Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      Прошло и вправду около получаса времени, прежде чем задний карман начала греть зачётка с последней, такой нужной Антону четвёркой. Над головой жарко пекло полуденное солнце, а рядом тараторил довольный, но вымотанный Позов (тоже, кстати, с четвёркой в кармане) о том, как же сильно его валил преподаватель. Оксанка после экзамена зачётки решила не собирать специально, чтобы через неделю все явились на последнюю встречу группы перед каникулами. Видимо, как в прошлом году: что-то подвинуть, перенести, убрать, отмыть.       Долгожданное облегчение наступило сразу же по выходу из аудитории и продолжало свою кульминацию ещё минут двадцать пути. Дальше оно стало потихоньку сходить на нет, держась на одной единственной мысли о том, что сейчас они с Позовым пойдут гулять по Арбату. А там и выпить можно… Праздник как-никак.       Антон очень захотел пива. Дима тоже. Двое переглянулись хитро, а к Позову и вовсе вернулись все жизненные силы. Найти в магазине — не вариант, большая редкость. Рестораны и пивные больно уж болезненны для студенческого кармана (Димка, хоть и из обеспеченной семьи, стипендию свою всё равно экономил), а вот на розлив — самое то. Проблема только одна: тару найти, потому что в ларьке она денег стоит, а со своей будет дешевле. До дома Позова рукой подать, а потому ребята решили как можно скорее, быстрым шагом дойти, найти банки или бутылки какие-нибудь пустые и вернуться к ларьку, пока пиво не закончилось. Время-то уже далеко за полдень перевалило, пока они доехали, а в такой жаркий день огромный бочонок опустошали часам к двум-трём, и даже стоявшие час или два в очереди слышали перед своим носом громогласное: «Пива нет!» и видели ровно такого же содержания табличку в окошке.       Дошли быстро. Антон успел хватануть котлету, предложенную ему ещё вчера, пока друг искал на антресоли хоть какую-нибудь банку меньше трёх литров, в которые его мать обычно компот крутила. Нашёл две по литру (и даже с крышками), протёр от пыли, поставил в свой кожаный бездонный портфель через плечо, а чтобы предательски не гремели, положил между ними газетку. Не алкаши же они какие-нибудь, в конце концов. — Куда пойдём? — спросил Антон, дожёвывая котлету уже на ходу, потому что Дима его подгонял. — Во двор куда-нибудь, — пожал тот плечами, пока закрывал входную дверь на ключ. Отца с матерью дома не было, и на том спасибо, — не в лес же идти.       Пока Шастун соображал, Позов уже начал сбегать по ступенькам, придерживая свой портфель у бедра, будто там не стеклянные банки, а дорогой фарфоровый сервиз. Антон побежал следом. — Может, подальше куда-нибудь? А то представляешь, если Оксанку встретим! — Да чего ей тут делать? Она же заучка. — Мне кажется, она специально ходит по таким местам, чтобы стучать всем. Ты же её знаешь. — Да ну, глупости. У неё тоже своя жизнь есть, — Позов ещё ускорил шаг, и, честное слово, Антон за ним поспевал только из-за длинных ног. — Тох, а ты сходишь со мной на Октябрьскую? — Чего? — нахмурился Шастун. — Сегодня? Чего ты там забыл? — выдал он на один вопрос сразу три. — Да там дело такое… — замялся Позов. Поморщился, подумал, но всё никак не решался начать. — Ну, говори уже! — поторопил Антон, наблюдая, как у того очки с носа смешно съезжают. Дима суетился, поправляя их через раз, а второй рукой то портфель держал, то пот со лба смахивал. Выглядел смешно и немного нервно. — Ну ты вчера про того чудака рассказал… — Ну? — Он же с Октябрьской шёл? — Да я и не помню уже… А тебе чего с этого? — спросил Антон, когда на горизонте замелькала внушительная толпа. — А ты что, не знаешь, что там происходит? — удивился Позов. — А должен? — Я слышал, что на Октябрьской пластинки можно брать слушать… Ну меняться с другими, понял? — у студента снова глаза загорелись, как вечером ранее. — Там о встрече договариваются и меняются, если у кого-то что-то есть. Вот я и хочу узнать.       