Раненые птицы

Тучи хмурились и нависали. Микаса сняла с веревок еще чуть влажные простыни, развесила их кое-как в доме — конечно, не во всю длину — и села на кровать. Леви уже поднялся. Он спустил ноги с края и водил рукой, ища кресло. Микаса только смотрела. Нашел, взялся за подлокотник. Привлек его к себе, осмотрел руками спинку сидения, примерился к расстоянию. Микаса только потянулась к нему, но замерла. Нет, пусть сам. Таким она не видела его давно. Таким живым. Микаса водила его по комнате, он касался комода, выдвижных шкафчиков, безошибочно узнал тот, который починил. Стол, лампа, стулья, табурет, чайник, чашки. Он омыл руки, налил в чайник воды и поставил на чугунную плиту, та недовольно зашипела, но приняла подношение, успокоилась. Леви вспомнил несколько кадетских упражнений, но ноги быстро подвели, отозвавшись страшной болью. Он только сжал зубы и молча продолжал, наперекор этой злобной усмешке. Но когда пот начал стекать с алебастрово бледного лица градом, Микаса остановила его сама, взволнованная, решительная. Леви тяжело дышал, но отчего-то улыбался. За последнее время его улыбка стала другой, он к ней привык. Она стала совсем немного уверенней. Дверь приоткрылась. Микаса обернулась на прошмыгнувший сквозь щель сквозняк. Она думала увидеть Миссис, но едва просунув голову в щель, стоял Вьюрок. Лицо его светлое и конопатое горело воодушевлением. — Старик сказал, что согласен помочь! Леви думал — ослышался. Но Микаса подтвердила сказанное, послужив эхом. Они странно отозвались в нем, смесью и неразберихой. Первая же мысль: «Зачем? Мне не нужна помощь». — Я жду снаружи, — сказал мальчишка и захлопнул дверь. Дрожь прошла от балок к крыше — дом встрепенулся проснувшейся птицей. Нить сквозняка оборвалась и вновь стало теплеть. Леви безошибочно взглянул на Микасу, пусть зрением не глаз, но чувств. — Мне нужны костыли. Микаса достала его теплые вещи, а последним дала законченный совсем недавно шарф. Обычный, простой, связанный из распущенного на нити свитера. — Я его довязала, — сказала она. Леви потрогал ткань и улыбнулся, так, с иронией. — Это просто шарф, чтобы не простудился, — сказал она, понимая его непрозвучавший смех. — Да, просто шарф. — И если будет по другому, то сожги его в печи. — Именно. Пока он одевался: неторопливо, вдумчиво, она выбежала в холод, к мальчишке. — Я теплая, — сказала Микаса, не поднимая глаз. Молчание. — Научи меня, — обратилась она к Вьюрку, терзаемая сомнениями: «Что, если помощи старика будет не достаточно?». — В этом нет секрета, — пожал плечами мальчишка. Лицо его серо, равнодушно, совсем переменился. — Просто нужно передать любовь. Берешь любой отвар, воду и говоришь. — Что говорить? — Неважно, только сердцем говори. Она замолчала. — Не получится у тебя ничего, — добавил мальчишка. — Можешь даже не пробовать. Микаса не чувствовала в его словах ничего злого или обидного. Только усталость. Странная усталость, совсем не детская. Нитями вышитая под глазами, вплетенная в слова. Она покачала головой, смирившись уже давно, и направилась обратно в дом. На улицу Леви вышел сам, Микаса только открыла дверь. Все время держала руку на плече, чтобы помочь, если необходимо. Но такой необходимости не случилось. На крыльце сидел Вьюрок, он уже успел собрать фасолины и считал их, перекладывая пересчитанные в одну из кучек. Когда они показались, он поднялся. — Микаса, — позвал Леви. — Да? — Я должен идти один. Она усмирила тревогу и медленно убрала руку с его плеча, чувствуя как холод наполняет пустую ладонь. — Я понимаю, — сказала она с беспокойной, но смирившейся улыбкой. — Птицы сегодня зовут с собой. Леви медленно переступал, ощупывая каждый сантиметр, преодолел