Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      Будильник затрезвонил, как сигнал тревоги, только сам он был немного ленивый, сонный, и вообще, на кой чёрт ему далась эта тревога? Ну её.       Шастун разлепил глаза нехотя и с размаху стукнул по кнопке орущего стеклянно-металлического позолоченного шара с огибающей его почти до половины дугой и красной ракетой на конце. Повернулся набок, натянул одеяло повыше и, только чтобы глаза не закрывать и не уснуть случайно, принялся разглядывать ракету. Долго разглядывал, внимательно. В голове у него эта ракета не останавливалась чуть ниже кнопки, а продолжала своё вращение по кругу. Но, пожалуй, это бы означало возвращение в исходную точку, так что Антон подумал, что лучше всё оставить как есть. Наверное, с Южного полюса на Северный намного интереснее: с одного края света на противоположный. Правда и там, и там — холодно. Разве что где-то есть медведи, а где-то их нет. Впрочем, Антону было всё равно на медведей. Ему больше пингвины нравились.       Когда сознание его унеслось в далёкие дали и Шастун почувствовал, что засыпает с мыслями о пингвинах, то одёрнул себя, успев в нужный момент распахнуть глаза. Сейчас дело было не в пингвинах, а в собрании с группой и трёх первых в этом году парах, которые обещали быть вводными и не сильно мучить обленившиеся за лето головы.       Шастун оторвал себя от кровати с трудом, а с кухни уже кричала мать: — Антон, ты встал? — Антон был уверен, что этот вопрос услышали все соседи. — Да!       Всё повторялось по кругу уже в который раз — почти так же, как и всегда, но с незначительными изменениями. Шастун старался не думать о том, что всё это когда-то кардинально поменяет свою форму, перестанет быть надоедающей из года в год студенческой рутиной. По сути-то, рутина будет та же, но уже с отточенной взрослой усталостью, будничными обязанностями и совсем другим настроением.       Антон потёр руками лицо, пошлёпал себя по щекам. Все эти глупости из головы вытряхнул и открыл дверь комнаты, встречая новый день.       Мать бегала по квартире, уже готовая выходить на работу, когда Антон только лениво завтракал. Времени у него было свободного ещё минут пятнадцать, так что он с чистой совестью хлебал сладкий чай и смотрел в бледные, едва заметные рисунки зелёных веточек на светлом гарнитуре. Переводил взгляд на бросавшийся в глаза ярко-розовый пышный букет пионов, которые воняли теперь на всю квартиру. Они стояли в хрустальной вазе прямо на узком столе у стены, так что своей пышностью занимали бо́льшую часть всей площади этого стола, мешая не то что есть, тыкаясь в макушку, — даже тарелку удобно поставить. Приходилось тесниться ради такой красоты. Антон был уверен, что мама их выкинет, как старый ненужный веник, но та, видимо, сжалилась всё-таки. Уж очень красивый был букет.       В голове мгновенно зазудело — отозвалось в грудной клетке неожиданным теплом и смешком на губах. И это уже совсем не вызывало отторжения. Надо же, ведь подумал, нашёл каким-то образом такую редкость, деньги большие потратил ради этой глупости. Облажался в итоге, но Арсений не был бы Арсением, если бы всё прошло гладко и так, как этого ожидают от него окружающие.       Раздался телефонный звонок. Антон закатил глаза. Каждый раз Позов звонил на всякий случай уточнить время встречи. Они вчера вечером созванивались, и тот грустным, виноватым голосом слёзно просил прощения и обещал объясниться по поводу своего такого наплевательского — со слов Шастуна, — отношения ко всяким попыткам пересечься. Впрочем, Антон на него уже не злился, потому что мог представить притягательность всех этих амурных дел, хоть и чувствовал некое подобие ревности. И на Арсения он тоже не злился. А мать не злилась на него самого за то, что тот пришёл поздно, да ещё и мокрый насквозь. В общем, никто ни на кого не злился и Шастун не представлял себе более идеального момента гармонии в общении с окружавшими его людьми. — Кто там уже с утра пораньше названивает… — ворчала Майя Олеговна, наводя утренний марафет. Антон любил, когда она это делала. Такая живая, деловая. Счастливая тоже. — Алло! — возмущённо крикнула она в трубку.       Антон отсчитывал секунды до того, как она позовёт его к телефону. «Три… Два… Один…» — прогнозировал он, тыкаясь носом в бархатистые бутоны пионов. — Антон! — крикнула женщина. — Тебя! Извращенец твой!       