на нее, ожидая одобрения, но Микаса только безучастно разливала по кружкам травяной чай. Отставив чайник отозвалась серо и лаконично: — Предпочитаю уксус. Жан усмехнулся, будто счел это хорошей шуткой. Но лицо его выдало очередную порцию разочарования, то ли в Микасе, то ли в том, что не смог описать все перспективы этой, без сомнения, прекрасной жизни, о которой уж точно мечтает каждый здравомыслящий человек. Она взяла кружку и поставила перед ним. Сама за стол не села, осталась стоять у кухонного угла. — За этот месяц многое изменилось, — сказал Жан, пытаясь растопить оледеневшую тишину. — Теперь там везде строительные леса — восстанавливают дома, заливают и мостят дороги. Обломки убрали почти везде. Там чувствуется жизнь. Мир продолжает жить, убирает руины и строит будущее. Микаса неопределенно кивнула. К Жану она относилась хорошо, но всему есть предел, особенно ее терпению, когда в своих бестолковых попытках он стремился вторгнуться в ее жизнь. Очень нагло и бесцеремонно вторгнуться. Может, ее подводила память или временами путались мысли, но она не была дурой. Эти намеки откровенно злили. Она чувствовала себя напряженной струной, дерни — лопнет. — Госпиталь тоже стал лучше. Туда собрали врачей не только из Сины, но и уцелевших из Розы, и Марии. Здание разрослось, теперь это полноценный реабилитационный центр, о каких мы слышали в Марли. Многие монахини Стен теперь служат сестрами милосердия, заботливых рук хватит на всех. Они хорошо управляются с пострадавшими офицерами. Теперь там лучше, чем прежде, а уж когда наступит весна, то будет сказка — расцветет сад, ухоженный, с лавочками и фонтан починят. По спине пробежал неприятный холод, она замерла, коснувшись губами края кружки. — Я хотел сказать, что капитану определенно было бы лучше… Кружка ударилась о стол. Кипяток выплеснулся на сжатую до белых костяшек руку. Микаса посмотрела на Жана страшным, почти диким, взглядом, выкрикнула: — Нет! Жан вздрогнул, поднялся. — Микаса, я не… — попытался он найти слова, но только больше смешался, занемел. — Ничего не хочу слышать! — Микаса зажмурилась, потом зыркнула на него грозно, полная угрозы, не замечая покрасневшей ошпаренной в кипятке руки. — Уйди, Жан. Уйди! Он замер, в лице его промелькнуло замешательство и нерешительность. — Я просто хотел помочь, — сказал он тихо, оправдываясь. — Пошел вон! Она ударила его словом, будто хлестким кнутом. Жан пошатнулся и непроизвольно отшагнул. — Микаса… Теперь она ударила по столу, тарелки и кружки заходили по нему трясущейся походной. Жан, взялся за ручку двери, спешно и подавлено пролепетал извинения и ушел. Микаса тяжело дышала. Опустилась на стул, взялась за голову будто тщетно стараясь соединить две расколотые половины в целое. Почему они не могут оставить ее в покое. Почему всем от нее что-то нужно. Почему? Почему… Почему! «Почему?» Эта мысль билась о мутные стекла невидящие и черные, трепетала слепым мотыльком в обуявшей его темноте. Оставшись в одиночестве сейчас, среди неизвестности и многолетней сырой пыли, Леви столкнулся с правдой. Ведь он стал абсолютно бесполезен. Переломанный и слепой. Он крутил пальцами холодное стекло склянки с лауданумом и в задумчивости кусал сухие губы. Леви тонул в черноте, захлебывался, не понимал, утонет или нет? Жив или нет? Быть может, все эти звуки просто отголоски его уставшего сознания, обман. Но все другое… звуки, запахи, осязание? Обострившиеся и совсем другие, не те, с которыми он знался всю жизнь. Он сжал «лекарство» и поднял голову, вслушиваясь в доходивший сквозь черную муть воды голос. Живой, веселый, полный надежд и гордости. Жан. Леви думал. Очевидно, что Жан приехал не к нему. Целью была Микаса. Трудно было не знать о его чувствах, которые, впрочем, и не держались в секрете. Он был странно живой. Инородный. Другой. Хороший парень. А Микаса цеплялась за Леви. С грустью он подумал, не является ли сам для нее таким же шарфом. Не портит ли она свою жизнь очередной