одну ступень, потом вторую, опасно накренился, но выдержал и испытание третьей. Началась дорога. Вьюрок шел немного впереди. Мальчишка смотрел на Леви с восторгом и веселой улыбкой. Микаса же неосознанно приложила руки к груди, и как только они скрылись за оградой, зашла в дом. Сорвался холодный дождь. Печь говорила с ней, завывая ветром в трубе, срываясь на хлопки отсыревших в дровянике поленьев. Микаса опустилась на доски, подложив подушку и следила за языками пламени, улавливая танец в трещинах по кромке, где обитая металлом глина и кирпич разрушились от времени и рассыпались внутрь, она только недавно вынимала золу с вкраплениями треснувших осколков. Через щели выходило тепло, можно было подставить руку и становилось горячо — живой, трепетный огонь дышал и говорил, превращал обычные дрова в рубины. Она взяла уголь, темный, холодный, выпавший из поддувала давным-давно. Начертила линию на серой металлической стенке, потом другую, из-под ее руки родились узоры цветов, лозы, листьев, соцветий, колосьев с мохнатыми пыльниками. Пальцы испачкались в черный, на ладони мазнуло серым. Теперь здесь жили цветы. Нарисованные, они поддерживали крышу гибкими плетьми, скользили, стремительно разрастаясь, заполняя пустоту, стягивая трещины беленых стен, когда никто не смотрел. О ноги ее терлась Солнце, громко мурча и впивая непослушные когти в босые ступни. Закончив, Микаса села на подушку, притянула кошку к себе и гладила мягкую шерстку, от ее пальцев тянулись серые полосы, но кошка только сильнее льнула, тыкаясь носом в перепачканную углем руку. Устроилась на коленях теплым клубком и Микаса с удивлением отметила появившуюся в кошке тяжесть. Она росла, справлялась с невзгодами изначально неуклюжего, искалеченного и тщедушного тела. Набирала жизнь и горела изнутри теплом, жарким, согревающим. Микаса, чтобы не нарушать кошачьего сна, только развернулась аккуратно и мягко, вынула из комода разные тряпки, одежду, нити, большие швейные ножницы, запрятанные под простыню. Она резала одежду без сожаления, ведь это был идеальный цвет для основы, а все другое можно было сшить из оставшегося в доме бесхозного тряпья, лоскутов. Волосы сделать из нитей, глаза нарисовать углем точками, набить хлопком, если по весне найдутся пригодные коробочки, или на следующий год вырастут новые, но скорее она не будет ждать и возьмет солому — только хорошо размять. Стук прервал ее размышления, игла дрогнула в пальцах, скользнула по коже. Микаса не стала ждать, когда выступит кровь — прижала ненужный тканевый лоскут. Кошка, раздосадованная тем, что ее разбудили, спрыгнула с колен и села, вперив в Микасу умные и внимательные глаза. Стук опять: нерешительный, почти тихий. Она произнесла: «войдите», убирая с плиты железную конфорку, чтобы огонь лизал дно поставленного согреваться чайника. Обернулась и не сдержала улыбки. Слишком приветливой, невольной, забытой. — Эй, я не помешал? — спросил Конни, в неловком смущении дергая лацкан военного плаща. — Нет, — просто отозвалась Микаса, жестом приглашая его сесть. Конни кивнул, снял обувь и сделал несколько шагов к столу, но так и не сел, застыл. На лице его появилась широкая, привычная улыбка. Он раскинул руки, приглашая в крепкие, теплые, дружеские объятья. Она подошла, обняла его, чувствуя запах прохладного дождя. Просто, не претендуя ни на что, с грубой непосредственностью и добродушием, Конни сжал ее, отдавая свою чистую, незамутненную любовь, цветущую, прекрасную. Так он обнимал всех не делая различий. Микаса помнила, как он обнимал Сашу. Она же ответила на объятья слабо, но ответила и совсем незаметный след, не до конца стершегося с пальцев угля, остался на темно-зеленой плотной ткани. Как