BROKEN HEADS

Алекс спускается на первый этаж. Сегодняшняя ночь была первой за последние недели, когда она спала достаточно крепко, чтобы выспаться. Алекс заходит в кухню, кладет ремень с кобурой и портупею с ножнами на кухонный остров, там же оставляет и оружие. — Доброе утро, — слышится из гостиной голос Дакоты, а после и её шаги. Алекс ничего не отвечает, только молча осматривает кухню на наличие еды. — Пара сэндвичей в холодильнике. Я сделаю тебе кофе. Это тебе, — Дакота подходит к острову, и на него с глухим стуком опускаются кобура и ключи. — Харви принесла. Она встала в восемь утра, смоталась куда-то, вернулась с этим, а потом снова ушла. Она пригнала тебе байк, я полчаса вокруг него прыгала. Охуенный. Почти как твой, но там какие-то навороты. Может, это и твой — после ремонта? А это наплечная кобура. Но ты и так это знаешь. Алекс берет в руки оперативную наплечную кобуру: — Что сказала? — с усмешкой спрашивает она. — Что-то про удобства и сексуальность. У вас все вращается вокруг секса? Алекс улыбается шире, поднимая на Дакоту взгляд. — Так я и думала, — качает та головой. — Господи, скоро вы ведь будете… С одной стороны, мне любопытно, а с другой — мне хотелось бы в этот момент находиться подальше отсюда. — Тебе любопытно, как мы трахаемся? — Я убиралась в этом доме, Алекс, — Дакота исподлобья смотрит на нее, отвлекаясь от наполнения кофе рожка. — Я убиралась там, — понизив голос, продолжает она, и Алекс выгибает бровь, — боже, лучше бы я этого не видела. Но с другой стороны, я… Ебать, не спрашивай. Но Алекс и не собирается спрашивать. Вполне вероятно, что Дакота изучила каждый уголок в этом доме. И она не виновата, потому что никакие границы изначально не обговаривались. — С Майклом сегодня пойдем кататься. Она будет меня учить чему-то. Мне он нравится. Обычно парни мне не нравятся, потому что… Потому что они мудаки. Я не дура, — она снова смотрит на Алекс, — не все парни мудаки, но, знаешь, я не назову тебе ни одного нормального. Майкл… он странненький, но он ведь очень красивый. Да, — кивает Дакота, словно Алекс возразила, — дело вовсе не в этом, он… Он просто другой. Алекс наблюдает, как Дакота заканчивает с приготовлением кофе: — Тебя не смущает, что тебе пришлось стрелять вместо него? — Меня это не смущает, потому что он был единственным, кто закусился с Рафом из-за меня. Благодаря ему я не умерла в тот день, — Дакота ставит стаканчик перед Алекс. — Он приходил часто ко мне в тот подвал. Я все время набрасывалась на него — словами, и все такое. Но, знаешь, каждый раз, когда он приходил, мне становилось лучше. Просто он… Просто он не стреляет в людей. Ну и что. — Да, — соглашается Алекс, беря в руки стакан кофе. — Нет, мы, конечно, просто дружим, ничего такого. Просто тебе говорю, что я не против, что он мягче. Знаешь, его хочется все время потрогать. За руку там, приобнять, и все в этом роде. Но боюсь, он будет думать, что я клеюсь. Алекс лишь широко улыбается, а потом отпивает кофе. — Он красивый, — вздыхает Дакота, вытягивая руки на мраморной столешнице и укладывая на них голову. — Боюсь, что я все испорчу. Алекс ничего не отвечает на это. Она понятия не имеет, как бы все могло обернуться между Дакотой и Майклом. Лучше, чтобы никак. Иначе эти двое не смогут ужиться в одной банде. Но с другой стороны, Алекс хотела бы, чтобы и Майкл, и Дакота были счастливы. Хотела бы, чтобы Майкла целовал и обнимал человек, который любит его. Не как друга. В любом случае, говорить на эту тему она не намерена. Подобные разговоры точно не для нее. Алекс ставит стаканчик на стол, берет кобуру, оттягивает ремни и просовывает руки в кожаные петли. Она тянет снаряжение вниз, пока пересечение ремней на спине не опускается чуть ниже шеи. Некоторое время Алекс регулирует крепления ремней, пока они не начинают плотно прилегать к телу. Она двигает кобуру чуть выше по ремню безопасности — ближе к подмышке. Кладет пистолет в кобуру. Выпрямляется и начинает двигать руками и корпусом, чтобы убедиться, что нигде ничего не смещается и не перетягивает. Ей не приходилось носить оружие в наплечной