Антон застопорился на секунду, удивился. Неожиданным это было настолько, что даже предположений не возникало в голове. Зачем он понадобился Арсению с утра, так ещё и первого сентября? В прихожую Шастун вышел со сложным лицом и непонятками в голове. — Алло? — тихо проговорил он немного опасливо, будто музыкант мог его цапнуть через километры проводов. — Комсомолец! — не цапнул, но крикнул Арсений в трубку. Опять шум какой-то вокруг него, суета, которая ощущалась физически; гудело что-то. Вокруг него вне зависимости от его местонахождения всегда что-то происходило, и это напоминало сумасшедшие виражи на карусели, а он — её центр, её механизм. — С первым сентября! Учись хорошо, маму не расстраивай! — на заднем фоне громко что-то затрещало, а Шастуну стало интересно, услышал ли Арсений, что мать Антона только что назвала его извращенцем, совершенно не стесняясь. — Боже!.. Ты где? — Антон оставил трубку на расстоянии от уха, присел задницей на тумбу, но после укоризненного взгляда матери отодвинулся и повернулся обратно. — На Новослободской! — крикнул в ответ Попов с такой воодушевлённостью, будто там происходило что-то невообразимое. — Ты что, с улицы звонишь? — Ну да, — стало потише. — Откуда же ещё… — Тебе нужно что-то? — предположил Антон подозрительно, чтобы не тянуть, а сам чувствовал, что форма их разговора стала совершенно другой. Прогулка по дождливому лесу сблизила их настолько, что Шастун уже не видел Попова кем-то чужим, чем-то чужеродным. Странным — да, но уже вполне привычным паззлом, который никуда в его картину не вписывался, но и не мешал. Отвлекал скорее и радовал местами своей чудаковатостью. — Какого ты обо мне мнения, зануда ты, а! — Попов был сегодня какой-то невероятно шебутной, радостный даже больше обычного, поэтому, наверное, и на оскорбления не скупился. — Да с первым сентября решил вот поздравить. Праздник всё-таки, — Арсений снова говорил громко, почти кричал в трубку. — Цветов больше не понесу, сам неси. — Кому цветов? — не понял Антон, ощущая пустоту разговора, но и наслаждаясь ей тоже. — Тебе. — Зачем мне цветы?       Арсений заливисто захохотал, а Антон вздохнул и закатил глаза, так и не поняв обилие смыслов в его шутке: — Только поэтому звонишь? — Конечно! — Серьёзно? — не ожидал Антон. Помолчал с пару секунд, почесал затылок, хмыкнул. — Спасибо, конечно… А ты не торопишься там? — Шастуну было очень неловко говорить в присутствии матери, так что он был немного сконфужен. В целом-то говорить сейчас с Арсением было не о чем в это обычное, совершенно непримечательное утро. Антон уже привык к пьяным вечерам, странным местам с чтением стихов на лавочке, лесам, консерваториям и всему такому. Они дарили особую атмосферу, они убивали рутину насмерть и меняли общее настроение, заставляя чувствовать всё новые и новые вещи.       Арсений прыснул в трубку, громко крякнул, пытаясь изобразить насмешку. Да так громко, что всё слышавшая мать, надевавшая в прихожей туфли, повернулась к сыну и неодобрительно покачала головой. Антон был уверен, в голове у неё так и крутится: «Какой же извращенец, какой же шут гороховый — стыд и срам!» — Было бы куда торопиться… Я вообще, конечно, в студию иду. Доделывать кое-что с ребятами тут… — Арсений сопел шумно и теперь тянул фразы, будто его мысли резко уплыли в другое место, хоть он и пытался сосредоточиться на том, что собирался сказать. — Альбом выпускаем… Сутки остались. Должны успеть… — Антон, не опоздай, смотри! — перебив речь Антона, вмешалась мать и чмокнула сына в щёку. — Всё, я побежала. — Давай, мам! — ответил он ей коротко, прикрыв трубку рукой. — Как мило, — прокомментировал Арсений. Ещё бы он не прокомментировал. — Иди ты… — смутился Шастун. — Ну правда мило, чего? — Это ты так стал думать после того, как цветами в нос получил? — Теперь говорю себе спасибо за то, что не купил какие-нибудь розы… — А ты собирался? — Ну я читал, что розы любимым женщинам дарят, а пионы — это символ стыда и покаяния, — включил он всезнайку. — Ты покаялся? — опять не понял Антон и теперь, когда хлопнула входная дверь, говорил свободнее. — А ты хочешь, чтобы я покаялся? — Нет… — А зачем спрашиваешь? — игриво спросил Попов.       Вопрос поставил Антона в тупик. И не потому, что на него не было ответа, а по той причине, что соображать с утра было сложновато, а от болтовни кипела голова. Антона бесцеремонно сбили с толку, и его учебный, вполне серьёзный настрой смело́ к чёртовой бабушке потоком бесполезной, но приятной телефонной болтовни. — Ты там учись хорошо, договорились? А у меня к тебе просьба будет, но это позже… — Так и зна-а-ал! — протянул Шастун. — Звонишь, только когда что-то нужно! — Не гунди. Я же тебя не заставляю, а спрашиваю. Ты всегда можешь отказаться, — заговорил он серьёзно. — Тебе отказать невозможно! — О, об этом я знаю. Я же хорош, не так ли? — его самодовольный, чуть не по-кошачьи мурлычащий голос застопорил бы кого угодно — не то что Антона. Тот долго молчал, всё пытаясь придумать нечто остроумное, но момент ушёл, так что Арсений решил снять повисшую неловкость, но по факту только усугубил: — Ладно, расслабься, птенчик, коты сегодня сыты. Свидимся ещё. Бывай.       Антон положил трубку и тяжело вздохнул. Прикрыл глаза, потёр пальцами, не желая открывать их больше никогда в жизни, не видеть ничьих бесстыжих и осуждающих глаз. Чувствовал, как его щёки пылают огнём. Лёгкая беззаботная голова вдруг потяжелела резко, и так же резко в ней образовалась пустота, которую предстояло заполнить рассуждениями и вердиктами, но уже адекватно: по полочкам, так сказать. Ведь сумбур нынешнего состояния только внесёт неопределённости, которую с каждым разом разгребать становилось всё ленивее, и хотелось просто оставить всё как есть. Поддаться, плыть по буйному течению, которое уже давно радостно крушит всё на своём пути.       От комсомольцев перешли к птенчикам. Антоном он был всего один раз.