и порывисто было объятье, так стремительно он выпустил ее, теперь опустившись за стол. Взбодрившийся, такой по-родному обычный, веселый парень. Она помнила его совсем низким и как будто бы абсолютным ребенком. Восприятие не изменилось, только он отчего-то стал выше и плотнее, возможно, это все вина формы и обманчивого времени. — Я переживал, что ты не захочешь принимать гостей, — сказал он с виноватой улыбкой. — И ты был прав, — просто отозвалась Микаса с легкой усмешкой. Конни состроил мину. — Но мне ты даже рада! — Ты не гость, — пожала она плечами и отставила на край закипевший чайник, взяла кочергу, возвратила конфорку на место. — Ты друг. Конни проглотил слова и взгляд его потеплел, черты совсем разгладились, остатки настороженного напряжения отступили. — Но Армин сказал… — Да, мне нужно время, но раз ты здесь, то выбора уже нет? Он хохотнул, она поставила перед ним чашку, большую, металлическую, походную, из которой обычно пил Леви. — На самом деле, я не хотел тебя тревожить, — начал Конни, растеряв прежнюю беззаботность, — но Жан вернулся такой разбитый, что я не мог отказать. Он попросил меня передать извинения. Сказал, что ты не хочешь его видеть. Сморозил чушь, да? — Вроде того, — согласилась Микаса, не желая вспоминать тот разговор. Конни кивнул и сбросил зажатость движением широких плеч. — Я бы очень хотел увидеть капитана, — произнес он тихо, потупив взгляд. — Но если он спит… — Нет, — сказала Микаса, — он не спит. Он… не дома. Конни вскинул на нее удивленные глаза. — Но где же он? Капитан чувствует себя лучше? — тревога вперемешку с надеждой. Она ответила кивком и легкой ободряющей полуулыбкой. Конни выдохнул, медленно и легко. Микаса видела, как заблестели его светло карие, почти янтарные, искрящиеся глаза. — Конни, — произнесла Микаса, неслышно постукивая пальцем о край керамической чашки, — ты не виноват. Он справится. Я позабочусь о нем, а твой долг заботиться о матери. — Но я… — Скажи мне лучше, откуда ты здесь? Жан не упоминал про тебя, — прервала его Микаса. — Я увязался за ним, веселый он был слишком, счастливый даже, я сразу подумал, что адрес твой узнал. А я так, следом, ведь где ты, там и капитан. Жан выпросил поручение в «стенах» Марии, а там уже нашел тех, кто выписывают и отсылают продовольствие. Я то знаю зачем ему с тобой видеться, поэтому мешаться не стал, а теперь уже выхода нет — раз он такой балбес. Смешно это даже, обычно то балбес — я. — Передай ему, чтобы больше не приходил, — сказала Микаса бесстрастно. — Я не держу ни зла, ни обиды, просто… сейчас я не хочу его видеть. Конни закивал и понурил голову — Микаса знала, что он хочет сохранить связь 104 корпуса, а она так безжалостно распарывает эту нить. Но по другому нельзя. Пока он не увлечётся кем-то другим, она не хотела видеть его намеренье, его желание, его глупость. — Как твоя матушка? — спросила Микаса, вырывая его из мыслей. — Замечательно, — ответил Конни не сдержав радости. — Она почти совсем оклемалась, только вот не слушает все, режим постельный нарушает. Я ей говорю — не трудись, приду — все сделаю, а она пока меня нет все переделать спешит. Сладу нет. Микаса захохотала в руку. — Это же прекрасно! Спустя несколько глотков чая Конни спросил. — Можно я капитана дождусь? Очень увидеть его хочу. Микаса ответила ему мягкостью взгляда. — Тогда может дрова поколоть, наносить? Я то знаю, как эти мелкие гаденыши быстро разбегаются. — Можно, — рассудила она. — Только осторожнее, у нашего колуна навершие слетает. — Понял, командир, — рассмеялся он. — Уютно тут у вас, тепло так… Печка красивая. А кору, кстати, сбиваете с поленьев? А то дымоход забьется смолой. — Точно, — произнесла она, — я совсем