BROKEN HEADS

Несколькими часами ранее

Харви закрывает за собой дверь и стоит еще несколько секунд лицом к двери, прикрыв глаза. Все так же, как и раньше. Все так же, как и раньше. Все так же… Она открывает глаза и разворачивается. Всё иначе. Она коротко выдыхает, и, чувствуя першение в горле, прочищает его. Отец сидит в кресле напротив окна, к нему лицом и спиной к Харви. И она смотрит на стол, на котором обычно сидела. В голове бардак. Там давно не было такого беспорядка. Сколько лет назад последний раз? Четыре года? Пять лет? Кажется, что в прошлой жизни. О да, она могла бы поделить свою короткую жизнь на отрезки. Но сегодня к ним добавился целый кусок жизни, который не был сохранен в её памяти. Это разочаровывает. Ей казалось, что хорошая память и внимание к деталям — её фишка. И она совсем не придавала значения тому, что ничего не помнит из своего детства, считая, что никто не помнит. Считая, что это что-то естественное — не помнить, чем ты занималась в год или в три. Или в пять лет. Потому что мозг ещё недостаточно развит. Потому что… Ну, в её случае, вероятно, потому что она сама по себе была недоразвита. Хах. Супер. Было только одно воспоминание — о маме. Но даже тогда, в детстве оно казалось чем-то туманным. Ей снился сон, будто окутанный дымкой, которая во сне рассеивалась — всё обрастало деталями и становилось цельным. Но когда она просыпалась, все бесследно исчезало, а она все ещё лежала, пытаясь ухватиться за каждый крошечный момент, чтобы задержать его в памяти. За каждую крошечную деталь. В итоге у нее получалось собрать что-то осмысленное и потом прокручивать это раз за разом, раз за разом, чтобы не упустить ничего из того, что успевало накопиться за все время, пока ей снился этот сон. Единственное, что ей не удалось сохранить в памяти — это лицо. Лицо мамы. Она его не помнила ни из жизни, ни из сна. Сны в какой-то момент прекратились. Она не знает, как и когда. Просто потом вдруг поняла, что их больше нет. Но то, что она запечатлела у себя в голове, она могла бы вспомнить в деталях хоть сейчас. Сегодня это воспоминание о маме было разрушено. Харви ведь её никогда не видела. Мама в её случае — это просто слово. Она ничего не чувствовала ни раньше, ни сейчас. Это просто человек, которого она не помнит. Хотя это воспоминание когда-то было для нее очень важным. А теперь, как оказалось, самым важным, что осталось у нее из детства и что она бережно хранила, было воспоминание об Алекс. Вау. Ты учишься говорить, ходить, завязывать шнурки, соблюдать правила безопасности и гигиену, не плакать, не жаловаться, скрывать свои слабости и любить. Но ты ничего не помнишь о том, как это начиналось, а просто пользуешься этим. Так и она пользовалась функционалом, которому её научила Алекс. Ничего более впечатляющего с ней еще не случалось. Самым ошеломляющим воспоминанием для нее было то, когда ей первый раз дали в нос. Боль была настолько острой, что заискрило в глазах. При этом у нее дико щемило в груди — из-за уязвленной гордости. Это было первым, что её шокировало — другой человек способен дать ей в нос и причинить боль, заставить плакать. Плакать от боли. Пусть это и не поддавалось тогда контролю — слезы просто потекли. И оказывается, это был вовсе не первый раз. Чего только стоит менингит, о котором она ничего не помнит. Все лишь указывает на то, что та самая «нестерпимая боль», пережитая ею недавно — это то, что с ней явно уже было и о чем она ничего не помнит. Но стоило ей лишь войти в больницу, как её сердце начинало колотиться как бешеное, а кожу покрывал нездоровый холодный пот. Ей не нравились эти ощущения, которые она так и не смогла объяснить. О которых она ничего не могла рассказать, да