***

      Позов ждал у выхода со станции «Сокол». Довольный, чуть не сияющий. Будто бы даже похорошел… и что-то в нём точно кардинально изменилось. Что-то, что сделало из него не такого уж нелепого вида ботаника, которым он и не был. Иногда Антон думал, что ему оценки хорошие ставят просто потому, что с отличником путают. А тут стоял вполне себе серьёзный парень, просто сейчас уж больно счастливый. — Ты что, очки себе новые купил? — Что думаешь? — он поправил их за оправу скорее для вида, чем по нужде, и задрал нос. — Жених, — покачал головой Антон. — Да ну тебя, — Позов улыбался, и никакие слова Антона на на него не влияли, а Шастун хоть и издевался, но действительно считал, что тот похорошел. — Катя сказала, что мне идёт. — Ещё бы. Когда свадьба?       Асфальт был влажный, погода немного ветреной и ещё совсем капельку прохладной. Антон сонно ёжился и прятал шею в плечи, пока они шли вдоль шоссе, а Позов артистично рассказывал о своих постоянных теперь поездках в Подмосковье уже больше ради девушки, чем по каким-то другим творческим соображениям. — Меня Катя на гитаре играть учит! — он снова поправил свои очки. Было видно, что ему этот жест очень нравится, он всё трогал свои новые очки и чувствовал себя в них на голову выше, умнее, красивее. — Несколько аккордов уже знаю! — говорил он, а Шастун замечал, что тот чуть не светится каждый раз, произнося имя девушки. — Хоть гитара пылиться не будет. — Она предложила привезти как-нибудь. У них там усилок на студии есть… И вообще много чего. Гитары, установка, саксофон, примочки их всякие… — мечтательно говорил Позов, но представлял перед глазами явно не усилок и примочки. — Что, сменишь род деятельности? — Не знаю, Тох. Может быть. Мне нравится то, чем занимается Катя, это интересно. — И что, инженерию забросишь? — Да ты погоди ещё. Рано говорить… — неожиданно с сомнением ответил Дима, хотя до этого рвался в музыку. — Ну а ты чего? — перевёл он тему. Выглянувшее из-за частых бело-серых облаков солнце заставило его прищуриться и глядеть на Антона только одним глазом. — У меня Арс твой адрес спрашивал. — Я в курсе, — ветер подул сильнее, и парень не представлял, как далеко ему нужно зарыться в свою лёгкую осеннюю куртку, чтобы тот его не достал своими ледяными лапами. На «Соколе» всегда ветрено, но контраст сейчас был невероятный, потому что солнце всё ещё пекло. — Шпион из тебя так себе. — А чего он хотел? — В лес звал. — В лес?.. — косо глянул Позов. — Зачем? — Лосей злить, — Антон теперь понимал эту радость лицезрения сбитых с толку людей. Он-то понимал, о чём речь, а люди вокруг не понимали, и это выглядело забавным. — Не бери в голову.       Дима, как и полагается лучшему другу, снова не брал. Он только фыркнул и пожал плечами, оставляя всякие непонятки где-то позади.       Антон на его вопросы об их делах с Поповым отвечал очень уклончиво. Думать — одно, а рассказывать — совсем другое. Дима был частью другой жизни, хоть и оба они теперь канули с головой в новую. Может, он по старой привычке ждал осуждения, хотя прекрасно знал, как Позов относится к Попову, знал о его отношении к миру в целом и понимал, что тот скорее обрадуется, что светлая гениальная голова так положительно на его друга влияет. Едва Антон успел подумать об этом, как Дима произнёс, будто подслушивал: — Он на тебя хорошо влияет. — Ты так говоришь, потому что тебе стыдно, собака! — ответил Антон с укором, но в шутку, чтобы свести всякую серьёзность на нет. Не хотел он сейчас слушать всё это. — Не звонишь даже! Куда делась былая дружба… — цокнул он. — Спихнул меня на какого-то сумасшедшего, а сам к девчонке катаешься, ну как не стыдно!       Тут в голосе Позова действительно послышался стыд, проснулась его культурная от головы до пят натура, его это вечное человеческое отношение ко всем и ко всему: — Ну, Тох, что ты такое говоришь! — возмутился он. — Сам же понимаешь! Ничего не могу с этим поделать… Когда влюблён, — он отвернулся, смутившись, и картинно вздохнул, — хочется проводить с человеком как можно больше времени. И никакие электрички ни по чём! Ты, наверное, ещё не влюблялся. Как влюбишься — поймёшь.       