Глава I
10 декабря 2022 г., 18:00
«Рефлексия должна быть на уровне произведения, иначе это хуйня собачья и козлиная отрыжка». Сергей Курёхин
Серое было всё вокруг: двери, кривые потолки, трубы и сломанный мусоропровод, и даже грязно-зелёные стены подъезда казались серыми во тьме, где едва проглядывался свет сквозь крохотные окошки. Под ногами, обутыми в уродливые, но удобные кеды на толстой резиновой подошве, стремительно бежали ступеньки бетонной лестницы, отражая эхом звук по всем шести этажам дома. Поднимаясь, обычно можно было запыхаться, едва успевая сопеть носом, особенно после сложного дня, с тяжёлым портфелем учебников наперевес и занятыми графиками подмышками, а вот вниз — одно удовольствие: стремительной походкой и полным сил. Сейчас — особенно, потому что путь Антон держал по делам только отчасти, а время суток располагало к очень странному приключенческому настроению, которого у Антона отродясь не было. Но переживать об этом не стоило, потому что приключения ждали его только в окружении учебников, методичек и сопящего Позова. Подъездная дверь открыла дорогу к свету. Тот окрашивал мир дымкой, из-за чего красный цвет был выцветшим, зелёный — приглушённо-болотным, а чёрный казался совсем не чёрным, а каким-то серым в неоднородную шумную крапинку. Окружающий воздух, дома и деревья немного пожелтели, а небо над головой светло-синее, с западной стороны — розовое, и солнца не было видно совсем. Улицы, увязшие в сумерках, расслабляли, но Антон был серьёзен, как никогда. Поправил тетрадь в заднем глубоком кармане, запахнул ветровку посильнее от вечерней прохлады, которая сменила жаркий июньский день, и вышел на улицу, сразу свернув налево — к остановке. Завтра его ждал последний экзамен в институте перед каникулами, а дальше — только отдохнуть как следует. Второй курс дался тяжелее первого, но оно и неудивительно, ведь кто ж знал, что все эти чертёжные штуки такие сложные? С Димкой всегда было проще готовиться из-за его серьёзного круглого лица в смешных очках, которые ему совсем не шли. Он хмурился и цыкал, прям как заучка, хоть и не круглым отличником был. До круглых обоим далеко: дрючат не по-детски, на дом много задают, но страдают все, и это утешает. Оба сносно учились, но не без троек, конечно. Диму мать с отцом не трогали, потому что ну учится он и учится, а вот Антону от матери прилетало каждый раз: не дай бог двойка или пересдача. Как в школе, ей-богу. Но Антон знал, что это важно и нужно, поэтому не протестовал. Троллейбус почти пустой оказался, а пахло в нём, как обычно, бензином и старушками. Еле живая развалюха скрипела весь путь, выла, тарахтела, но до нужного места довезла достаточно быстро, а там и до Позова недалеко — минут двадцать пешком. Жил он рядом с Арбатом. Шастун, как дружбу с Позовым завёл, место это сразу полюбил: оно было невероятно живым. Тем более после Олимпиады много чего можно было найти именно на Арбате. Художники с музыкантами уже надоели, а вот бананы из Турции или «Пепси» в ларьке, за которыми обычно собирались километровые очереди, — это в новинку. Антон первое время отказывался почти ото всего, привыкший к советским продуктам, но Димка его всё равно в очереди затягивал. Вот и стояли, болтали, а пока болтали — очередь подходила. Бананы понравились сразу, а вот на «Пепси» Антон хмурился, даже когда, казалось бы, такая редкость в бутылке оказывалась в руках. «Капитализм, а не редкость», — отвечал Антон по-умному — так же, как его мама, — на заверения Позова, брал протянутую склянку и делал смачный глоток. Позов только смеялся и называл его врединой. Нужная остановка была около Смоленской. Дальше — недолго по прямой, по