забыла. — Ну, ничего страшного, — сказал Конни, оглядывая печь, — если не дымит, то еще в порядке. Я могу приехать по весне, прочистить. — Будем ждать. Шли медленно, Леви не давал себе отдыха. А Вьюрок шел спиной, смотрел на него и улыбался лучистым взглядом, меряя в уме размах его шагов. Число. — Так это ты местный колдун, а не дед? — сказал Леви тяжело дыша от ходьбы. Мальчишка засмеялся. — Дед не колдун, он просто знает кое-что, а я — никто, — сказал он со смешком и очаровательной гордостью. — Никто? — переспросил Леви. — Никто, — подтвердил Вьюрок. — Когда у кого-то нет цели, то он чувствует себя потерянным и беспомощным. Он чувствует себя никем. Но если ты никто — то ты можешь стать кем угодно, ведь на тебе еще нет никакого клейма. — Прямо как с именами, — усмехнулся Леви. Вьюрок улыбнулся ему. — Но травы собирать тебя дед научил? — Не-а, — ответил он. — Травы и научили. Они говорят со мной. Я спрашиваю, какую нужно для такого-то человека. Они отвечают. Я с ними очень вежлив. От них многое зависит. Леви улыбнулся абсурдности его слов. — Значит, цветы говорят? Я, честно признаться, думал, что они не умеют. Со мной они ни разу не болтали. — Так ты тоже не со всеми говоришь, но это же не значит, что не умеешь. — Это даже имеет смысл, — хмыкнул Леви. Вьюрок рассмеялся. — Дед… он мудрый, — продолжил Вьюрок. — Знает что и как. Он такой старый, что, наверное, застал и само Переселение. А я совсем не знаю ничего, совсем-совсем. Ну, а еще он кормит меня медом. Последнее было довольно весомым доводом в пользу мудрости. Некоторое время шли молча, но Леви буквально чувствовал напряжение с которым мальчишка сдерживался, сохраняя тишину. — Говори уже, — улыбнулся Леви. — Вот ты, — сказал Вьюрок, — ты Самый Сильный Воин Человечества, — выговорил он скороговоркой с явным трудом. — Леви Аккерман, который жил в подземном городе. Бандит, поступивший на службу к Эрвину Смиту… Он говорил это так просто и легко, будто читал с бумажки. — Откуда ты… — Леви осекся. — Это просто слова, — ответил Вьюрок. — Просто клеймо. Ты ведь всегда хотел избавиться от клейма, которое весело на тебе все это время грузом тяжелее наковальни. Ты хотел быть кем-то другим. Хотел, чтобы путь твой был другим и исход был другим. Но это просто результат твоей истории. Стерев свою историю ты становишься никем. И больше тебя не гнетет ноша навешанная другими как нечто, чем можно гордиться или чего нужно стыдиться. Они это делают, чтобы вписать тебя в свою историю, дать тебе удобную роль, загнать в рамки, подогнать под известные им понятия. Но не ради тебя. Ради себя. — Хорошо, — усмехнулся Леви. — И какое прозвище ты придумаешь мне? — Я? — удивился Вьюрок. — Я ничего не знаю. Назови себя сам. — Ворон? — спросил Леви. Эта единственная птица, которая пришла на ум. — Банально? — Сойдет. Вьюрок засмеялся, Леви почувствовал себя лучше. — Наваха не стер свое прошлое, — вспомнил Леви. Вьюрок покачал головой. — Не стер. Птицеловы не стерли свое прошлое. Они только забыли свои имена. Леви задумался. — Но если Птицы стерли свое прошлое, зачем защищают его? — Они защищают не свое прошлое, а прошлое тех вещей, людей, которые не захотели от него отказываться. Птицеловы ненавидят прошлое именно потому, что помнят его. И разрушают. Наше плохое прошлое взращивает в нас ненависть к настоящему, оно прорастает разрушением в будущем. Леви замолчал. Странно все это слышать от мальчишки, которому не было и десяти. — Где твой дом? Он вздохнул и ответил: — Мой дом нигде, поэтому везде. Весь мир — мой дом, поэтому я везде свой. Когда дождь усилился, они уже обивали порог. Леви сел на ступеньках, отдышался и постучал. — Опять ты? — неприветливый, пасмурный голос. — Я, — ответил