Антон понимал это заявление как аксиому, как и все кричащие слова о любви. Кто-то сказал, что так, — значит, пусть так и будет, Шастун спорить не станет. Конечно, Антону нравились какие-то девчонки в школе, но там это было больше баловством по надобности. Казалось, что такие вещи были далеки от него так же, как далеки и непонятны были для него искусство, музыка, всякий чувственный и философский флёр вокруг богемной жизни. Влюблённости и иже с ней виделись ему детским лепетом. Он думал когда-то о семье, он считал это важной опорой всякого человека, но влюблённость и семья не были для него одним и тем же. Он не мог осознать, что одно — начало другого. Мама была для него семьёй. Семья — родители, семья — мама, папа, дети. Семья — ячейка общества, о которой все постоянно твердили. Он внезапно понял, что понятие семьи для него было больше формальным, чем чувственным.       Дима молчал какое-то время, а потом вдруг заговорил, смотря вперёд: — Знаешь, страшно как-то стало жить. — Почему? — не понял Шастун такой резкой смены настроений Позова, хотя прекрасно понимал, о чём он говорит. — Не знаю. Тревожно будто. Чувствуешь, как перемены какие-то в воздухе? И непонятно: хорошие или плохие…       Антон всё-таки старался об этом не думать — особенно сейчас. Сейчас всё стало слишком шатким, неясным и требовало переосмысления. Нельзя было в нынешнем состоянии попытаться понять, как раньше: что хорошее, а что плохое. Это как чихнуть во время несерьёзной, но всё же операции. А вдруг инфекция? — Ты лучше не думай об этом. Живи как живётся, — Антон этим решил и Диму, и самого себя успокоить. — Это как же? — удивился Дима. — И не скажешь, что всё непременно становится хуже? — Почему я должен так сказать? — Ты это всегда повторяешь, — он отвернулся, сделал паузу и добавил: — Я же говорил. — Что говорил?       От тут же повернулся обратно и честно произнёс: — Что Арс на тебя хорошо влияет.       Антон не ответил, а Дима бескультурно бросил бычок прямо на асфальт. Слева вдали замельтешил знакомый фасад. Стало волнительно почти как в шесть лет, когда ты, полный надежд и захватывающего дух предвкушения, идёшь с цветами первого сентября на линейку. Столько мечт и ожидания в детских глазах… Двое вошли в двери успевшего стать за эти два года родным института.

***

      Сырой запах коридоров и древесный вперемешку с химозным аудиторий прочистил мозги, вернул на грешную землю. На время можно было забыть о высоких размышлениях и придаться процессу закатывания глаз на каждый не в меру серьёзный выпад Оксанки. Она, сагитировав в последний раз кучку невыспавшихся юнцов на вступление в комсомол (вот же зануда), с чистой совестью отпустила всех на термодинамику.       Позов выдохнул, когда вышел из крохотной, чуть не школьной аудитории, но вздохнул обратно и задержал дыхание, когда услышал позади детско-невинное: — Антон!       Шастун краем глаза взглянул на Димку, чтобы увидеть и его полное недоумения и неприятия лицо, и только потом обернулся. Дима на правах лучшего друга — тоже. Два огромных светлых глаза смотрели на Шастуна и стремительно приближались. Абсолютно невыразительна в плане привычном, Оксана всё равно выделялась. Своими глазами, в первую очередь, конечно, а во вторую — идеологическими взглядами, которые отражались в её невыразительности и непритязательности в плане выбора вещей и в её странном поведении. Это был её собственный способ очаровывать всех вокруг. Она казалась настолько же милой, насколько оказывалась в последствии надоедливой, а её слова — всегда с нотками обиды — звучали как претензия, как голос разума, совести. Маленькая девочка — ей богу, — она выглядела лет на шестнадцать, а когда улыбалась — и вовсе ребёнок малый. Антона это внутренне отталкивало, хоть он и сам выглядел достаточно неказисто для своего возраста. Однако свою неказистость он любил в большей степени, чем мог бы позволить себе принять несуразный образ юной комсомолки, будущее которой ему виделось исключительно в виде всех тех комичных образов женщин в ночнушках, с бигуди на голове и длинным половником в руке.       