и кому? Она ни с кем никогда не делилась личным. Только с отцом, но отец не спрашивал. Теперь понятно, почему он не спрашивал. Всё встало на свои места. Нет. Все это — разрушительно. Разрушение — вот что она сейчас чувствует. Отношение к отцу. Отношение к Алекс. Отношение к самой себе. Все внутри нее начинает разваливаться, и дышать становится трудно. Как бы она хотела, чтобы все это в ней перестало трещать, откалываться и падать. Мы связаны. Ты и я. Словно одно целое. Хочется захохотать от слов, которые она говорила о своих чувствах, вере и знаниях. Её и раньше считали ненормальной, но, ей богу, если бы она сейчас дала себе волю и начала смеяться, то это был бы самый безумный смех на свете. Хочется плакать. И хочется хохотать так, чтобы начать задыхаться и плакать. Плакать от смеха, а не от того, как больно сжимается её сердце. Харви умеет брать себя в руки. Брать под контроль свои эмоции. В этом она хороша, и это как раз то, что сейчас сделать необходимо. Кто знает, возможно, она всегда стремилась к этому ради одного-единственного момента, но теперь почти готова признать, что это кажется ей чем-то невозможным. Она сжимает кулаки, что есть силы, пытаясь сконцентрировать в руках всё, что хочется выпустить наружу. Правая рука начинает болеть и дрожать. Чувствуя, как начинает сводить мышцы, Харви расслабляет ладонь и встряхивает ею. «Ты, оказывается, тряпка. Слабохарактерный, не знающий чувства собственного достоинства лжец!», — вот, с чего Харви хотела бы начать этот разговор. «Лжец!», — это то, что она хочет прокричать ему и в спину, и в лицо. Но она делает очередную попытку справиться с этим. Отец не глухой и прекрасно знает, что она позади него стоит уже… сколько? Пять минут? Десять? Харви не собирается выпускать наружу то, что так и рвется из нее. Если она поддастся импульсу и эмоциям, то непременно об этом пожалеет. Если она и скажет когда-нибудь своему отцу то, что она теперь о нем думает, то сделает это осознанно. Чтобы понять, что нужно сказать ему сейчас, ей надо рассеять внутри себя то, что продолжает её разрушать. Она набирает в легкие воздух, задерживает дыхание и начинает к нему приближаться. Встает позади него и косится на стол, на который ранее непременно бы запрыгнула. Это так тупо. Она ни разу не задумывалась, почему ей нравится сидеть на чем-то, с чего люди обычно едят или на что обычно что-то кладут. Есть ведь стулья. И здесь тоже есть стулья. Тебя просто учат в детстве что-то делать, объясняя, зачем это нужно, и ты делаешь. Потом ты это делаешь, совсем не думая, зачем и почему. Или не делаешь, если тебе плевать на последствия. Харви же делала просто потому, что ей нравилось, а не потому что какая-то мелкая пиздючка сделала это с ней. Она пока не знает, но догадывается, почему злится на Алекс. И пока не хочет вообще думать об Алекс. Так вот. Её урок, который прижился. Чувствовала ли она себя уверенней? Интересно. Она готова признать, что когда-то действительно, да. Это как выбор при дискомфортном разговоре: сидеть на диване, расслабившись, или на стуле без спинки. Хорошо. Пусть раньше было и так, особенно при разговоре с отцом. В остальном это ничего не значило. Ни на что не влияло. Так ведь? Да и сейчас ей плевать, где сидеть. Она стоит позади отца и слишком много времени уделяет мыслям, которые вовсе не самые важные. Взгляд её продолжает изучать стол, который столько лет давал ей ощущение необходимого комфорта. Но раз ей в самом деле пофиг, может, тогда сесть в этот раз на стул? Она уже не ребенок и не подросток. Она сможет сидеть и на стуле. Харви понимает, что хмурится, глядя уже на стул. Она протискивается между креслом отца и столом и забирается на него. В другой раз это