привязанностью? Кашель дал о себе знать и Леви закрыл рот рукой, не успев добраться до платка. Почувствовал теплую кровь, струящуюся сквозь обрубки пальцев, увидел темно-бурые сгустки. Леви вспомнил. Он не доживет до весны. Так глупо. Он сжигал мосты, прогонял призраков, когда сам уже почти им стал. В груди больно свербело от застывшего в вечной немоте крика и гниения, болезни, грызущей и извивающейся в легких крысы. Глупо. Здесь Жан, он сможет увезти Микасу, позаботиться. Или… нет? Капризный мальчишка, не уважающий собственную мать. Избалованный ребенок. Но ведь хороший солдат, исполнительный и самоотверженный. Но какой он человек? Не солдат — обычный человек. Леви невесело усмехнулся. Не важно. Ничего не важно. Армин не оставит Микасу одну. Он гениальный малый, помимо того невероятно чуткий к чужой душе. Главное увезти ее прямо сейчас, пока она вновь не погубила себя в одержимости и отчаяньи. Леви нашел в кармане кресла свою тетрадь. Раскрыл на середине. Прошелся пальцами по исписанным листам, считывая едва различимый рельеф неровных букв. Он помнил, что было написано на них. Помнил каждую страницу, строчку, слово. Потому что он перенес на бумагу то, что всегда было с ним, его скорбь, сомнения и страшная правда, начавшаяся со слов: «Я знаю. Микаса сходит с ума.» И запечатлевшаяся многократным написанием мысль, сомнение, тревога: «не делаю ли я хуже?» На одной из страниц, во впадине между листами уже высохла камнеломка и аквилегия. Цветы, которые принес мальчишка. Цветы, ставшие символом надежды и беспокойно пугливой мечты. Он растер шуршащий под пальцами маленький лепесток и вдохнул тонкий аромат ускользающего прошлого. Леви знал, жизнь его будет угасать. Возможно, медленно, но ведь от этого только хуже. Не терпящий послаблений и жалости, он никогда не просил помощи. Микаса помогла ему, потому что хотела. Потому что решила так сама. Но она не принимала правду. А он не хотел быть новой петлей на шее, каждый день все сильнее стягивая узел. Если Леви умрет у нее на руках, если некому будет остановить ее от глупых действий? Что с ней случится? Она просто утонет. Эти мысли не давали покоя, накручиваясь пряжей на бесконечный моток нервными и корявыми руками старухи. Ответственность за ее жизнь, которая в один из немногих счастливых дней легла на его плечи теплым одеялом, за жизнь, поломанную и печальную, полную бесконечной любви и самоотречения, которые выплескивались на самых близких для нее людей. Людей немногих, лишь тех, кого она сама решила к себе подпустить. Леви любил ее, очень сильно любил. И то, что он заботился о ней в те нелегкие дни, сейчас согревало озябшие руки. Но все изменилось, теперь ему самому нужна забота, а пить ее самоотречение он не желал, это было бы подло. Он хотел, чтобы она была свободна, здорова, счастлива. Он хотел того же, чего хотел и Эрен. Да, мальчишка знал ее лучше. Намного лучше. Леви выдохнул, невесело усмехнулся. Почувствовал чужое присутствие. Призрака, который был чем-то странным, не от мира сего. Призрака, которого не прогонишь пеплом, потому что он сам решает, когда уходить и приходить. Даже призраком его называть неправильно. Призраки — это люди, желания, страхи. А ему открыто то, что роднит с облаками и ветром. Леви слышал как потрескивают поленья в маленьком камине. Он взял тетрадь, вытер кровь кашля о листы и кинул ее наугад. Жар стал больше. Он был уверен, что сухой пергамент занялся ярко. До весны он не доживет, так что он выиграет бессмысленным выжиданием? В промежутке между каркасом кресла он выудил револьвер, который поселилась там после прихода незваных гостей. Так. На всякий случай. И видно случай этот уже наступил. Совсем скоро и не так, как Леви мог представить. Щелчок взведенного курка эхом пустоты приобрёл масштабы грома. Левая рука непослушна, правой — привычнее, но выбора нет. Если выстрелить сейчас, то Жан придет на грохот, увидеть и поймет, что делать — не дурак. Вот только Микаса последует за ним. Лишь бы не вошла