Антон даже остановился: — Поз, тебя чего на всякое потянуло?.. — спросил он с опасением.       Димка Антона за рукав дёрнул, чтобы тот некстати темп не сбавлял, и они пошли дальше. — Ну на какое «всякое»? Я музыку хочу слушать! А просто так не достанешь… — Тебе же отец привозит! Мало, что ли? — возмущался Антон. Начинал переживать потихоньку и даже жалеть, что вообще что-то Диме рассказал. Не будил бы лихо, пока оно тихо. — Да он ездит раз в пятилетку! А мне уже надоело старое слушать — новое хочу. А на Октябрьской, там, вроде… — Дима мысль оборвал, понимая, что толком ничего не знает, а потом продолжил эмоционально, не найдя объяснения своему порыву: — Не знаю, Тох! Я хочу сходить, узнать, что да как там… — Поз, оставил бы ты всю эту хрень, — нетерпеливо помотал головой Антон, будто мечтая эту тему поскорее закрыть. — Проблемы себе только придумываешь…       А Дима видел в антоновых глазах какую-то необъяснимую тоску, печаль, и ему почему-то думалось, что этой тоской он собственноручно выстроил себе клетку, из которой вылезать никак не собирался. Его слова всегда звучали так по-колкому осуждающе и больно, что внутри сердце заходилось возмущением и абсолютным непониманием к чужому непринятию, но сделать с этим ничего не получалось. Шастун упирался, как баран, и ничего ему не объяснишь. — Какой же ты вредный! — не удержался Дима. — Так пойдёшь или нет? — совершенно серьёзно спросил он, прерывая на корню все последующие нравоучения. — Нет, Поз, прости, — поумерил Антон пыл и добавил: — Я проблем не хочу.       Дима хотел добавить, что никаких проблем не будет, что он всё надумывает, но парни уже подошли к заветному ларьку, который, на их счастье, оказался всё ещё открыт. Очередь стояла хвостом метров двадцать. Некоторым приходилось раз в минуту повторять, как в танце, заветные шаг вперёд два назад, чтобы пропустить обычных гуляк. Нет, чтобы вдоль улицы встать, так они же поперёк встали! И никто, ни один дурак со своего места ни за что не сдвинется, потому что боится это место потерять. — Глянь, кто там, — кивнул Позов.       Антон, подойдя ближе, заглянул в окошко, стараясь не давать людям подумать, что он, не дай бог, лезет без очереди. Загрызут же. — Федька там. Давай доставай!       Антон помог Диме достать банки, отдал их ему, а сам забрал сумку. Залез пальцами в карман, выудил глубоко провалившийся рубль, протянул. — Как думаешь, не погонит?.. — Дима взял рубль и положил к нему свою мелочь. — Ну ты же умеешь договариваться. — Да куда уж там… — Вот иди и учись! — подтолкнул Антон в плечи. — А то на Октябрьскую он собрался…       Игнорируя очередное «фи» Шаста, Дима направился к ларьку, но только не к окошку, чтобы отстоять очередь где-то примерно на полчаса, а к задней двери. Всё потому, что в этом ларьке работал один из сменщиков — Федя — димкин друг. Правда, друг — это будет слишком громко сказано. Знакомство у них водилось очень условное, и только благодаря любви студентов к празднованию сдачи каждого экзамена по всем правилам, как полагается. С пивом то есть.       На самом же деле Фёдор — низкорослый чистокровный грузин лет пятидесяти, который говорил по-русски почти без акцента. Грузинские нотки проскальзывали в его интонациях, только когда он очень злился или был шибко занят. Федя чертовски сложный мужчина с пылкой натурой и суровым нравом. Договориться с ним было можно, но только при умении уговаривать и договариваться. Бодаться с ним нужно долго, прежде чем получить заветный розлив. Димка каждый раз переживал, потому что всё-таки человеком был приличным. Стоять уговаривать взмыленного в душном ларьке Федю, который ворчит без умолку, так ещё и видеть через открытую дверь и стеклянное окошко напротив недоумение и недовольство толпы, которая, в отличие от него, честно стоит свою очередь… в общем, это была проблема больше психологического характера. Но, как говорится, пять минут позора — и два литра пива у тебя в кармане. — Федь! — пока Антон стоял в стороне, не желая мешать Позову с его переговорами, тот постучался в дверь ларька. — Федь, это Позов! Мне бы пивка!       