обязательно будет стул. Сейчас всё не так просто. — Что нового? Харви глядит на профиль отца, в то время как тот, задавая вопрос, продолжает смотреть в окно. — Зависит от того, в каком году ты находишься. Джек резко поворачивается к ней, и, когда их взгляды встречаются, Харви чувствует острое желание отвести свой. Смотреть на стены, в окно. На свои ноги, на пол — куда угодно, но только не на него. Словно она снова маленькая. Он давно на нее так не смотрел. Он не смотрел на нее так, даже когда кричал, что все пошло под откос. Это кричал не её отец, а разрушенная в нем личность. Но сейчас на нее смотрит он — её папа. Который никогда не кричал и не повышал на нее голос. В этом и не было необходимости. Ему никогда не нужно было на нее кричать, чтобы заставить чувствовать себя маленькой, слабой, провинившейся девочкой. Харви ненавидела эти ощущения. Но она принимала их. Только от отца. Только отцу было позволено делать её маленькой, глупой и слабой. Вот только это было слишком давно. И как бы новый Джек ни орал на нее, у него ни разу не получалось вызвать и микроскопической части реакции, которую был способен вызвать простой строгий взгляд её отца. Тот самый взгляд, каким он смотрит на нее сейчас. Кустистые брови сведены к переносице, а голубые глаза прожигают Харви, проникая с каждой секундой все глубже, пока не начинает жечь где-то в грудной клетке. Харви понимает, что её губы вздрагивают, и она быстро отводит взгляд. Её губы дрожат, а горло сдавило так, будто его схватил Гора своей сильной большой рукой. Руки Джека ложатся на её колени, а взгляд смягчается: — Харви. Она чувствует острое желание спрыгнуть со стола и отойти от него подальше. Глаза начинает щипать, а все, что она видит перед собой, становится мутным. Чёрт возьми. Пальцы Джека сжимают её ноги. Пальцы отца лежат на её коленях и сжимают их, чтобы успокоить её. — Прости, меня. Харви хочет прорычать ему: «за что?», но все, что она может сделать — это приоткрыть рот, и, услышав, как оттуда вырывается короткий стон, тут же его закрыть. Контроль утерян. Контроль утерян над всем. Харви пытается не дышать, чтобы сохранить хоть что-то ещё в себе. — Харви. Харви делает попытку столкнуть его руки со своих колен, но Джек крепче цепляется за них. Харви быстро проводит пальцами под глазами, чтобы вернуть зрению четкость, и смотрит на свои ноги: руки отца, крепко сжимающие их, дрожат. Харви поднимает взгляд к его лицу: — Ты лжец. — Да. Ты права. — Ты лжец, Джек. Ты был сильным, гордым, умным, самым… — она быстро смахивает тыльной стороной ладони под глазами и всхлипывает, ненавидя себя в этот момент, — самым лучшим. Все это ложь. Ты лжец. — Кому хочется, чтобы твой ребенок знал о твоих слабостях? Харви, успокойся. — Ты знал о моих слабостях. Никто не знал. Ты знал. И я. Я всегда думала, что это взаимно. Это должно было быть взаимно. — Харви. — Нет, — скалится она, — нет! Ты сказал всем, что ненавидел Грега, когда он вернулся. Ты ненавидел? Я помню, как ты на него смотрел. Я никогда не знала, почему к нему такое отношение. Я не знала, я верила тебе просто потому, что ты… Потому что ты — Джек. Потому что ты мой отец. Но ты был таким же жалким. Ты не ненавидел его, когда он вернулся! Ты защищал его. Всегда защищал, и это после всего, что… Ты жалкий. Я ненавижу тебя, — выкрикивает ему в лицо Харви, а потом тяжело дышит, глядя в его напуганные глаза. Джек сейчас смотрит на нее так, как не смотрел никогда ни на кого. Харви дышит тяжело и часто — так, что голова начинает кружиться. Она потеряла контроль. Все пропало. Джек продолжает пристально, со всей слабостью, которую обнажил сейчас перед Харви, смотреть на нее, пока она тщетно пытается справиться со своим