первой. Он почувствовал, как холодное дуло коснулось виска, оно беспокойно дрожало, потому что дрожала его рука. Не от страха, нет. От сомнения. Если бы он точно знал, что Жан сообразит быстрее Микасы и не пустит ее, сможет остановить, то решение далось бы проще. Если бы он смог прогнать червя, точившего его рассудок вполне резонным и постоянно преследующем вопросом: «а не сделаю ли я только хуже?» Палец обнимал спусковой крючок. Так просто нажать и закончить сомнения, прервать все мысли, оставить все на откуп случая, не думать, не думать, не думать. Ведь миру будет только лучше без него: немощного и медленно издыхающего калеки. А главное — Микасе будет лучше. Она станет свободной, подарит свое тепло тем, кто этого по настоящему заслуживает, а не растратит все на того, кто просыпает подаренное на землю сквозь неполные пальцы. Да, так лучше. Так лучше. Лучше? Он дрогнул. Громкий звук хлопка прошелся волной, сотрясая дом. Револьвер выпал из ослабшей руки на холодный досчатый пол. Все кончено. Так просто и сложно, но кончено. Леви вытер испарину, его все еще потряхивало. Этот ответ предназначался ему: неожиданный и громкий. «Ты спросил чего хочу я?» Он отчетливо услышал голос Микасы, сердитый и упрямы. «Ты, чертов карлик, спросил чего хочу я? Почему ты решил все сам?» Леви даже растеряно и нервно улыбнулся этим выдуманным словам, без сомнения выглядя нелепо и виновато. Поток мыслей выбило одним единственным и самым громким вопросом: «Почему ты решил, что мне так будет лучше?» Теперь он осознал всю тяжесть собственного эгоизма. Как просто было бы обрезать нить сейчас, и как сложно сплетать ее в узор, прясть ее из грубого неподатливого волокна. Почему он может вот так просто все закончить? Почему? Эта мысль разозлила. Так просто выстрелить и вышибить себе мозги. Он волен обрывать, но волен ли он связывать? В этом сраном мире должен быть какой-то худо-бедно вменяемый баланс! Он закрыл лицо руками и засмеялся. Надрывно, со слезами и внезапной необъяснимой легкостью осознания. Вокруг темно, но внутри его головы кто-то включил свет. Вот оно. Вот, чего добивался от него старик! Мертвец, мертвец. Да, он мертвец. Потому что сам так решил. Леви не верил, что его жизнь не закончилась там, на больничной кровати в ветхой и холодной палате. Он до сих пор лежал на ней, до сих пор смотрел на безрадостную картину, где корявыми ветвями голое, высохшее дерево тянулось к равнодушному небу. Все еще там, хоть уже давно здесь. До весны, до весны… Рамки. Сроки. Поставленные, назначенные. Пророк. Сам очертил срок и сам делает все, чтобы в них обязательно уложится. Исполняет пророчество. Всеми мыслями, чувствами он желал конца, скрывая желание от самого себя за страхом неминуемого его наступления. Переломанный, во тьме. Он был во тьме, но тьма никак не связана с наступившей слепотой. Тьма всегда была внутри, она дурманила его мысли. Слишком легко прервать свою и так сломанную жизнь, прикрываясь отговоркой, что это для блага, и так трудно починить себя, чтобы жить ради этого самого блага. Как просто и как мудрено. Вот он ответ. Леви засмеялся. А ведь он еще и кричал на старика. Не понял, не захотел понимать, когда погладили против шерсти. Дурак. Какой же дурак… Преодолевать себя, шагать сквозь боль, чтобы прийти на собственную могилу. Леви наклонился, ища на полу револьвер. Руки дрожали от накатывающего, истеричного смеха. Он ослеп, но видел удивительно отчетливо. Сухой кашель напополам с детским восторгом разрывал его грудь, сотрясал тело то ли смехом, то ли лихорадочной дрожью, а вернее всего смесью того и другого. Он боролся. Всю жизнь боролся. Когда врагов не стало, то стал бороться с самим собой. Какая чушь. Это настолько абсурдно, что хотелось выть от смеха, захлебнутся, упасть в припадке и биться головой, чтобы только унять этот приступ тошнотворного веселья. Леви прикрыл рот ладонью, не позволяя предательскому смеху открыть его не свершившееся преступление. Убрал револьвер на место, ссыпав