улице Смоленская площадь, мимо возвышавшейся, как бетонный исполин, сталинки, которая служила советам «Министерством Иностранных Дел». Одного вида на неё хватало, чтобы в немом ужасе от масштабов открыть рот и долго любоваться на едва виднеющийся с такой высоты шпиль, протыкающий небо, и под ним — знамя Советского Союза. Дальше Антон шёл мимо Арбата, но не проходя саму улицу, только заглянув в удаляющуюся перспективу домов, расступившихся перед московской знаменитостью, и потом направо через один — к нужному переулку. Уже совсем стемнело, а вокруг почти не души — только редкие прохожие и гуляки с собаками. Антон спрятал руки в карманы и ускорил шаг из-за озноба. Всё-таки к ночи сегодня сильно похолодало. — Эй, — прозвучал из ниоткуда тихий шёпот и следом совсем не вязавшийся с ним свист погромче, — комсомолец! Антон резко обернулся. На дорожке — никого, он один. Пооглядывался кругом судорожно, посмотрел в сторону крохотного сквера, где обычно собачники кружили с питомцами, но никого так и не увидел. Перепугался не на шутку, потому что голос ну точно слышал. — Наверху, — снова прозвучал голос. Антон поднял голову и увидел над собой мужчину, стоящего на скате крыши одноэтажного здания, который крепко держался за водосточную трубу прилежащего трёхэтажного здания рядом. Шастун вытаращил глаза, растерявшись. — Поймаешь? — мужчина этот, едва держась одной рукой за всё ту же несчастную трубу, второй помотал пакетом над головой Антона. — А ты чего… — всё ещё недоумевал Антон, — на крыше делаешь?.. — и ладно бы ещё просто стоял или сидел на крыше, так ведь за трубу держится, ещё и пакетом каким-то трясёт. — Чего-чего, воробьёв ловлю! Ну так поймаешь или нет? — Воробьёв? — Пакет! — нетерпеливо ответил мужчина и добавил, будто бы предопределяя ответ Антона: — Только осторожно лови! Антон, поняв, что выбора у него нет, выставил руки перед собой и вверх, прямо над пакетом, примерно попытавшись предсказать траекторию падения. Расставил ноги для устойчивости, будто пакет мог целую тонну весить. — Раз… Два… Отпускаю! Пакет угодил вровень между ладоней. Благо лететь было невысоко, но Антону всё равно показалось, что он услышал хруст. Что там такого ценного было — непонятно, да и наощупь не определить, но по весу вполне прилично. Что-то ровное и, судя по странному щелчку, что-то плоское, ударившееся друг о друга. Пока Шастун, раскорячившись, так и стоял с этим пакетом, мужчина не особо резво спустился вниз по трубе, поднимая шум по всей округе, и нарисовался прямо перед лицом Шастуна. Сразу засиял улыбкой и оказался на первый взгляд достаточно молод, но точно старше самого Антона. Хотя, если честно, выглядел он как все странной наружности люди, возраст которых было невозможно определить ни с первого взгляда, ни со второго. Вроде совсем молоды, а вроде и жизнь прожили, и морщины нажили. А в глазах всё равно суета, веселье, горящее жизнью пламя. — Не сломал? — тот вырвал из рук Антона пакет и принялся в нём копошиться. — Не знаю… Кажется, что-то хрустнуло. А что там такое? — поинтересовался Шастун, пока разглядывал этого орнитолога-любителя. Красная кофта на трёх пуговицах, странный серый плащ, варёнки почти в облипку, кроссовки и достаточно короткие волосы. Вроде ничего особенного, но всё-таки набор смотрелся достаточно странно, так что Антон к этому товарищу совсем доверием не проникся. Даже голос у него звучал непривычно, с какими-то неясными нотками напускной вежливости или искренности, игривости, а может, артистичности, с какой говорить могут только сумасшедшие или дети. Пока парень соображал, что к чему, тот выудил наружу яркий красно-чёрный плоский квадрат, оглядывая