кобуре. Но ей приходилось носить подобную портупею. — Выглядит круто, — комментирует Дакота. — Пару раз его достанешь, и Хедсы опять изойдут говном. — К счастью, меня это мало волнует. — Сейчас похолодало. Теперь ты все время будешь в куртке. Думаю, что Харви это сделала, чтобы ты перестала светить им на своем поясе. Алекс берет портупею и крепит её на бедре. — Может, тебе и нож спрятать под мышку? — Нет, думаю, что я буду продолжать действовать Хедсам на нервы, — усмехается Алекс. — А тебе, кстати, надо бы отказаться от ножа. — Да, мне уже сказали. Снова у меня в арсенале лишь мои бедные кулачки. Они даже биту мне не доверят. Рыжая сказала «нет». Думает, что я разобью кому-то голову. Не знаю. Кажется, кроме головы есть еще куча мест, куда можно ей ударить. — Дай им время. Мне пора. Спасибо за кофе, — Алекс берет со стола нож, треплет волосы на макушке Дакоты и выходит из кухни. Ей надо забрать кое-что из подвала и она готова ехать на встречу с Клер. Алекс замирает метрах в трех от байка. Это тот же Ninja H2, но это не её байк. Он черный, с белыми металлическими вставками. Она медленно приближается, словно боится его спугнуть. Она обязательно спросит, хотя и так знает, что он прошитый. И уж точно более свежего года выпуска, чем был у нее. Поездка на новом байке заставляет Алекс напрочь забыть, зачем она вообще выехала в город. Байк дает еще большую динамику бешеного разгона, чем её прошлый: он настолько яростный, что в какой-то момент Алекс кажется, что она сидит на гребаной ракете. В остальном — все так же хорошо, как и раньше. Устраивать для него испытания, дабы проверить, в чем он ещё лучше старого, Алекс не собирается. Она в своем уме, да и город — не место для экспериментов. Возможно, она как-нибудь выберет время, чтобы выехать на трассу в пустыне — посмотреть, как быстро он набирает скорость триста. Но проверять его максимум она не намерена. Она не готова к большему — ни на этом байке, ни на каком-то другом. Алекс: Надеюсь, что он мой. Иначе, это жестоко с твоей стороны. Харви: Естественно! Его прошили, и его мощность теперь сильно увеличена. Есть еще парочка изменений. Надеюсь на твое благоразумие) Алекс: И это говоришь мне ты. Харви: Твой байк для меня — детский велосипед. Если бы ты не умела гонять, я бы не парилась, но ты умеешь, и я тебе советую привыкнуть прежде, чем делать это. Алекс: Мм, нравоучения подъехали. Ты же знаешь, что это моя прерогатива? Напомню, я победитель гонки. Я умею ездить, но благодарю за заботу. Харви: Я громко смеюсь)) Целую, обнимаю. Алекс усмехается, качая головой, и убирает телефон в карман. Она вынимает поясную сумку из кофра, закидывает её на плечо и идет в сторону входа в кафе. Алекс устраивается за дальним столиком у окна. Она кладет сумку и телефон на стол и смотрит на время — еще пятнадцать минут. Алекс заказывает капучино и разваливается на диванчике. Её взгляд гуляет по кафе. Женщина в костюме посматривает на наручные часы, официантка подходит к столику, где сидит молодой человек в очках — они друг другу вежливо улыбаются. Звякают колокольчики, и внимание Алекс перемещается ко входу: там появляются две девушки, скорее всего подружки, одна что-то шепчет другой, и они начинают неприлично громко смеяться. Алекс должна вроде бы думать о Клер и, наверное, как-то волноваться перед встречей с ней, но ничего подобного нет. Вместо этого она рассматривает обычных людей, от внешнего вида которых уже отвыкла. Ещё совсем недавно они окружали её, и она просто не обращала на них внимания. А сейчас её окружение — это люди с вечно разбитыми лицами и руками, в вызывающей одежде, с видом, откровенно кричащим: «я хулиган», «бандит» или «просто плохой парень». Выбритые виски, взлохмаченные волосы, татуировки, шрамы и характерное выражение лица: «я здесь решаю всё». Алекс усмехается — а ведь она и сама стала такой. На ней кожаная куртка, чокер, вызывающе рваные джинсы и ботинки, которыми можно убить. Может, ей стоит сделать татуировку? Да, она бы хотела татуировку. На руках, а возможно, и на спине. Алекс начинала с того, что спрашивала себя, где