Девушка обрадовалась, что к ней обернулись и даже остановились, и радостней зашагала в сторону двух недовольных друзей, хлопая глазами. — Антон! — Диму она оглядела вскользь, кивнула, высоко подняла голову и всё внимание сосредоточила на шпале, чуть не в два раза выше неё. — Как твои дела? — улыбалась она.       Шастун и Позов переглядываться не стали, но оба чувствовали: влипли. Антон — точно. — Да нормально, — пожал плечами Шастун. Надеялся, что его неразговорчивость оттолкнёт Оксану, но та своими маленькими пальцами цепко и уверенно схватила его за рукав пиджака и повела куда-то вперёд, держась очень близко. Они шли в сторону аудитории, где у них проходила термодинамика. Дима поплёлся рядом, но чуть позади и с подозрительным взглядом, уже готовый в случае чего своего друга спасать. — Как ты лето провёл? Я вот с мамой в Крым ездила, но это я уже говорила, да, — засмеялась она и сверкнула не то голубыми, не то зелёными или серыми глазами… не разберёшь. Так-то, если посудить, Оксанка была очень красивой. Может, неказистость её серой и слишком простой одежды ровняла в ноль её красоту, а может, за её занудством Антон не замечал этого раньше. — Ты как, готов учиться? Я бы вот ещё отдохнула чуть-чуть… но учиться готова! — тут же протараторила она, будто Антон успел бы подумать, что она какая-то бездельница. — Ты не думал о том, чтобы в комсомол к нам податься? Я тебе всё расскажу, покажу! Это же так уважаемо, Антон, это очень важно! — она сильнее сжала пальцы на его пиджаке и продолжала вести за собой. — Ты не смотри на наших разгильдяев, им ничего никогда не надо. А вот ты другой, ты большой молодец!       Чем он был молодцом и с чего это вдруг Оксана так решила — непонятно. — Оксан, у меня на это времени нет, — покачал Шастун головой сразу, казалось бы, на все вопросы и предложения, сделав важный вид и нахмурившись, как деловой, уставший от жизни человек. — Я же работаю теперь… — Да ты что? — девушка разинула в удивлении рот, но сейчас она будто бы переживала. — А как же так? А учиться будешь успевать? А где работаешь?       Антон видел, как Димка машет ему руками, хотя Шастун и сам знал, что рассказывать такие подробности — плохая затея. — Да так, на Октябрьской… — Лучше бы с нами, Антон, — парень обрадовался, что Оксана не стала ничего уточнять. — Я бы тебе помогла. Можно же договориться, чтобы платили, если очень деньги нужны! — голова начала потихоньку кружиться от того, как быстро и высоко говорит девчонка. — Но ты всё равно молодец, Антон. Это здорово!       Димка совсем отстал. Антон посчитал это предательством, хотя в каком-то смысле утопающему тянуть за собой товарища — нехорошо.       До аудитории они с Оксаной так и шли вместе. Суркова всё это время говорила без умолку, что-то рассказывала и не давала Шастуну даже на шаг в сторону отступить. Через предложение не отставала со своим комсомолом: мол, там и научная деятельность, и награды, и уважение со стороны преподавателей, и связи, и несомненное влияние такое участие оказывало на распределение после окончания института. Антона ничто не убедило — больно надо. На первом курсе ему «картошки» хватило, но Суркова всё равно не отставала. Показалось, что она больше по привычке ему всё это втюхивает. Всё-таки комсоргом она была хорошим, хоть и вела группу всего из тридцати человек. Сказала, что на факультет пойти хочет, но стесняется, ведь там уже цифры нешуточные: человек по сто-двести, а то и больше.       Не спросив даже у Антона, она по наитию беседы села рядом с ним за один ряд, так что вошедший чуть позже в аудиторию Позов только глаза выпучил. Шастун пожал плечами: сделать он с этим ничего не мог, а выгонять Суркову… кто знает, чем это может закончиться. — У тебя в прошлом году были проблемы с термодинамикой, — констатировала тихо девушка, открыв толстую тетрадь, хотя преподавателя ещё не было. — Ты не переживай. Я тебе помогу!       А кто ж просил-то, собственно?!