его. Квадратом была грампластинка в слегка потрёпанной картонной упаковке-кармашке, в которую мужчина даже заглянул, чтобы проверить состояние. А пластинка, между прочим, зарубежная! Их, как оказалось, в пакете у него было штук десять, не меньше. — Что значит «хрустнуло»?.. Ну, блин, если сломал мне что-нибудь… — мужчина глянул на Антона. Не угрожал, но ироничный прищур его явно выражал волнение, опасение, страх и некоторую надежду на то, что всё осталось целым и невредимым. Столько всего удалось разглядеть в его наглющих весёлых глазах, даже несмотря на темноту улиц. Шастун вдруг опустил глаза на эту вещицу в его руках и неосознанно начал морщиться. Рот всё больше кривился, а выражение лица становилось таким, будто он лимон съел. Там совсем какая-то срамота: четыре зализанных мужика с ярко-красными, как сам фон обложки, накрашенными губами. Порнуха, что ли, какая-то? — Что это вообще такое? — негодование и явная неприязнь легко читались в голосе. — Зачем оно тебе? — Ну как «зачем»? Слушать. Я с Октябрьской иду, — пожал он плечами, будто сообщал какую-то обыденность. Начал убирать пластинку обратно в пакет, но потом замер на мгновение. Уголок его губ легко вздрогнул, и он снова глянул на Антона, — Хочешь, послушать дам? Только вернуть надо, сам понимаешь. — Да не надо мне! — воскликнул Антон, не давая собеседнику даже на секунду задуматься о том, что он готов такое оскорбительное предложение принять. — Сам вот это своё слушай… И вообще, мне пора! Мужчина хохотнул, глазея совершенно добродушно. — Ну чего ты такой нервный, комсомолец? — задорно улыбнулся он, когда Антон, обойдя его стороной по дороге — потому что тот перегородил собой пешеходную дорожку, — уже собирался бежать прочь. — Не комсомолец я! С чего ты взял, что я комсомолец? — Да по тебе видно, — всё так же весело отвечал этот идиот с пакетом пластинок. — Тебя как зовут-то? Ещё не хватало имя ему своё говорить. Антон, насупившись, глазел в ответ и молчал, думая, что всем своим видом выражает враждебность. — Ладно, — сдался мужчина, — как хочешь. Спасибо за помощь, комсомолец. Бывай, — развернулся он и пошёл в ровно противоположную от Антона сторону, держа свой, несомненно, ценнейший груз подмышкой. Антон поглядел тому вслед ещё секунд двадцать, удивляясь — или скорее негодуя, — тому факту, что мужчина даже не обернулся, будто ему всё равно было. Сбитый с толку и возмущённый донельзя, Шастун, всецело поглощённый произошедшим, тоже пошёл своим путём и больше не ощущал того чудесного состояния перед последним экзаменом. Эта магия совсем улетучилась, будто и не было её или она была какой-то бессмыслицей и оставила после себя только пустоту. В голове теперь крутилась только злость и непонимание, граничащее с желанием все пластинки, что были в пакете у воробьиного чудика, попросту растоптать в осколки, в песок! А сам чудик и того хуже. Весёлый, улыбчивый. Насмехался вовсю, издевался и показывал каких-то зализанных мужиков с накрашенными губами. Ну что за абсурд? Антону, конечно, не впервой видеть подобные вещи: сейчас многие этим всем увлекались, слушая зарубежную музыку, нося модные вещи из Америки и глотая бананы, не забывая полоскать свой рот «Пепси». А привыкать оказалось тяжело и неприятно, будто сломали что-то твёрдое, уверенное; испортили, начали приносить заразу извне. Бананы ещё можно понять, они хотя бы вкусные, а вот внешних искусства и моды, пришедших как с другой планеты, Антон не понимал. Дикость нашумевшего авангарда вообще заходила за все рамки привычного, да и приличного тоже! Но мир шёл вперёд, границы становились мягче, и даже в их университетской группе были рокеры. На парах они, конечно, обычные