еще она смогла бы так выглядеть, как не здесь. Но сейчас она может надевать что угодно, выглядеть как угодно и уже совершенно не заботиться о том, что нужно себя как-то оправдывать. Она не нуждается больше ни в объяснениях перед собой, ни в оправданиях. Она свободна делать что хочет и выглядеть так, как она хочет. Эта жизнь оказалась для нее вовсе не мучением. И сейчас, сидя здесь и привлекая чужие взгляды, Алекс и не думает защищать себя и свой внешний вид. Она думает о том, что чувствует себя здесь чужой. А ведь эти люди, это кафе и улицы центра города — это и есть её жизнь, а не та грязная, кровавая и вульгарно разукрашенная агрессией, высокомерием и внешним видом, бросающим всем вызов. Нет. Алекс не волнуется перед встречей с Клер. Она волнуется больше о том, что вскоре ей придется возвращаться к своей жизни, и она снова смешается с людьми, став одной из них — частью общей интеллигентной, или около того, массы. Периферийным зрением Алекс замечает движение в свою сторону и переводит взгляд. Они с Клер смотрят друг на друга, пока та подходит и садится. И после, когда Клер уже сидит напротив нее, они продолжают смотреть друг другу в глаза. Алекс все так же занимает свой диван, почти развалившись, в то время как Клер держит спину ровно, словно прилежная ученица за партой. Лицо Клер выглядит серьезным и изучающим. За собой же Алекс замечает, что губы её невольно изгибаются в чем-то, скорее всего напоминающем насмешку или ухмылку. Она даже не знает, какие именно мысли у нее сейчас отображаются на лице и что тому причиной — поза Клер или нелепость того, с каким деловым видом та сюда пришла. Они столько лет дружили, они встречались и расстались друзьями. Клер пришла сюда поговорить, но смотрит сейчас так, словно собирается наставлять, отчитывать или возмущаться. Возмущаться — это еще приемлемо. Такое могло быть между ними. Но вот отчитывать? Нет. Алекс не сможет и не собирается воспринимать Клер как свою начальницу, несмотря на разницу в возрасте и на то, что Клер выше её рангом по всем рабочим фронтам. Ухмылка пропадает с лица Алекс, как и её веселость от вида Клер, вместо этого приходит раздражение. Раздражение, вызванное тем, как взгляд Клер проходится по ней, останавливаясь на чокере. Клер рассматривает её куртку, и её бровь выгибается так, будто она вот-вот готова неодобрительно покачать головой. Это неодобрение вполне объяснимо тем, что Клер вряд ли воспринимает вид Алекс как вынужденный образ. Алекс почти уверена, что она уже точно знает, что происходит. Клер долго работала с трудными подростками, которых пыталась вытянуть из болота преступности. Судьбы которых принимала слишком близко к сердцу. Наверное, когда её подопечные срывались и снова возвращались к плохой компании или творили очередной раз какую-то дичь, попадаясь на этом, Клер смотрела на них так же. Может, не сразу. Может, когда разочаровывалась. Но стоит слову «разочаровывалась» лишь промелькнуть в мыслях Алекс, как раздражение с двойной силой обрушивается на нее, и кулаки непроизвольно сжимаются. Наверное, эмоции Алекс красноречиво отражаются на её лице (впрочем, как и всегда), потому что Клер хмурится, выражая непонимание. — Ты злишься на меня? — с удивлением спрашивает она, на что Алекс ничего не отвечает. — Ты же в курсе, что та ситуация и для меня была полной неожиданностью? — Клер облокачивается на стол, — Алекс? Алекс ничего не отвечает. Пока Клер не сказала ничего, на что у нее нашелся бы ответ. Да и, признаться, Алекс предпочла бы помолчать сейчас, а не говорить. Оказалось, что думать о Клер и о том, что между ними происходит, стало возможным только тогда, когда та оказалась напротив нее. Словно одно её присутствие тянет Алекс к тому, кем она была. Только она уже не та, кем была. Благодаря Клер. Алекс была бы в бешенстве только от одного этого факта, переживи она то, что было по причине того, что именно Клер затянула её в это. Но есть Харви. И это не позволяет Алекс жалеть о том, что она здесь. — Ясно. Мы дружим много лет. Ты убила людей. Ты убила людей, — с нажимом повторяет Клер, словно пытается вбить