Леви и ему захотелось рассмеяться. — Мертвец? — Живой. Дед впустил их и капли дождя на порог. Маленький домик, с развешенными сухими травами, привязанными к потолку, зажжёнными восковыми свечами, расставленными по углам. Большим шкафом, с полками полными всяких мешочков и глиняной посуды. Мазаная печка с одной комфоркой и мутные от пыли и пепла стекла, через которые едва-едва проникал и без того слабый свет пасмурного дня. Леви представил все это по шороху сухих листьев, сладковатому запаху воска, чувству тесноты и тому, как гудел огонь. Скрип половиц, перезвон колокольцев над окном, которые то и дело перебирал заглядывающий в трещины у рамы ветер. Вьюрок помог ему найти табуретку, а сам ушел, оставив вместо себя сырость сквозняка. — Ты понял. — Понял. Старик улыбнулся сухой улыбкой и, вполне вероятно, она не отразилась на его лице. — Эмшен? — спросил Леви. — Это ведь не имя. — Не имя. Это то, кто я есть. — И кто ты, старик? — Я вижу линии. — Линии? — Вы называете их Путями. На небе. На земле. На человеке. Весь наш мир расчерчен линиями, выложен нитями, которыми можно ходить. — Пути? — удивился Леви. — То, где жила Имир. И ее больше нет… Сейчас это кажется сном, но ведь он сам видел ту самую богиню — лишь девчонку — породившую титанов. Прародительницу, обрекшую мир на страдание. Или же жертву, которую обрекли на эти самые страдания. Мир заплатил сполна. Мир безучастный, равнодушный, жестокий. Мир, который понимал лишь силу, получил ее сполна. — Есть она или нет — не имеет значения. Небо и земля не обрушились, а пока они существуют и линии тянутся паутиной от солнца к луне, от ясеня к буйному потоку родника. Все мы связаны, все в линиях, пути проходят через нас. Кто их знает — может многое. Он помолчал немного, выдохнул, продолжил, собравшись с мыслями. — Старик, — обратился Леви, — я знаю о родах, которые не подвластны королю и забвению. Азиаты, Аккерманы… Ты ведь тоже знаешь больше, чем должен, ты один из нас? — И да, и нет. Нас степняками называли, мы знаем линии, или как принято называть их у вас — пути. Ты прав, король не имел над нами власти. Нельзя спутать линии тем, кто умеет их вспарывать. — И сколько вас осталось? — Столько же, сколько и вас, — усмехнулся он неопределенно. — Все, что выходит за рамки должно сойти на нет. Порядок не терпит хаоса, постепенно растворяя его в себе. — И… почему пути не исчезли с Имир? — Они исходят не от девчушки, что породила титанов. Земля дала ей эту силу, земля её полюбила, прогневалась и помогла. Паутина ненависти разорвалась, исчезла, на время, но линии не исчезнут никогда, как человеческие сны, как линии на ладони. Молчание тянулось долго, но не давило, мягкое, с примесью терпких запахов пижмы и полыни, касалось теплом, укутывало шалью бархатных цветков. Чернота обрела оранжевый отлив. — Теперь я живу, — сказал Леви. — Не борюсь. — Странное чувство, да? — Очень. — Придумать проблему и героически с ней справляться… — ироничная усмешка, — Нельзя помочь победить тому, кто уверен в собственном поражении. Леви молчал, наблюдая сквозь темноту. — Я не могу помочь мертвым. Но теперь ты жив. Время пришло. Но лишь тогда, когда не будет сомнений. Задавай свои вопросы. — Почему ты назвал наш дом мертвым? — спросил Леви. — Ты знал, что там произошло? Он услышал тяжелый полускрытый вздох — весьма определенный ответ. — Прекрасно знал. Голос его уставший и серый таил много непростых воспоминаний. — Мальчишка знал, что дом живой. Опять усмешка, тяжелая, уставшая, невеселая. У него тоже есть прошлое. Абсурдно, но Леви только сейчас обратил внимание на этот обычный факт — у старика было прошлое. Леви достал из-за пазухи помятую книжицу. Старик взял ее неохотно