студенты, — кто-то примерный, кто-то не очень, — но ходили слухи и шептались сплетни, что те брынчат в гаражах на гитарах свой рок или панк или ещё какую-то дрянь. Рокеры вообще собой всё кругом заполонили. Концерты устраивали редко, но некоторым удавалось выступать в каком-нибудь ДК, правда, не кричащим немытым обезьянам в рваных кожанках и банданах, а тем, кто сочинял и играл нечто похожее на культурные мелодичные сочетания. В этом плане границы оказались очень нестабильными и размытыми, и некоторую музыку Антон стал бы даже слушать, но так или иначе он от таких вещей старался держаться подальше. Кому оно надо? Проблем ещё на свою голову сыскать не хватало ради трёх минут сомнительного удовольствия. Там и выговор серьёзный могли сделать, и стипендии лишить, и даже отчислить. Не говоря уже о репутации своей и матери! Что соседи скажут, друзья, если узнают? Это же позор на всю жизнь. Антон считал нынешнее нашумевшее подпольное движение нонконформистов эгоистичным и глупым. Непонятно, ради чего всё это делалось. Многие говорили, что эти люди — американские шпионы или агенты, и такая версия звучала куда более реальной, чем бескорыстная любовь к искусству. Шастун на волне горения своего возмущённого внутреннего «я» прошёл путь в десять минут примерно за пять. Стоял уже возле подъезда дома Позова и никак не мог угомониться, наматывая круги между двух покошенных набок лавочек, постукивая по каждой резиновыми мысками своих кед. Всё думал, думал, думал. В конце концов глубоко вздохнул, убеждая себя, что это не его дело, что его дело другое — билеты выучить и экзамен сдать, — выкинул всякие, по его мнению, глупости из головы и вошёл в подъезд. Димка встретил с синяками под глазами и просьбами о помощи во взгляде. Видно, что уже которые сутки почти не спит. — Привет! — улыбнулся он широко, невзирая на своё состояние, пожал руку и отошёл в сторону, шире открывая перед Антоном дверь. — Проходи. Мама котлет нажарила, будешь? — Не, спасибо, я дома поел, — увидев Димку, Шастун как-то поуспокоился и даже вошёл в привычное состояние некоего умиротворения, больше походящего на смирение. Такой себе новомодный «дзен», только нормальный, человеческий. Советский. — Я на двадцать втором, — ни к чему оповестил Позов, провёл рукой по лицу, облокотившись о дверной косяк, пока Антон свои кеды расшнуровывал и ветровку стягивал, и потом повёл его в комнату. — Крыша скоро поедет. Там один билет за десять будет. Минуя за другом сначала кухню, а потом большую комнату родителей Позова, Антон заглянул внутрь, слыша оттуда звуки работающего современного телевизора. Родители у него были обеспеченные, так что проблем с этим не имели. Шастун поздоровался улыбчиво с димкиной мамой, с отцом, как это обычно делал, приходя в гости, и ненароком по привычке оглядел богато обставленную комнату с красными в золотой узор обоями. Штампованный лаковый сервант и стенку у них заменяла дорогая мебель из дерева, кругом висели картины и стояли торшеры; пол украшал большой красивый ковёр, а на потолке вместо такого привычного рыжего плафона, похожего на жопу, — большая каскадная люстра с кучей переливающихся всеми цветами радуги маленьких стекляшек в виде капелек. Даже приятно переливаясь, сейчас она смотрелась не так эффектно, как днём, когда на неё солнечный свет попадал. Тогда вся комната, помимо залитой светом и отблесками таких же золотых, как и узоры на обоях, рам, окрашивалась в невероятное количество ярких разноцветных огней. Антон всегда дивился этой люстре, смотрел завороженно и не мог взгляд отвести. Она дарила ему внутреннее удовлетворение, спокойствие и даже некое подобие экстаза. Невероятно