Ворчание было слышно даже за закрытой дверью. Антон знал, насколько неловко Димке, но всё же неимоверно веселился. Волнения вдруг пошли по всей толпе, а вкупе с приглушённым хриплым ворчанием и перепуганными по обычаю глазами в очках это выглядело ужасно комично. — Опять ты! — дверь распахнулась наотмашь. Было видно, что мужчина её ногой пихнул, пока разливал жаждущим пенное. — Сказал же тебе тогда: в последний раз! В очередь иди! — Федь, ну экзамен сдали! — Позов стоял в обнимку с банками, смотря на Федю, у которого будто не две руки, а все десять. Не глядя на наглого студента и держа зубами фильтр сигареты во рту, он наливал пиво в бидон, который ему протянул старый сморщенный дедок в окошке. — И что мне ваш экзамен? — он обернулся только раз, пока ему в протянутую ладонь копейки отсчитывали. — Ты и в прошлый раз экзамен сдал, и что теперь? Люди вон, посмотри, возмущаются! — начал он причитать громче. — По часу стоят, а ты, обалдуй, без очереди лезешь. — Федь, ну дело одной минуты! Ты ж мне друг! — Ничего не знаю, — ответил мужчина и замолчал, будто и не обращая на Диму внимания. Складывалось ощущение, что он попросту проверяет его на прочность.       Но Позов стоял упёрто на своём и не уходил, хотя уже весь покраснел, слушая нередкие — тихие или не очень — причитания стариков в очереди. Фёдор посопел где-то с минуту. — Ладно, давай сюда, — рявкнул он, и Дима с улыбкой до ушей моментально всучил ему две литровки, — последний раз, понял? — Понял-понял!       Очередь стала возмущаться громче, но Федя всё держал под контролем. С проскользнувшим грузинским акцентом прикрикнул на толпу: — Да сейчас, имейте терпение! — из бочонка текло быстро, так что вскоре он резво поставил на небольшой столик у входа сначала одну наполненную банку, а потом и вторую.       Позов второпях банки закрыл и протянул Федьке деньги: — Сдачу оставь! — Да иди ты! — мужчина отсчитал мелочь, взял руку Позова и сам сдачу в его ладонь вложил. — Буду я ещё студентов обирать… Всё, иди отсюда, шоб глаза мои тебя не видели больше!       Испытывать ничьё терпение Дима больше не стал, так что Федю поблагодарил, взял банки в обе руки, ловко ногой прикрыл за собой дверь в ларëк и под громогласное цоканье толпы направился к Антону. — Поз, да ты дипломат! — крикнул Антон.       Позов был весь краснющий от волнения, но довольный. — И не говори, — он поставил две закрытые банки в раскрытую Шастом сумку на его плече точно так же, как они стояли до этого: с газеткой посередине. — Вот на кой чёрт мне эти двигатели да ракеты? — Да ладно тебе, привыкнешь. А если на одно предприятие попадём, ты представляешь? Чаще видеться будем, — Шастун потяжелевшую сумку закрыл и оставил у себя. Всё-таки Позов уже постарался — надо и совесть иметь. — Ну тут уж куда направят… Страшно даже. — А ты женись, — посоветовал Антон. — И квартира сразу будет, и работа, где сам захочешь. — Да что мне квартира…. — Как «что»? — выпучил глаза Антон на его безразличие. — Своя жилплощадь! — Не знаю, Шаст, — сомневался друг. — Поживём — увидим.       Димке на свою квартиру было как-то по боку, да и жениться он не шибко хотел. Брак в расчёт на свободный выбор предприятия из тех, что имелись, — вариант, конечно, соблазнительный, но, как ему казалось, нечестный относительного самого себя. Но ведь и правда могли направить куда угодно. В инженерах страна сейчас нуждалась, потому вероятность попасть в самый отдалённый край страны не так уж и мала. Многим всё равно: дают квартиру — и хорошо, но Дима свой город любил, и расставаться с ним ну никак не хотел.       