и не открыл — Леви не слышал хруста плотных страниц. — Я чувствую тебя, старик, — произнес он ровно, будто ввернув старый случай, — скажи мне правду. Почему мертв ты? Глубокое вымученное дыхание старика на мгновение прервалось. Потом мрачный хохот. — Откуда ты такой взялся? Сам тут театр играл, а теперь меня решил упрекнуть? — У тебя научился. Вздох, он опустил дневник на стол — глухой слабый хлопок. — Читать не будешь? — Я знаю, что там написано. Даже знаю то, чего там нет. Молчание стало душным до испарины. — В тебе что-то сломалось, — сказал Леви. — Откололось. Леви проглотил вязкую слюну, старик чая не предложил, а прогулка выматывала, иссушила горло. — До сих пор я зарывал это прошлое поглубже, но как не упокоенные кости, его выбрасывала земля. А теперь ты стряхнул с них последний песок. — Как тебя зовут? Где-то зашуршала любопытная мышь. — Я не помню, — просто сказал он. — Или не хочешь помнить? Старик усмехнулся. — Хорошо. Мертвец достоин покоя. Хотя бы один из многих. Он скрипуче потер сухие и грубые руки. — Я не скажу тебе ничего, только дам черты и силуэт. Остальное ты узнаешь позже. Сам. Леви заинтересованно и молчаливо слушал. — Много лет назад глубоко копнули, глубже, чем дозволено… И тогда пришли тени, люди, но половинчатые, неполные, прозрачные. Выбор невелик — или те, кто потревожил землю, или все поселение. Они должны были перестать копать. Останавливать пришлось наверняка. Они уже решили выглянуть за предел. Остался последний шанс. Я выпустил болезнь в их воду, — он замолчал на мгновение и произнес глухо, горько, решительно, с ядовитой злостью. — Я отравил их кровь. Я убил их. Молчание, вновь слова: — Угасали от лихорадки стремительно, таяли воском свеч. Отчего-то яд не взял одного. Тогда он сделал петлю. Я обрубил веревку. Смекалистый и сильный он не попросил у меня помощи. Он догадался и предпочел смерть от собственной руки. Старик закончил глухо и последнее слово оборвала тьма тишины. Леви задумчиво растирал костяшки пальцев, вслушиваясь в биение спокойного сердца. — Я тебя понимаю, — сказал он, погодя. — Мой грех выше твоего, — сказал старик серо и тихо. — Давай не будем мериться грехами, — усмехнулся Леви. — Хочешь быть лучшим во всем, Великий Воин? — ответил ему старик с явной издевкой. Леви только скривился в кислой улыбке. Старик выдохнул. — Надеюсь, теперь земля примет эти кости. — Примет, как приняла и мои. Он чувствовал на себе неподвижный и внимательный взгляд старика. — Теперь ты знаешь все. Решай, доверишься ли убийце. — Доверял убийцам и по хуже, — хмыкнул Леви. — Вперед и с песней. Старик помог ему лечь на стол, словно больничную кушетку. Леви чувствовал приятный холод и шершавость дерева. Вдыхал дым, дурманящий и горький. Он ощущал, как расходится кожа под лезвием, направленным твердой рукой. Но не чувствовал боли, так открывает створки речная мидия. Понимал, что это правильно. Так и должно быть. Да, это ведь так естественно. Мысли утекали сквозь решето, зыбкие, пустые. В темноте мелькали картинки давно минувшие, никогда не наступившие, рождающиеся. Тени водили с ним дикий, непознанный хоровод. Он танцевал с привидениями, помня каждое — не запоминая никого. Память сводила воедино три степени бытия, смешивала, отторгала, вызывая спазм, скручивая, выпрямляя. Он падал, оставаясь на кушетке-столе, он видел звезды, неправильные, перемешанные, яркие. Сжимал в ладони песок — помнил его холодным, неприветливым, теперь же чувствовал, как горит кожа. Живые частицы пульсировали в руках, скользили по пальцам. Откинул горсти прочь, не желая соединятся, растворяться, быть приобщённым. Леви задохнулся, испил воздух резко и тяжело. Старик закончил с коленом, закрыв его