пули в карман. Выдохнул, судорожно и долго. Обессиленный, он задумчиво разглядывал темноту. В груди все еще скребло. Он моргнул, растер зудящие веки, убрал пальцами выступившие на глаза слезы смеха. Сложил руки на груди и прочел проступивший серыми нитями закономерный вопрос: «Возможно, теперь и правда настало время… жить?» Микаса не заметила, как уснула, уткнувшись в сложенные на столе руки. Глаза ее болели. В ушах звенело тысячью маленьких навязчивых колокольчиков, которые хотелось скинуть на пол и разбить, раздавить, пройтись по ним в веселом танце и вымести вон. Она поднялась, покачнулась, удержалась, уперевшись руками в стол. Поняв неладное, обернулась. Леви был здесь. Он налил в кружку воды из чайника, меряя наполненность пальцем. Микаса осела на стул, едва не упав. Отчего-то по щекам ее потекли слезы, слились на подбородке и сорвались одной крупной каплей. Она не могла вымолвить ни слова, только беззвучно открывала рот, слабо тянула к нему руки и возвращала на место. Верно, все случившееся утром дурной сон. Именно поэтому ее глаза так жестоко и сильно болят, а в висках пульсирует штормовое море. Поэтому все путается, а язык не хочет слушаться. Микаса просто долго спала и видела пугающе реалистичный сон, леденящий одной только мыслью, что кто-то может отобрать ее спокойствие, счастье, выстроенный с таким трудом мир. Мир на пепле, из пепла, невесомый, солоноватый. Мир, в котором у нее наконец-то есть дом. Мир, из которого она не хочет уходить. Никогда. Никогда. Никогда. Через время дверь открылась, без стука, дом сам открыл ей дверь, впустил очередную непрошенную тень. Гостья высокая и худая женщина, со строгими, угловатыми чертами лица и тяжелым, безразличным взглядом. Забранные в пучок темные волосы совсем не тронутые сединой, хотя ей на вид не меньше пятидесяти лет. Она огляделась и остановила внимание на Микасе, лицо которой все еще блестело от невысохших слез. Женщина прошла внутрь, закрыв за собой дверь, невозмутимо произнесла: — Это вам здесь нужна помощь? Оказав довольно посредственное гостеприимство, Микаса узнала, что женщина эта не совсем «незваная». Анка просила помочь им с хозяйством Молочницу, но та захворала и перепоручила задание ей. — Я Миссис… — слова застыли и погасли в последующем молчании. Она повторила ровно и без намека на продолжение, — Миссис. Она села за стол, одарила Леви изучающим бесстрастным взглядом, в котором невозможно было прочитать ничего кроме безразличия скрытого за глубокой, темно серой пеленой абсолютно нечитаемого выражения. Смерила Микасу таким же безразличием и неожиданно ее губы изогнула едва заметная усмешка на один уголок рта. — Дед и внучка, да? — тонкие брови ее сделали волну. Полуусмешка-полуулыбка красила ее лицо лукавой догадливостью. От этой серой, размеренно безразличной, туманности веяло остроумием и немногословностью. Микаса поняла — они вполне могут поладить. И высшей степенью признания был заваренный из жестяной банки настоящий чай. Микаса не стала отказываться от предложенной помощи. Миссис занялась кухней, а у нее освободилось время на дрова и стирку старых простыней, некоторые из которых оказались довольно годными. К вечеру показалось солнце, чтобы снова исчезнуть, спрятавшись за горизонт. Микаса уже растянула веревки во дворе и развесила белье, несмотря на риск дождя. Если он и прольется, то так даже лучше — ополоснёт простыни, главное, чтобы не разорвалась старая пенька. Она все время поглядывала в целое окно, и в сгущающихся сумерках все яснее проступал образ Леви. Он разговаривал с Миссис. Интересно, о чем? Впрочем, нет, совершенно не интересно. Микаса улыбнулась сама себе и этой правде, в которой больше не боялась признаться. Ей совершенно не интересны чужие разговоры, но так прекрасно знать, что Леви не отказывается говорить. С мокрым покрывалом в руках она застыла, наблюдая, как кровит заходящее солнце. Руки ее совершенно замерзли — природа дышала наступающими холодами, а внутри было так