Когда они шли ко дворам, подальше от больших улиц, от людей, Димка предложил вдруг поехать на Ленинские, но Антон воспротивился: деньги на дорогу опять тратить не хотел, да и с банками наперевес тащиться глупо. Но Позов настоял на том, что ехать недалеко, а на Ленинских и река, и зелень, и много мест с хорошим видом, куда прилечь можно, да и людей должно быть не так много. Антон согласился, только когда тот пообещал в метро за него заплатить. Сумку ему тоже обратно вернул — пусть сам тащит.       Когда доехали, время было уже самое знойное и ленивое — поздний обед. Вышли из тени подземки — и оба довольные. Солнце грело сверху, а рядом Москва-река ветерок приносила со свежим речным запахом. Улыбнулись сами себе, прищурились от солнца и пошли выбирать место. Критериев много: чтоб людей поменьше, травка зелёная или лавочка удобная; чтоб солнце светило, но не шибко пекло. Прошлись вперёд по набережной, потом вглубь деревьев и поднялись повыше, чтобы вид был покрасивше. Долго ходили и оценивали территорию, пытаясь определиться с деревом, под которым лягут. Уселись прямо на траву, поставили между собой две банки, открыли их и расслабленно выдохнули. — За нас, — Дима поднял банку на весу. — За нас, — повторил Антон. Чокнулись, сделали сразу несколько глотков и устремили взгляд вперёд.       По небу плыли редкие облака. Взору открывался вид на Москву-реку, а за ней — бесконечная московская даль. Впереди, почти сразу за противоположной набережной, невысокие деревья ровными фигурами и дорожками обступали внушительную арену имени Ленина, где каких-то три года назад на открытие Олимпиады набилось огромное количество людей со всех стран. Сейчас о минувших событиях здесь напоминали только четыре огромные лампы, возвышающиеся над самой ареной, да сувенирные киоски рядом, где продавались открытки, плакаты, значки, марки, монеты и огромное количество других вещей с Олимпийским Мишкой. Где-то вверху, над головой, едва слышно щебетали старушки и кричали дети, пришедшие на обзорную площадку. Хоть там и было повыше, Диме с Антоном вид всё равно открывался лучше. — Что думаешь делать? — М? — Шастун, вылакав уже треть банки, успел задремать. — После института, — уточнил Позов. — Ну как что… работать пойду. — А потом? — Суп с котом, — хохотнул разомлевший Шастун, но увидел серьёзное выражение лица Позова, который ждал ответа. — Женюсь, наверное, — пожал он плечами. Дима вздохнул. — Ну а ты чего всё мнёшься? Тебе-то проще. — Почему проще? — Тебе отец может помочь. — Это да… Но я же… — он шумно вдохнул и снова глянул вперёд. — Не хочу я быть инженером. Совсем, — погрустнел он. — А кем хочешь? — у Шастуна совсем не было желания такие вещи обсуждать. Хотелось отдохнуть от учёбы и серьёзных разговоров. — Инженерам платят хорошо. — Для души чего-то хочется… — «Дачка, тачка и собачка» твоей душе не в угоду? — Иди ты, — сморщился Позов, но потом улыбнулся, хлебнув пива. — В искусство хочу. В музыку. — Ты ж гитару даже в руки не берёшь, — напомнил Антон. — Ну не обязательно же играть… Можно ещё что-то делать. Продюсером каким-нибудь быть.       Антон захохотал. — Ишь, куда занесло! — веселился он. — Ты поэтому на Октябрьскую собрался? — Ну а вдруг! Познакомлюсь там с кем-нибудь… — Не понимаю я тебя, — Шастун привстал на локтях. — Поз, ну что за глупость? Учишься и учись. Профессия будет, деньги будут. А искусство — это непрактично. — Так тут не в практичности дело! — А в чём же тогда?       Дима помолчал, подумал и даже сам себе ответить не смог. — Не знаю, Тох. В чём-то другом, — закончил он и сощурился от слепящего блеска ламп над ареной.       