это в Алекс, — ты хоть представляешь, что я почувствовала? Ты хоть… Боже, Алекс, прекрати на меня так смотреть. Ты не такая надменная сука, какой сейчас хочешь себя преподнести. — Ты почувствовала? — не удерживая насмешку, переспрашивает Алекс. — Да, ты права. Я не представляю, что ты… Ты… Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что это груз, к которому ты не была готова. Отнять чью-то жизнь — это не то, к чему кто-то может быть готов, если мы говорим не о психопате, конечно. Все это тяжело для тебя. Столько крови. Страх, что тебя убьют. Наблюдать насилие. Убить. Я знаю, что это тяжело. Но ты… — Нет, — перебивает её Алекс. — Когда человека, которого ты любишь, жестоко избивают, а ты не в силах остановить это — да. Переживать этот страх, ужас и бессилие действительно тяжело. Тяжелее может быть только смерть этого человека. Смерть этого человека на моих руках от травм — это тоже тяжело. Осознание, что любимого человека сейчас убьют и тебя убьют тоже — это тоже тяжело. А вот убить людей, которые заставили меня и Харви все это пережить — это не тяжело, Клер. Возможность остановить это — это не тяжело. Так что же ты почувствовала, Клер? — Алекс копирует её позу, облокачиваясь на стол, — мучение от того, как мне должно быть плохо и мучительно все это? Или ужас от того, что твоя подруга — жестокая убийца? Клер начинает тяжелее дышать, пока её губы вздрагивают, перебирая ответы. — Что почувствовала Браун? Мы ведь обе знаем, что ничего. Она не могла ничего чувствовать, кроме как раздражение от провала. Ей было похуй, Клер, что я там чувствовала. Для нее это — либо успех, либо провал. «В кого ты превратилась», — сказала ты. В кого я превратилась, Клер? «Это ведь неправда», — с насмешкой передразнивает её тон Алекс, — да, Клер, правда. Я люблю Харви, и она знает, что я коп. И я, Клер, не персонаж. Я человек. Меня не пожирает эта жизнь. Я живу этим. Это не игра, в которую я играю для того, чтобы потом вернуться в начало — чистая, как ебаный лист, на котором можно будет написать: «Детектив Алекса Тейт». Но ты ведь не думала об этом, когда рекомендовала меня? Я все еще офицер, я все еще сотрудник полиции, но не смей больше спрашивать меня, в кого я превратилась, — скалится она. Клер молча, с приоткрытым ртом, изучает её лицо, пока Алекс, напротив, расслабляясь, берет в руки стаканчик и отпивает напиток. — Хорошо, — наконец говорит Клер. — Ты права. Хорошо, ты любишь… Любишь её, и ты ей все рассказала. И что дальше, Алекс? Ты позволишь своей жизни уйти под откос? Из-за нее? Ты могла со мной об этом поговорить. Мы друзья. Я твоя подруга. Да, я сотрудник ФБР, но разве я не предлагала тебе бежать, если все станет совсем плохо? — Ты позволила им меня шантажировать. Друзья, Клер, так не поступают. Ты позволила и присоединилась к давлению. — Такие были обстоятельства, Алекс. Все мы делаем то, что должны. Мы друзья, — она тянется вперед. — Я твой друг. — Если ты будешь на стороне Браун, то я не справлюсь, — отвечает Алекс, ни на грамм не принимая близко слова Клер. В то же время она подыгрывает, решая выглядеть в её глазах все той же несчастной, ущемленной, эмоциональной девочкой, какой та её видела. — Я всегда на твоей стороне, Алекс. Мы справимся с этим. — Ты уверена? — Алекс с грустью смотрит на нее. — Я уверена. Просто надо сделать все правильно. — Хорошо. Алекс открывает поясную сумку и достает устройство: — Всё что оно запишет, будет иметь вес в суде? — Да, так и есть. Запись только на этом устройстве будет считаться уликой и может быть представлена в суде. Её невозможно подделать и изменить. Все, что ты запишешь, будет тут же фиксироваться у нас. Тебе не нужно будет даже его нам передавать. Просто включить. — Я должна записать разговор, ставя под удар свое прикрытие. Ведь то, что я тебе смогу передать, будет значить, что мне доверяют. Она мне доверяет. И если я сделаю это, и она обнаружит, то доверие будет подорвано. Мне больше нечего будет здесь делать. — Ты должна сделать так, чтобы этого не произошло. Или постараться, чтобы перед тем, как это произойдет, она выдала как можно