***

      День, который должен был стать лёгким и ни к чему не обязывающим, превратился в сплошную головную боль. Девчачий напор тормозил всяческие попытки прервать общение, отойти хоть куда-нибудь, хоть Позову два слова сказать. Суркова, как самая настоящая активистка, решила взяться за Антона со всей своей упорностью, так что за эти пару часов Антон узнал о своём институте и о своей специальности больше, чем за предыдущие два года. О самой Оксане — тоже. Мама у неё — медсестра, отец — инженер. Дочка пошла по стопам отца: тот сурово настаивал с самого её детства. Вообще, как понял Антон, отец у неё был достаточно деятельный и строгий мужчина, а сама Суркова, то ли из страха, то ли пытаясь угодить любимому папочке, яростно пыталась быть на него похожей. В некоторые моменты проскальзывала её искренняя мягкость, но она тут же прятала её за суровостью, сдвигая брови и сжимая пухлые губы. Комично выглядело, но раз она решила, что так выглядит серьёзнее, то это её дело.       Когда девушка не отстала даже на большом перерыве, Позов бросил всяческие попытки Шастуна выцепить и выручить. Прибился к компании местных разгильдяев и бегал с ними курить на перерывах. Оксана это без внимания, конечно, не оставила. — Думаю, Дима плохо на тебя влияет.       С чего это вдруг все решили, что на него постоянно кто-то влияет? — Мы учимся с ним одинаково, — Шастун оплачивал свой обед на кассе столовки, чувствуя на периферии гордость за то, что у него теперь есть свои деньги. — Может, это я плохо на него влияю, — устав, говорил он безразлично, потому что спорить ему надоело ещё в первый час их общения. Дождавшись, когда обед оплатит и Оксана тоже, он, держа свой поднос на головой, по-джентльменски пошёл впереди, чтобы метр с кепкой смогла пристроиться за его спиной и напирающий к кассе поток студентов её не задавил. — Ты что, Антон! Ты же хороший, я тебя знаю!       «Откуда, спрашивается», — подумал Антон, а Суркова, тыкнув пальцем за свободный столик у огромного окна, продолжила: — Я чувствую, что ты меня понимаешь, — девушка уселась, откинулась на сиденье стула, кожа которых вечно скрипела подо всеми, представляясь отвратительным скрипучим оркестром. Она сощурилась от солнца, слепящего её глаза. Антон предложил одним жестом поменяться местами, потому что на его стороне была тень, но та только рукой махнула, покачала головой, отказавшись, и прикрыла глаза, подставив пухлые щёки всё ещё горячим сентябрьским лучам. — Ты как будто какой-то другой. Понимающий. Я же вижу, что надо мной все смеются, а ты не смеёшься. Я сначала подумала, что ты тайно хочешь жить партийной жизнью, как и я, но ты не хочешь. Значит, ты не смеёшься просто так. Тебе это не надо, — она пожала плечами, открыла один глаз и стала во сто раз красивее. — Это несправедливо, понимаешь! Раньше это было так важно, это было так уважаемо… — девушка вздохнула и снова прикрыла оба глаза. Отвернулась к окну, глядя на внутренний двор института. — А сейчас все смеются, отмахиваются. Скоро совсем всё поменяется. Скоро всё забудется: всё самое важное и все важные люди тоже! Очень страшно, когда всё забывается, Антон.       Антон замер со стаканом клубничного киселя у рта. Смотрел на Оксану, которая произнесла свой монолог спокойно, хотя в голосе её слышалась тоска. Наверное, в каком-то смысле она была человеком не своего времени, как и Арсений. Арсению бы подошло любое будущее из самых диких фантастических рассказов, а Оксанке бы сейчас в прошлое. Не дай бог, конечно, в военное, но там она бы нашла себя, это точно. Пусть даже сейчас её стремления казались лишь зеркалом желаний её отца, если она думала, что это важно, если ей это было нужно, то пусть так, и это, пожалуй, звучало правильно. Антон не считал, что имеет право определять судьбы людей, но делать предположения он себе позволял.       Теперь, ковыряя свою любимую котлету по-киевски, он думал о том, чем или кем диктовались его собственные желания. Неужели не им самим? Неужели всё самое важное и дорогое, все те вещи, что, как ему казалось, должны быть частью его будущего как показатель успешности, хорошей жизни, определять его как хорошего человека, на самом деле были лишь плодом его воображения, а само будущее определялось не хорошей работой и образцовой семьёй, а чем-то иным? Былая предвзятость к Сурковой куда-то исчезла после этого, и ему стало её жалко, а для себя он нашёл ещё целую кучу вопросов, которые теперь виделись ему именно теми, на какие нет и никогда не будет ответа. — Ты сама делай то, что тебе хочется, — ответил Антон и осознал, что говорит совсем не своим голосом, говорит мысли чужого ему человека. Человека, которого он ещё совсем не знает, но который вырвался откуда-то изнутри и показался: «Вон он я, смотри! Я есть! Я тут! Я существую!» — Не смотри ни на кого. Это самое главное.       Оксана улыбнулась. Не так, как обычно: не широко, не восторженно, а тепло и скромно. — Спасибо, Антон. Это очень важные слова, — кивнула она и по своему обычаю добавила с умным гордым видом: — Я тоже считаю, что человек должен следовать своим принципам и не отступаться, чего бы ему это ни стоило!       Её огромные глаза, смотрящие на него, блестели чем-то глубоким, чистым и очень значимым. Шастун только сейчас понял этот взгляд и испугался. Не из-за самого взгляда Оксаны, а из-за того, что это глубокое и значимое он ощущал и в себе. Сердце заухало так сильно, будто скоро произойдёт что-то очень страшное, как предвещал Позов этим утром, а Оксана убрала выпавшую прядь волос за ухо и в смущении опустила взгляд. Его страх она расценила совсем по-другому.