дыханием. — Когда ты действительно возненавидел его? Когда он меня швырнул на асфальт или когда чуть не убил нас? Может, ты и сейчас его не ненавидишь? Ты лжец. Я ненавижу ложь. Ты требовал от меня быть честной. Между нами всегда это было. Но ты… Я не хотела бы знать никогда того, что узнала. Лучше бы ты умер, оставшись у меня в памяти достойным. Да хоть слабоумным стариком, но точно не тем, кем я тебя сейчас вижу. — Харви, замолчи. — Я рассказала тебе о нашем с ним разговоре. Как он говорил, какое я ничтожество, и какая Алекса самая офигенная и лучшая. Ты оправдывал его. Ты защищал его, а я старалась это понять, потому что ты просил. Но ведь он всегда меня считал ничтожеством! И ты ему это позволял. Ты лжец! Я из-за него ударила её. Я из-за него поверила, что Алекс мой враг. Я была влюблена в нее! — Ты поверила в это и ударила её, потому что была самовлюбленной эгоисткой, не умеющей справляться с собой и принимать тот факт, что кто-то из твоих ровесников может быть лучше. Ты это сделала, потому что ты была самовлюбленной девчонкой, Харви, озабоченной только тем, как тебя видят другие. Да, я мог повлиять на это и сказать тебе, какая ты хорошая и самая лучшая, и, может быть, тогда бы ты была снисходительнее и не причинила бы Алекс вреда, продолжая думать, какие все вокруг идиоты. Но, Харви, я не хотел этого делать — и не из-за Грега, а потому что ты начала выходить из-под контроля. Твой эгоцентризм и эгоизм просто пробивал все рамки дозволенного. А все потому, что я тебе постоянно внушал, какая ты потрясающая, какая ты лучшая. У меня никогда не было детей, я ничего не знал и не умел. Со мной это было впервые. Я видел, как совсем маленький ребенок — Алекс — действует на тебя, вселяя в тебя уверенность в себе, делая тебя сильнее, смелее и более открытой, и подумал, что так надо. Я учился, как обращаться с ребенком, у ребенка! Алекс уже не было в нашей жизни, но я делал то, что делала она. Я все детство тебе внушал, что ты… К чему это привело? Харви, дыхание которой уже выровнялось, крепко держится за стол, что есть силы, сжимая его. Она знает ответ, но Джеку и не нужно, чтобы она озвучивала. На самом деле они оба знают, к чему это привело. — Я был молодым. Я был того же возраста, в котором ты разбивала лица, когда ты калечила людей. Но мы учимся на своих ошибках. — Если бы ты учился, то не пустил бы его снова в нашу жизнь. И не сидел бы в инвалидном кресле. — Скажи, Харви, на что ты готова была бы пойти ради нее? Сколько ты готова была бы сделать всего ради нее? Ты действительно считаешь, что мы делаем все ради тех, кого любим, только когда получаем это же взамен? Только тогда, когда отдача взаимна? — Я думаю, что надо остановиться в тот момент, когда твой мир и твоя личность начинают исчезать. Ты можешь отдать все, но не это. Он забрал у тебя и то, и другое, но ты смог это вернуть. Но, знаешь, ты удачно заметил для Алекс — все циклично. В конечном итоге ему удалось забрать у тебя и то, и другое. Джек вздыхает и отводит взгляд. Харви какое-то время смотрит на свои колени, на которых совсем недавно были руки отца. Её дыхание теперь ровное, а в груди больше нет тяжести. Она осознает, что ей тоже необходимо было отпустить эмоции, чтобы стало легче. Но только сейчас. Только в этот момент, после которого подобное снова под запретом. Ей было плевать и плевать до сих пор на разбитые её руками лица, на сломанные руки и ноги, но ей больше не плевать на то, как на нее смотрят небезразличные ей люди. Они видели в ней бесконтрольного монстра. Они не знали, что дело было вовсе не в неумении контролировать себя, а в нежелании это делать. Её сердце горело каждый день, и она находила для себя спасение в том, чтобы наводить