больше нужной нам информации. — Вы шантажом меня заставляете делать это. Браун посадит меня в тюрьму. Мне страшно, Клер, — Алекс накрывает лоб рукой. — Алекс, — вздыхает Клер, и её рука тянется через стол. Алекс позволяет ей обхватить свое предплечье. — Она не посадит тебя в тюрьму, потому что то, что случилось, не твоя вина. Браун блефовала. Мы знали, что Харви жестоко избили, что тебе угрожали и держали у твоего горла нож. И что ты убила. Твоей жизни угрожали, и ты сделала это. Работа под прикрытием такого рода предусматривает экстремальные ситуации, в которых, защищая свою жизнь или свое прикрытие, агент может убить. Это куча отчетов, когда операция закончится, но, учитывая обстановку, в которой ты находилась, никто ни за что не признает тебя виновной. — А если Браун заставит информатора соврать? Ведь она заставила соврать даже своих коллег, когда подделывала тестирование на детекторе. Думаю, что она пошла и на то, чтобы скрыть некоторые факты из моей жизни. — Да. Она подделала результаты тестирования и скрыла некоторые факты, кроме этого подделала результаты тестирования твоего психического состояния. Ты не готова была для этой работы. Но тогда мне тоже нужно было, чтобы ты взялась за эту работу, поэтому её команда была в курсе и заодно. Но что касается этого… Я не собираюсь быть на её стороне и помогать что-то фальсифицировать или совершать другие манипуляции, чтобы испортить тебе жизнь. Мы ведь друзья. — Да. Агент Браун та еще сука, — Алекс вздыхает. — Я боюсь её и её давления. Боюсь её власти, Клер. У меня есть только ты. — Да, Алекс, — Клер сжимает её руку. — Я тебя не оставлю. Я не позволю больше ей оказывать на тебя подобное давление. Я постараюсь, чтобы этого не повторилось. — Хорошо, спасибо. Клер отпускает её и выпрямляется. Выглядит она уже гораздо спокойнее, словно Алекс сняла с её плеч груз. — Когда ты планируешь сделать это? — Что именно? — Воспользоваться записывающим устройством? Я не давлю. Я наоборот хочу, чтобы все получилось чисто и без палева. Алекс берет устройство в руки и откидывается на спинку диванчика, демонстративно щелкая кнопкой: — Не переживай. — Она поднимает устройство и, вертя его в пальцах, показывает Клер. — Я уже им воспользовалась. И все вышло чисто, и без палева. Губы Клер вздрагивают, пока её расширенные глаза смотрят на Алекс. Её лицо с каждой секундой бледнеет. Взгляд опускается вниз — она явно старается вспомнить дословно все, что только что сказала. — Алекс… Как ты… Как ты могла? Что ты… Что ты натворила? — Клер поднимает на нее наполненный ужасом взгляд. — Что ты натворила! — она дергается вперед, словно хочет наброситься на Алекс, но та даже не дергается, а лишь улыбается. — Боже мой, — Клер опускает взгляд на её губы. — Алекс… — теперь она смотрит так, словно Алекс на её глазах превращается в монстра. — Ты будешь мне докладывать о каждом шаге Браун. Ты будешь мне докладывать всё. И если вдруг хоть что-то вскроется, и я буду не первой, кто об этом узнал, я отправлю эту запись всем, чьи контакты найду. Может, Браун и всей её команде и удастся выбраться потом из этого дерьма, но репутация её будет испорчена. Она сказала, что испортит мне жизнь, но я вдруг поняла, что если я могу убить, защищая, того, кого люблю, то уж опуститься до шантажа могу точно. Опуститься к вам. — Алекс, — грудь Клер поднимается. — Ты совсем рассудка лишилась? Ты меня шантажируешь?! — Да. — Там много информации и о тебе! — скалится она, в то время как Алекс встает на ноги. Алекс широко улыбается, выходя из-за стола: — Неужели ты думаешь, что я записала там свою исповедь? Боже, Клер, ты агент ФБР, а соображаешь сейчас туго, словно дурочка. — Сука, — Клер вскакивает на ноги. Она выглядит так, словно хочет избить Алекс — избить и силой вырвать записывающее устройство. Она все еще не может поверить, это читается также и на её лице. — Мы ведь друзья, Алекс! Алекс останавливается рядом с Клер: — О, да, конечно, — кивает она и тянется к ней, — Обстоятельства. Все мы делаем то, что должны. — Она целует Клер в щеку и уходит, бросая напоследок, — жду информации.