***

— Ты как, живой? Ленина уже прославляешь вовсю? — пытался пошутить Дима, но Антону было не до шуток. Они шли по неожиданно пустынному Арбату домой к Позову, когда на улице только начинало вечереть. У того снова все домашние разъехались, так что весь вечер можно было спокойно провести у него, заслушивая стопки пластинок, которых у него, по его же словам, прилично прибавилось. — В меня Оксанка втрескалась, — Антон проигнорировал шутку. Сказал, впрочем, не то, о чём сейчас думал, но то, о чём он думал, виделось ему каким-то невероятным абсурдом, хоть и заставляло чувствовать дрожь в груди. — Вот те на те… — Хрен в томате. Чего делать-то? — Ну пригласи её куда-нибудь… Того, глядишь, и с красным дипломом закончишь, — лыбился шутник Позов, и из-за его огромных щёк очки его приподнялись. — Да ну тебя! — плюнул Антон под ноги. Глянул вперёд, когда они свернули в переулок, чуть не дойдя до палатки грузина Федьки. — Я серьёзно. — Ну не повезло, Тох, не повезло… — сменил курс мысли Поз. — Она же сумасшедшая! — Не сумасшедшая она, нормальная. Просто не нравится мне. Будет нечестно её использовать, понимаешь? Это жестоко, — Шастун нахмурился. — Может, пива возьмём? — неожиданно предложил он.       Дима увидел немое отчаяние в глазах Шастуна и даже отвечать ничего не стал. Кивнул ему, кивнул на низенькую ограду неподалёку, мол, посиди подожди, а сам пошёл обратно на Арбат. Вернулся только спустя двадцать минут, гремя банками в пакете. Повезло: безлюдно ведь, и пиво не разобрали. — Ты что, даже тару взял? — Ага. — Миллионер, — хохотнул Шастун. — Сколько с меня? — Нисколько. Считай, что проставляюсь.       Впереди, где-то пока что вдали, привлекала взгляд знакомая крыша. Для Димы она ни черта не значила, и он лениво, не напрягаясь, рассказывал те сплетни, что выдали ему прогульщики с потока и оглядывал низенькие дома вокруг, редко перебивающиеся высотками за ними, а вот Антон его почти не слушал и вспоминал тот злосчастный летний вечер перед экзаменом, эту чёртову крышу, которая стала местом всемирного зла и спасения, чёртову пластинку, чёртовых воробьёв. Воробьёв, получается, и не было никаких, но Антону хотелось думать, что они были, потому что ну это же Арсений, верно? Там и лоси, и воробьи, и коты с птичками, и годы консерватории за спиной, и умение водить машину, и невесть ещё какие сюрпризы. Антон улыбался, вспоминая о каждой детали, но рассуждать о собственных волнениях, внезапно его овладевших из-за разговора с Оксанкой, было очень страшно. Хотелось разобрать возникший трепет по частям, чтоб не так страшно; угомонить его, успокоить как-то, убаюкать, заставить его спать себе дальше и не бороздить голову напрасной штормовой качкой, грозившей перевернуть всё вверх дном. Пробираться дальше этого тошнотворного трепета Шастун не собирался, ведь за ним могло обнажиться что-то совсем ужасное, страшное, дурное, неприемлемое, но ведь, наверное, тёплые чувства человеку свойственны, тем более к такому яркому внутреннему свету? Конечно, свойственны, иначе этот мир погряз бы в ненависти. Арсений был полной ненависти противоположностью. Он весь был чистая любовь, ясный восторг и искренность. Человек-счастье. Существо из миров, где люди до сих пор не узнали, что такое зло и разъедающая всякую радость рутина.       На той крыше сейчас кто-то сидел — это было ясно видно. Только когда они с Позовым подошли к середине сквера рядышком, Шастун углядел там Кокоса и Олега. Две длинноногие несуразные фигуры — одна лысая, а вторая с невероятным стоящим шалашом на голове — полёживали, как на пляже, разговаривали, смеялись, а у Олега в руке, кажется, была бутылка портвейна.       Кокос заметил Антона первым, когда они с Димой остановились на противоположной стороне дороги на углу дома. — Э! — крикнул он и прищурился. — О! — следом раздался свист, от которого ничего не подозревающий Димка вздрогнул. — Антошка, ты, что ли? — Я! — крикнул в ответ Шастун на всю улицу. Рядом стоящий Позов только хлопал глазами, а потом прищурился тоже, поправив свои новые модные очки на носу и помахал рукой в приветствии. Может, только Олегу, которого он знал или помнил, а может, и обоим. — Как жизнь молодая, принцесса? — кричал, не стесняясь, Кокос, а рядом откинулся на спину Олег и заливисто захохотал, задрыгав ногами в воздухе. От этого чуть скатился на спине вниз, всех вокруг напугав, но потом, успев вовремя поставить ноги на крышу, угомонился и пополз обратно на своё место вверх, равняясь с дядей Кокосом. — Почему «принцесса»? — Антон удивлялся количеству кличек, которое у него росло в геометрической прогрессии. — Катаетесь там со своим принцем на моей сивой лошадке! — Кокос возмущался очень медленно, едва выговаривая слова, отчего Шастун сделал