порядок. Свой собственный порядок. Становилось легче, когда она била, становилось легче когда её били. Становилось легче. Но Хедсы не доверяли ей. Они не могли доверять человеку, над которым не имели контроля. Даже отец на несколько лет потерял контроль над ней. Но он старался. Он старался, и благодаря ему Харви училась справляться с болью другим способом. Благодаря ему она научилась делать и то, что ей было совсем не по душе. Харви подтягивает ноги и забирается на стол — она прижимается спиной к стене рядом с окном. Она смотрит на отца. — У нас все иначе. — Я знаю, — сразу отвечает он, продолжая смотреть в окно. — Я знаю. — Я отпущу её. Я всегда знала, что отпущу её. Джек переводит на нее взгляд: — Сколько тебе лет? — Почти двадцать пять. — Двадцать пять. Ты уже взрослая. Я помню разговор с ней. Помню. Эти прояснения с таблетками или без… они, к сожалению, Харви… Я много чего не помню. Целые месяцы и годы пустоты. Но я помню её. Она красивая. Она похожа на свою маму. Господи, как хорошо, что она похожа на свою маму. Она ведь вообще не похожа на Грега, да? Харви пожимает плечами: — Окружение делает тебя тем, кто ты есть. Ты сам делаешь себя тем, кто ты есть. Он не был её окружением. Она этого не допустила. — Если ты говоришь, что ты отпустишь её, значит ты лучше, чем все, кого я когда-либо встречал. — Нет. Я не лучше. Я люблю её. — А она? Она хочет остаться? — Она еще пока сама не знает, — Харви подтягивает к себе ноги и обнимает их, укладывая на колени подбородок. — Она думает о том, что оставит. Но она не знает, что не сможет. Я знаю. И я знаю, что я не позволю ей. Джек хмыкает. А потом с прищуром смотрит на Харви: — Ты не Грег. Если она останется, она не будет несчастна, Харви. — Мы те, кто мы есть. Она не Хедс. Она Алекс-коп, она, может быть, Алекс-клерк, гонщик — да кто угодно, только не Алекс-девушка Харви. Она не сможет строить свою жизнь вокруг меня. Я не допущу этого. Не в тот момент, когда она будет стоять перед выбором. Я знаю, что она выберет меня. Она не знает, но я знаю. Я не позволю. — Помню Харви-эгоистку. А сейчас со мной сидит взрослая девушка, которая ставит чужие интересы выше своих. Хотя тот человек, может быть, с тобой еще и не согласен. — Это навязчивый альтруизм. Если бы с тобой поступил так Грег, тебе бы пошло это на пользу. — Думаю, что если бы Грег в свое время послал меня к чёрту, сказав, что я ему не нужен и чтобы я занимался своей жизнью, я не оценил бы этого жеста. Я просто жил бы своей жизнью здесь, понятия не имея, что это пошло на пользу. — У меня есть свой мир. В моем мире столько всего, что я безумно люблю. В отличие от тебя она знает, кем она может быть, если вернется домой. И выбирать я её не заставлю и не позволю. Я сделаю для нее кое-что, и все кончится. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, Харви. Для меня нет ничего важнее тебя. Никогда не было. Я не хочу, чтобы ты в этом сомневалась. Никогда. Харви переводит на отца взгляд. Она ничего ему не отвечает, чувствуя, как очередной ком встает поперек горла. Что, если это последний их разговор? Что, если к нему больше никогда не вернется ясность? Это случалось так редко. А от таблеток прояснения обычно сопровождались агрессией. — Мне не нравится, какой ты после таблеток, но без них болезнь начнет прогрессировать быстрее. — Я не допущу этого. — Что это значит? — Харви, — он вздыхает, а его пальцы начинают тереть подлокотник. — Что это значит? Харви вытягивается, её правая рука начинает пульсировать, и она чувствует, что вот-вот её начнет сводить. — Послушай меня. — Нет. Нет, — Харви спускает ноги со стола и садится снова напротив его коляски, на которой Джек начинает разворачиваться лицом к