красивая эта люстра была. Димка, не дав в очередной раз заглядеться, потянул за рукав. — А ты чего такой взъерошенный? — спросил друг, когда они вошли в его комнату и он начал разгребать завал на своём столе. — Дверь закрой. У Позова комната не так богато обставлена, а ещё всякий хлам на стенах висел вместо дорогих картин. Опять же, родители его за это не донимали, хотя Антон был уверен, что должны. Но ни за это не донимали, ни за стеллаж с иностранными пластинками (правда, куда более приличными, чем ему предлагал чудик с крыши) и книжками, ни за сваленные в кучу вещи на кресле и даже за стеклянную банку с коллекцией жестяных погнутых крышек от бутылок «Пепси», «Колы» и «Фанты» не ругали. За дорогую полуакустическую «Эпифон», варварски висящую на вбитом жирном гвозде, было бы и вовсе глупо ругать. Позов когда-то слёзно выпрашивал своего отца достать её, когда тот летал в Японию. Ну а отец, пожав плечами и не увидев в этом ничего страшного, достал и привёз. Инструмент висел мёртвым грузом уже, кажется, не первый год, о чём свидетельствовал толстый слой пыли на нём. Но зато радовал глаз каждый раз, когда именно его звуки доносились из проигрывателя. Дима до безумия любил слушать «Битлов». «Битлов» сейчас любить было модно. — Кто? Я? — Антон прикрыл дверь. Справа от него очень кстати подвернулась стеклянная вставка этой же двери, в отражении которой на Антона глядело нечто с красными щеками и кудрявыми волосами, стоящими невообразимым шалашом. — Сумасшедшего какого-то по дороге встретил. — Подрался, что ли? — Да не, — сморщился Антон, будто бы теперь сам понимал глупость и несерьёзность произошедшего. — Там вообще бред ужасный. Спрыгнул странный тип с крыши, предлагал фигню всякую. — И выжил? — Дима даже замер, уставившись на Шастуна. — После крыши?.. — Да там невысоко было: первый этаж, пристройка. Он по трубе спустился, сказал, что с Октябрьской, и начал мне втюхивать пластинки свои. — Пластинки?! С Октябрьской?! — глаза у Позова загорелись. — И ты не взял? — видно, что его дико заинтересовал этот факт, когда он покосился на свою небольшую коллекцию винила. Многое ему отец возил из Америки, остальное каким-то образом сам добывал. Как — Антон не спрашивал. — И что, что с Октябрьской? Нет конечно! — А что именно предлагал? — Да не знаю я! — рявкнул Шастун. Его спокойствия как не бывало. Дима расцвёл, и даже синяки под глазами побледнели, а вот Антон снова начинал злиться. — Похабщину какую-то пидорскую, — он вынул свою тетрадь, которую дома свернул трубочкой, с трудом запихнув в задний карман штанов, и кинул на кровать, плюхнувшись следом. Решил, что билеты будет дописывать именно там. — Зря не взял, — спокойно подытожил Дима, не особенно страшась агрессии от двухметровой шпалы, которая больше походила на злого кролика. Уселся за свой стол, кинул методичку и пару учебников в Шастуна. Нашёл ручку на столе и тоже кинул в него. — Мне бы принёс. — Да ну тебя, — нахмурился Шастун и измятую скрученную тетрадь наконец открыл, еле расправив и сев по-турецки. — Ты на каком? — поспешил он сменить тему и открыть обе книжки. — Да я же говорил: на двадцать втором. — Я на двадцать шестом. На этом как-то диалог завершили. Дима перестал спрашивать про пластинки, а Антон и рад, потому что ссориться сейчас совсем не к месту. Не то чтобы ссоры у них случались, конечно, а больше стычки, потому что Позов и пластинки слушал, и вещи заграничные носил, и, как известно уже, «Пепси» пил с большим удовольствием. Как и отец его, который нередко ездил по командировкам и мир повидал, к этому имел непосредственное отношение, хоть и не был в таком восторге, как его сын. Диме вообще вся эта история