самодельными мягкими бинтами. Осталась спина. Линия позвоночника далась тяжелее, открывая веревку позвонков. Леви чувствовал как неподатливо тянулась линия вспахивая плоть. Мгновение острой вспышки и он даже не сразу взял в толк изменения, только после прояснилось — не больно: все это время его мучила постоянная, тягучая и непрекращающаяся боль, похожая на фальшивое трезвучие, нажатое со всего маху пианистом, который отчего-то упорствовал в своей фальши и не собирался отпускать клавиши. А они все звучали, тягуче противно и бесконечно. Звук оборвался. Боль вернулась, когда старик зашивал распоротую ткань его тела. Но другая, резкая, терпимая. По своему приятная, не затягивающей в болото тщетного уныния, а отрезвляющая, привязывающая его к действительности, держа крепко, не отпуская в странный, обволакивающий сон. Так зашивают старую игрушку, наполнив ее новой ватой. Наверное, он весь в крови, но Леви не чувствовал влаги. Его все так же обнимал холодный ветер и ничего кроме не касалось кожи. Старик помог ему сесть. Леви, нащупав слепой рукой ткань, натянул рубашку. — Она в крови? — спросил он не чувствуя влаги и зная, что лучше будет Микасе не видеть кровь. — Нет, — ответил старик. — А бинт? — Леви слегка дернул ногой, которая больше не болела, но и поддаваться соглашалась с трудом. — Нет. — Как? — Я не режу, я открываю. В этом нет насилия, поэтому нет и крови. Леви не поверил ему, но спорить не стал. Впервые за долгое время ухватив свободу за хвост. Говорить совсем не хотелось. Только чувствовать, дышать взахлеб, не изнывая от стеснения в груди, от громкой пульсации висков, скрежета наждаком. — Я избавил тебя от осколков костей. Вправил надломанные позвонки. Но нормально ходить ты все равно не сможешь, слишком сломан. — Теперь нет боли. — И больше не будет, — подтвердил старик и Леви ответил совсем легкой, невесомой улыбкой. — Может ты мне еще пальцы пришьешь? — Лишних нет, — захохотал Дед. Леви прыснул. Когда успокоились оба, выдохнул, произнес: — Спасибо. Просто… спасибо. Возможно, его лишь дурманил призрак сгоревших трав. В осязаемом мареве дымки горло и грудь не разрывал кашель, а темнота казалась дружелюбно мягкой. Закрывала его глаза руками матери: заботливой, оберегающей от страданий, от того, что он мог увидеть. Кушель много раз закрывала ему глаза. Пришел домой глубокой ночью, понял это по тому, как похолодало. Вьюрок проводил его, но теперь шел рядом, молчаливый, задумчивый. Когда Леви поднялся по ступеням, у самой двери остановился в раздумьях. Нерешительно. Он не устал. Слабость в ноге не давала нормально ходить, он по-прежнему сильно хромал. Но сейчас все еще сильным рукам не мешала боль раздробленного сустава и расколотого позвоночника. Это сбивало с толку. Непривычное, иное. Без боли прибывание в постоянной ночи действительно стало невесомо тонким, туманным. В нем ничего не поменялось, прошло всего лишь несколько часов, но они переплелись так плотно, что сравнялись с годами. Он открыл дверь. Медленно, опасливо. Вдруг она уже спала. Тепло дома коснулось его лица. Дома. Его дома. Их дома. Голова закружилась и Леви упал. Он не знал, где была Микаса, но теперь рядом с ним. Обеспокоенная, она все трогала его за плечи и щеки. Говорила, рассказывала что-то про Конни, печную трубу, обтесанные поленья и нарисованные ветви, что держат небесный свод. А Леви неожиданно засмеялся и, притянув ее, просто обнял. Сердце ее постепенно замедлило бег, она успокоилась, пряча голову на его плече. За окном медленно падал снег. Обычный снег, полностью заменив собой холодный дождь. И музыка его трепетно и мелодично звенела в ушах колокольчиками над окном. Мир укрывала белая простыня. Чистая и прекрасная.