ней. — Нет. — Выслушай меня. — Не хочу. — Замолчи сейчас же, — голос его звучит строго, и Харви сжимает кулаки, но делает то, что он говорит. — Я готов быть парализованным до старости, я готов был бы лишиться и рук, и стать еще более унизительно слабым в руках женщины, которая меня любит. Готов был бы нанять хоть десять сиделок, которые обращались бы со мной как с куском мяса, когда я не смог бы даже пошевелить пальцем, но нет ничего хуже, Харви, чем потеря личности. Я умру через пять лет, десять? Эти годы окончательно сотрут все хорошие воспоминания обо мне и о нас. Что сейчас говорят Хедсы? Кем я был для них? Неадекватным мужиком, не являющимся их главой. Мужиком, власть которого поддерживала ты, делая вид, что все нормально. Но в конечном итоге и это сотрется. — Это не болезнь Альцгеймера, отец, есть шанс, что ты будешь до самого последнего дня помнить меня. Узнавать меня. — Я не смогу говорить с тобой. Я буду забывать все, что ты говоришь мне. Я застряну. Где я буду, когда застряну? Если у меня и были просветления раньше, то я о них ничего не помню. Я помню Алекс, но уже вечером я забуду и о ней. Знаешь, кто ты передо мной? Моя двадцатилетняя дочь. Ты для меня не выросла. Я говорю с тобой, но скажи мне, как часто за все это время мы говорили с тобой? — Ты пил таблетки, и мы говорили, — повышая тон, отвечает Харви, пока её сердце колотится в груди. — Мы говорили! Ты пил таблетки, и мы говорили! Ты… Ты даже был снова за главного. Да, ты не помнил про изменения, которые произошли, но что-то ты помнил. У тебя какая-то информация… у тебя… Нет. Ты ведь сейчас сидишь со мной. Ты забудешь, да. Но ты ведь сможешь и потом так же сидеть со мной. Если ты будешь пить таблетки, то… Я могу приходить к тебе чаще. Может, ты не помнишь так хорошо, потому что я не приходила, — Харви наклоняется к нему, — прости, что я не приходила так часто. Я буду. — Харви, — он берет её за руки. — Ты только что сказала мне, что готова отпустить, потому что любишь. — Нет, — Харви дергает руками, но Джек сжимает их крепче. Она могла бы вырвать их: много сил на это не надо, но она не делает этого. — Алекс останется жива. Вот о чем мы говорим. О жизни. Ты говоришь о смерти. — Харви. — Нет. Джек вдруг отдергивает от нее руки и хмурится. — Что? — Кажется, я обмочился. Мне нужна Руби. Харви, подумай над тем, что я тебе сказал. — Ты забудешь об этом. Как забываешь всё, — с раздражением говорит она, спрыгивая со стола. — У меня есть Рубби. — Я убью её, если она с тобой что-то сделает. Я убью её. — Она со мной ничего не сделает. Я тебе говорю о том, что я не забуду. — Я поговорю с ней, и ты забудешь. — Харви, ты не можешь. — Я могу, — сквозь зубы говорит она. — Я тебя очень люблю. — Замолчи. Ты ничего не контролируешь, — Харви склоняется к нему, — ничего не контролируешь больше. Я контролирую. И ты ничего не сделаешь. Он молча смотрит на нее. Ему и не надо ничего говорить. Все в его взгляде. Он уверен, что он еще на что-то способен. Но Харви не согласна с этим. Она ругается себе под нос и выпрямляется. В помещение входит Рубби. Харви поговорит с ней. Она поговорит с ней уже сегодня. Это то, что она сможет контролировать, хочет её отец этого или нет. В противном случае она просто уволит Рубби. И та больше здесь не появится, а её отец даже не вспомнит о том, что она здесь вообще была. Харви быстрым шагом покидает их, ни слова пока не говоря его сиделке. Даже не прощаясь ней. Сейчас только обед, а у нее уже нет сил. Спина ноет, руки болят, и ей хочется лечь. У нее есть дела с Немцем. Она их закончит и вернется домой. Не хотелось бы, чтобы её тело разболелось сильнее. Её тело — это то, о чем она должна заботиться. Но пока она позаботится о другом.