Вечером Позов всё-таки свалил на свою Октябрьскую. Ничего толком не знал — даже не понимал, где именно происходит этот тайный обмен, но всё равно пошёл, шпион чёртов. Поставил две пустые банки в свой портфель обратно и поехал прямо с ними, как дурак. Антон доехал с ним на метро до Парка Культуры, а дальше они разминулись. Дима на кольцо пересел, хотя вполне мог и пешком дойти, а Антон поехал дальше. Вышел на улицу, где его встретила большая красивая библиотека и сурово сидящий бронзовый Достоевский. Специально не доехал до нужной станции, чтобы прогуляться ещё немного. Вечерело красиво, пиво туманило разум довольного студента, а маму он предупредил, так что ещё часок свежего воздуха для того, чтобы проветрить голову, не повредит. Пошёл Антон уверенно, зная нужное направление всё той же остановки на Смоленской, но привычным маршрутом решил не ходить, а делать большие круги и кое-где петлять соседними улочками параллельно многолюдному шумному проспекту, на который всегда было легко ориентироваться.       Он брёл, заворачивал, оглядывался кругом. Когда встретил очередного писаку на каменном постаменте, завернул в сквер. Прошёлся примерно до середины, пока его снова не начали манить потаённые московские дворы, скрывающиеся за узкими переулками, опять повернул и нырнул в арку, после которой городского шума стало почти неслышно. Дурная голова вела непонятно куда ватные ноги, будто следуя порыву. Складывалось ощущение, что путь ему был предначертан, что ведёт его кто-то свыше, диктуя маршрут… но со временем окружающий антураж, который, как Антону казалось, он выучил вдоль и поперёк, перестал быть знакомым. Дома вдруг сплотились, почти не пропуская света меж собой, а дорожки стали уже и безлюднее. На город стремительно опустились сумерки, и тишина нависла такая, что и проезжающие где-то вдали машины было еле слышно. Спустя несколько минут тщетных попыток выйти ближе к центру, Антон понял, что совсем заплутал. А когда прошёл впопыхах ещё несколько домов, помимо ветра и щебета вечерних птиц, которые, как чертовки, заглушали любые возможные ориентиры, начал слышать посторонние непонятные звуки. Антон тряхнул головой. Может, в ушах звенит? Прислушался снова. Надеясь на более-менее трезвый рассудок, он, приглядываясь и прислушиваясь, пошёл вглубь очередного двора, ориентируясь на источник: не то гудение какое-то, не то свист, а потом и вовсе скрежет. Спутанные между собой многоэтажки и частые гаражи, непонятно откуда взявшиеся в таком количестве, запутывали ещё больше, но, когда обилие немузыкальных звуков сменилось редким барабанным боем, ориентироваться стало хотя бы немного возможным.       Антон шёл как в огромной кастрюле супа из звуков. Сильно приглушённо зазвучало пианино, те же барабаны, потом непонятно откуда взялась гитара, но все инструменты враз резко утихали в короткие промежутки, и продолжался всё тот же непонятный гудёж, который становился всё громче. Свернув последний раз к давно закрывшейся маленькой библиотеке на первом этаже жилого углового дома, прямо за ней Антон увидел неприметный вход в подвал и остановился. Совершенно точно — оттуда «музыка» и звучала. Безумная какофония на концерт совсем не походила, скорее на какие-то шаманские музыкальные сопровождения. Шастун потоптался на месте, чувствуя небывалое сильное любопытство. Он медленно, чуть не крадучись, подошёл ко входу и заглянул внутрь, но там только лестница вниз, бледная лампочка и очередная дверь. Желание развернуться, найтись наконец и как можно скорее оказаться в родном доме насмерть билось со жгучим интересом. А вдруг кто дорогу там, внизу, подскажет? Он всё стоял, как истукан, перешагивал с ноги на ногу, рассуждая, на кой чёрт ему туда надо и что он там собирается ловить, помимо проблем. Может, кто-то просто инструменты решил настроить в ночи? Один неуверенный шаг, затем второй и третий вниз, и вот он уже стоит перед дверью внизу и несмело еë открывает.       