жарко, так… хорошо. Она задыхалась, ей хотелось вдохнуть весь воздух мира, такой приятно индевелый, колючий и недружелюбный. Микаса кинула покрывало на землю, так и не донеся до веревки. Сбросила ботинки и прошла босиком, пряча пальцы в сухой прело-черной траве. Ветер распустил ее отросшие волосы, нить, которой она скрепила их скользнула и упала в темноту. Она пробежалась по двору, под ногами хрустело. Упав на колени, Микаса провела рукой и нашла белые крупные фасолины, которые освободили из жестких коробочек ее шаги. Она собрала горсть, спрятала в подол платья. Большие ножницы, спрятанные за пояс, которыми она подрезала веревки, теперь освобождали ее волосы. Микаса отрезала их — абы как, не заботясь о ровности и красоте. Как ребенок, в руки которого первый раз попали ножницы, а неугодная прядь так кстати падала на лицо. Отрезав локон, она выпускала волосы из рук и их подхватывал сильными руками ветер, относя в черноту. Она смеялась, счастливая и свободная. Просто жила. В этом был смысл. Наконец-то был смысл. В ней самой. Во всем мире. Таком необъятном и прекрасном. Разрушенном, тождественном. Без разрушения не будет нового, не будет созидания. Не будет самой жизни. В темноте, обуявшей ее со всех сторон, она чувствовала. Звезды светили ей, но Микаса закрыла глаза, прислушиваясь. Полнота приходит в отсутствии. Холодный метал ножниц, перестук фасоли под ее пальцами, ветер, донесший чьи-то слова благодарностей и проклятий. И смех. Так прекрасно. Она раскачивалась, зачарованная музыкой ветряной ночи. Хлопали простыни, которые она не закрепила, потому что не нашла прищепок, и теперь, вероятно, к утру не досчитается половины. Ну и пусть. Так хорошо в этой тьме полной жизни. Микаса запела колыбельную. Она была в странном забытье и слова сами произносили себя. Они пели Микасу, а не она их. Может быть, это была колыбельная, которую пела ей мама, может, колыбельная, которую она слышала в палаточном городке, а, может, эта колыбельная вовсе не имела слов и смысла, просто набор бессвязных звуков. Но ветер подхватывал песню, унося далеко, и ноты ломали свои хвостики, превращаясь из половинок в целое. Не скованные одной нитью они рассыпались, как бисер на оборванном браслете. Вероятно, кто-нибудь соберет их, чтобы вновь нанизать, собирая в чудесное украшение. Сделает из них ожерелье, сережки, кольцо, пришьет к платью, украсит рукава. Это не имело значения, она распарывала свою нить, чтобы поделиться бисером, а что будет дальше не так уж и важно. Разрушение — неизбежность и благословение. Разрушение созидание, прочитанное наоборот. Микаса запрокинула голову и распахнула глаза. Она увидела свой бисер, ласковой рукой пришитый к черному полотну небосвода. Она появилась из темноты, с криво обрезанными волосами, в которых застряли сухие соцветия, босая, в одной руке держа ботинки, а в другой скручивая подол, что бы не выпала фасоль. Миссис взглянула на нее мельком, доставая из печи маленький кружок румяного хлеба. Лицо ее было таким же безразличным, но как будто глаза улыбнулись искрами керосиновой лампы. Леви вглядывался, пытался рассмотреть, увидеть ее, укутанную в бесконечную ночь, словно еще можно скинуть этот покров. Микаса высыпала фасоль на стол и подошла к нему. Взяла его руки и коснулась ими своего лица. — Взгляни на меня, Леви, я так прекрасна, — сказала она, пришедшая с холода, но горящая внутри. — Смотри на меня, я знаю, ты видишь. Он едва прикасался, находя линии, осматривая волосы. Леви улыбнулся ей. — Ты и правда очень красива. Микаса засмеялась, потом провела его пальцами по своих губам. — Это моя улыбка, Леви. Ее видишь только ты. Как и мой смех. Когда они остались одни, Микаса подготовила ванну. После купания закрыла печную задвижку и рухнула в постель. Повернулась к Леви, вглядываясь во тьму так сильно, что заболела голова. Она взяла его руку в свою. Тепло. Пепел все еще лежал на простынях, пачкая волосы и щеку. Когда-нибудь бисером прошьют переплет. Когда-нибудь.