давалась легко с его постоянным «раскладыванием по полочкам», тяге к исследованию и изрядно набившим оскомину и осточертевшим «имеет место быть». «Место-то, может, и имеет, но явно не своё», — говорил Антон. Дима только плечами пожимал и опять обзывался врединой. Как обычно это бывало, Антон ночевал у Димы. Никто не был против. Родители Димы вообще по этому поводу ничего не говорили: ну ночует и ночует, на здоровье, а мама Антона Димку очень любила: считала, что он благотворно влияет на еë сына. Ну тут уж как посмотреть. Сам Антон так не считал. Оба друга были в меру раздолбаями, но и в меру ответственными, а мать с привычной заботой о чаде, как обычно, придумывает лишнего. Ну придумывает и придумывает — кто запрещает? Главное, что ночевать отпускает. Обложившись тетрадями, графиками и всё теми же методичками, студенты-инженеры сидели и молча писали билеты, только изредка меняясь местами или прикладываясь на кровать, когда спина совсем уставала. Антон уже минут через тридцать принёс себе второй стул и потеснил Позова за столом, потому что писать в три погибели на кровати оказалось катастрофически неудобно. Парочку раз за ночь Димка курил в окно. Антон не курил на постоянке, потому что боялся за здоровье, но когда Позов предлагал разок затянуться, то никогда не отказывался. Раннее утро наступило быстрее, чем оба ожидали. Димка не дописал пять билетов, а Антон — только два. Где-то часов в пять утра решили закончить на этом, надеясь уже на милость судьбы, и немного подремать, чтобы совсем обессиленными на экзамен не ехать. Быстро разделись, плюхнулись оба на узкую димкину кровать и, немного потолкавшись, уснули, не забыв поставить будильник.***
— Это просто ужас какой-то, — прошептал Позов, утерев пот со лба и прислонившись спиной к двери аудитории. Как только он вышел, его сразу облепили несколько парней и одна девчонка — Оксана, — и то, потому что она была единственной девчонкой в группе, да ещё и старостой. Её все неимоверно уважали, хотя она была донельзя вредной и противной. Но списывать всё равно давала. Антон Оксану отодвинул, положил широкую ладонь на плечо друга и, заглядывая в глаза, спросил многозначительно: — Ну чего?.. — Валит… — так же шёпотом отозвался Димка и ровно в этот момент из-за двери, которая, казалось, на честном слове держала самообладание Позова, прозвучало приглушённо-громогласное: «Следующий!» Антон глубоко вздохнул, пока Дима двигался в сторону, освобождая ему путь к двери, отделявшей мнимое спокойствие от судьбоносного ритуала, и наконец вошёл внутрь. Огромная светлая аудитория с длинными рядами деревянных парт увязла в тишине и переливах ярких лучей утреннего солнца. На вошедшего никто не обратил внимания. С первого мимолётного взгляда на человек десять, рассаженных на отдалении друг от друга, была понятно, кто списывает, а кто — нет. — Шастун! — воскликнул стареющий преподаватель. — Проходите и тяните билет, не задерживайте других. Антон за последние две недели уже привык к шуму в ушах. Шум был ему как родной, но всё ещё неприятный товарищ, что не покидал его даже в условиях почти полноценной подготовки. — А вы счастливчик, Шастун. Идите готовьтесь, — улыбнулся преподаватель, когда Антон назвал номер билета, который он, к счастью, отлично знал. Шум в ушах не прошёл, но появилась лёгкость, пропала усталость, и Антон здраво осознавал, что от желанной вольной жизни длинною в пару месяцев его отделяет примерно полчаса времени — ни больше ни меньше. Времени, когда у него будет скользить ручка в руке, а почерк будет рваным и едва понятным; когда голова будет забита всякими глупостями вместо ответа на билет и отчаянной жаждой свободы.