Скопище разномастных людей — человек двадцать — облепили трёх музыкантов с инструментами. Из света вокруг только несколько свисающих на проводах лампочек, а всё подвальное помещение, представлявшее собой небольшую комнату, было сплошняком из кирпичной кладки, часто перекрываемой нагромождением одеял — даже на потолке. Там, где не было одеял, извивались уродливые трубы разной величины и направления, врезаясь в стену, а кое-где ютились плакаты. Несколько стульев, разбросанных по углам, оказались не востребованы. Порванный диван у стены, на котором умещалось пять человек, и стол рядом, присевший в углу на двух ножках, тоже, казалось, внимали происходящему.       Пока Антон оглядывался, какой-то мужчина стукнул его по плечу и нетерпеливо махнул рукой, призывая того скорее зайти, и закрыл за ним дверь. Антон скромно встал у входа.       Можно, пожалуй, не описывать без рюмки, что происходило: походило на бред. Люди вокруг слушали внимательно, хотя некоторые по виду были не так всецело поглощены действом. Какой-то безумно высокий и худой парень глупо танцевал невпопад, очень резво размахивая руками в стороны, из-за чего людям приходилось сторониться, чтобы не получить локтём в бок или под дых. Многие пили водку из стаканов или прямо из бутылки, несколько человек интеллигентно беседовали и смеялись, прижавшись ближе к стенам, а на том самом диване развязно целовались две пары, которых разделял один одинокий грустный мужчина с бутылкой водки в руках.       Вакханалия — да и только, но куда страшнее выглядела импровизированная сцена.       Барабанов не было, а из всей установки только одна бочка. Вокруг неё какие-то коробки и ящики разной величины, а ещё огромный металлофон на ножках. По нему двумя палочками бил один из музыкантов в ярко-рыжем пиджаке с широкими плечами. Торчащие во все стороны редкие волосы, бакенбарды, достающие почти до самого рта, и мутный взгляд делали его похожим на алкаша или зэка. Бандитской внешности и, в общем-то, не самой приятной наружности, этот мужчина приходился, судя по всему, ударником. Тесно с ним сидел кудрявый гитарист с электрогитарой. Он тут выглядел самым адекватным, только лишь играя один и тот же гитарный рифф, не переставая в такт качать головой. Самое интересное было по правую сторону сцены: там у стенки стояло раскрытое снизу и сверху пианино, справа от него — маленький низкий столик с непонятным устройством и кучей проводов, подсоединённых к нему. Антон тогда понял, что именно вся эта конструкция издавала гудёж, сбивший его с толку. Но самое, пожалуй, удивительное было не это, а музыкант, успевавший левой рукой невероятно виртуозно, хоть и немелодично, перебирать пальцами клавиши, а правой настраивать своё непонятное устройство. Потом он, остановившись, вдруг дёргал за струны во внутренностях пианино, хаотично водил по ним пальцами и бил по колышкам, извлекая мерзкие звуки, копался внутри инструмента, как патологоанатом в кишках умершего. И, только когда музыкант почти полностью повернулся лицом и склонился над столиком, Антон узнал в нём знакомого чудика с крыши, что предлагал ему свои отвратительные пластинки минувшим вечером. Шастун замер. Будто сам Господь Бог дал подзатыльник.       Все трое музыкантов были сосредоточены, но этот чудик — особенно. Лицо у него невероятно серьёзное, и, если честно, Антон подумал, что это какой-то странный спектакль, потому что с таким напряжённым видом сидеть и дёргать за струны внутри пианино, параллельно выкручивая крутилки прибора, звуки которого сменились с гудежа на нечто электронно-ритмичное, — попросту глупо.       Антон всю жизнь был далёк от искусства, но знаменитая картина Босха ему сейчас вспомнилась очень кстати.       Он продолжал стоять и наблюдать чисто из интереса. Чувствовал: вот-вот развернётся и пойдёт прочь, пока на него никто не обратил внимания, хотя не то чтобы кто-нибудь мог бы его заметить в этом всеобщем очень организованном, но всё же балагане. Не успел он опомниться и подумать свою мысль чуть больше, чем секунду, как представление начало подходить к своему завершению. Звуки резко обрывались, выходя из громкой и быстрой кульминации. Антон даже перепугаться не успел, когда пианист начал бить по клавишам и потом сводить звук на нет сразу на всех инструментах, что были у него под рукой. Суетной, серьёзный, он крутился на своём скрипучем стуле, махал руками своим коллегам, потом снова оборачивался и завершал то, что не завершил ранее. Музыка прекратилась. Наступила тишина, а потом громкие аплодисменты, и после — ещё больший балаган. — Арс, браво! — крикнули с правой стороны Антону на ухо. Это был тот мужчина, что затолкал его внутрь. Очень маленького роста, в красивом сером костюме, с галстуком и в чёрных лакированных туфлях, единственное, что не вязалось с его образом — хвостик на голове и выбритые под ноль виски.       Музыкант улыбнулся и на беду Антона начал выискивать глазами источник голоса. Парня жаром пробрало, когда они взглядами встретились, будто его застукали нашкодившим или застали за подглядыванием. Не столько страшно, сколько неприятно. Но мужчина, на удивление Шастуна, просто смотрел долго и внимательно, никак не выражая эмоций. Он скорее изучал, чем оценивал, а лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. Сколько бы длилась эта переглядка — неизвестно, если бы некто не пихнул Антона дверью со спины. Тот пошатнулся, чуть не упав с высокой широкой ступеньки, на которой стоял, и прижался ближе к стене. — А что тут происходит? — раскатисто спросил мужчина в погонах, широко раскрыв дверь. Антон отошёл ещё чуть дальше, иначе его бы попросту придавили. — Что за сборище? Кажется, из присутствующих по-настоящему перепугался только Антон. Остальные насупились, вздохнули или глаза закатили, а те, кто пил, отставили бутылки в стороны. Наступила тишина. И тут чудик этот соскочил со своего стула, вышел из-за столика, задев задницей гриф гитариста, и уверенно прошёл вперёд сквозь толпу вылупившихся на милиционера зевак. — Товарищ милиционер! — улыбнулся он. — Да ничего не происходит: пьём, гуляем, музыку слушаем!       Радость в его глазах была такой искренней и честной, и ни капли злости или страха в них не было. Непонятно, чему такому он вообще радовался. Пьяный, что ли, был… — Покой нарушаем! — милиционер сильнее повысил голос, а за его спиной, не заходя в помещение, встали ещё двое мужчин в погонах и фуражках на голове. — Поступил вызов: жильцы на шум жаловались! Ну-ка, быстро: деньги собирали тут? — Да какие деньги, у нас же бал выпускников, посмотрите! — махнул пианист на присутствующих, возраст которых колебался, честное слово, от мала до велика. — Начальник, — рядом с чудиком встал тот мужчина в костюме и с хвостиком на голове, — ну давай договоримся, как обычно, а? — говорил он по-свойски, прижав руку к груди. — Мы тут всё равно закончили уже.       Пока Антон, весь вжавшись в стену, наблюдал за происходящим, замечал на себе редкие взгляды пары очень внимательных ярких глаз. В ответ открыто смотреть не решался, но чувствовал ужасный дискомфорт от того, что привлёк внимание. А потом подумал, что это, пожалуй, последнее, о чём ему стоило сейчас думать. Улизнуть бы побыстрее, пока беда не случилась… — Серёг, задрали вы меня… — покачал милиционер головой, обернулся и крикнул: — Ребят, сворачиваем всех! — и потом снова обернулся к мужчине с хвостом. — Ей богу, задрали.