вывод, что тот вусмерть пьян. Птички превратились в принцесс, а ласточки в лошадок: целый зверинец тут нарисовался, а Кокос говорил, видимо, о своём «Москвиче» и ни на что не намекал, но от сказанного Антона всё равно слегка передёрнуло. — Забрызгали всю! Хоть бы помыли! — Что у вас за праздник тут? — крикнул Шастун, не ответив Кокосу ни на один вопрос или реплику. — У Олега с ребятами в пятницу первое серьёзное выступление! Вот! Отмечаем! — он отобрал у паренька рядом бутылку с портвейном. — Заранее отмечаете? — усмехнулся встрявший в разговор Позов. — Ну конечно! — ответил Кокос так, будто такое дело — само собой разумеющееся. Он облокотился на железную крышу двумя руками, откинул голову, а потом снова посмотрел вниз на Антона, вылупив глаза. — О! Стой на месте! Не уходи!       Он вскочил и шатающейся походкой добрёл до окна, нелепо залез в него. Олег остался на крыше. Прошло не больше минуты, как вдруг Кокос, высунувшись из окна, махнул рукой парням: — Чего это я, собственно? Вы заходите давайте!       Деваться было некуда: раз приглашают, надо идти! Друзья негласно, вообще не договариваясь, нырнули за подъездную дверь вместе со своим пакетом, в котором гремели две полулитровки. — Это что он там говорил про какого-то принца? — спросил Позов у Антона, следуя за ним по узкой лестнице на второй этаж. — Да это он так шутит, — вдаваться в подробности Шастун не стал.       На пороге их встретил дядя Кокос. Пожал обоим парням руки, Антона сердечно обнял. В квартире было шумно, играла музыка. Кажется, Витя заиграл на гитаре, звуки которой из окна до этого не были слышны. — Я тебе картину дорисовал! — мужчина восторженно выпучил глаза. Из его рта сильно пахнуло перегаром. Он, не убирая руку с плеч Антона, едва ли дал снять обувь и повёл в комнату, оставив растерянного Позова стоять на пороге. — Очень долго выбирал цвета, ей богу!       Кокос, держа — или держась — за Антона, пока они шли по длинному коридору, бесцеремонно толкнул дверь в комнату и ввалился в проём вместе с Шастуном. Тот оглядел уже давно изученное пространство: на диване сидел Витя и действительно играл на гитаре, рядом разлёгся Олег, который успел вернуться с крыши и мечтательно курил сигарету. За столом сидели Серёжа, махнувший обрадованно рукой Антону, и напротив него, под гибискусом, безразличная Алёна, которая на вошедших никакого внимания не обратила. Арсения Антон не увидел. Сам даже того не замечая, принялся искать его глазами, будто он мог где-то прятаться или откуда-то выскочить, но этого так и не произошло.       Дядя Кокос, тут же снова потащив Антона за собой, минул комод со стопками книг, задел кресло-качалку, в котором скромно и очень незаметно расположился Петя, чуть не навернувшись через него, громко извинился и толкнул следующую дверь. Завёл Антона туда же, где они в прошлый раз втроём и разглядывали его гениальные художества.       Кокос взял с маленького стола у окна плоский квадрат, обёрнутый крафт-бумагой. — Открывай! — торжественно произнёс он и вручил квадрат Антону.       Тот, не имея привычки сопротивляться, принялся разрывать упаковку. И действительно: открылась ему совершенно готовая картина с уже знакомым рисунком. Цвета только были другими и кое-какие детали. — А почему зелёного столько? — задал Шастун единственный вопрос, который возник в его голове. — К глазам к твоим подходит.       Пожалуй, это всё ещё была одна из тех вещей, на которые Антон пока что не придумал здравую реакцию. Тем не менее дядю Кокоса он поблагодарил, глядя на два круглых пятна в центре картины, думая о том, что это чем-то напоминает лик Иисуса Христа на плащанице, и выдавил из себя неловкую улыбку. Кокос, будучи пьяным, подвоха не заметил и принял её за вполне искреннюю. Антон был смущён и обескуражен, но всё-таки рад, что теперь дядя Кокос считает его своим другом, раз уж Митя убеждал его, что тот дарит такие всем своим друзьям. Картину он, конечно же, вешать не будет — оставит у Позова. Но об этом никому знать не стоит, тем более Позову. На этом, собственно, закончили и вернулись к остальным. Антон прикрыл подаренную картину крафт-бумагой обратно и положил её на комод с книгами.       Дальше события как-то пошли своим ходом, их совсем никто не контролировал! Дима за время их недолгого отсутствия уже успел пригубить и со всеми, конечно, почесать языком, который у него развязывался ещё сильнее, стоило хоть капли алкоголя попасть к нему в рот. Кокос, как вошёл в комнату, не церемонился и тут же вручил Антону стакан портвейна, хотя тот не просил. После пары глотков всё стало совсем просто и так празднично, что даже никакие мысли в голову не лезли. Пожалуй, это была самая лёгкая встреча за последнее время. Лёгкая, уютная, безо всяких непоняток, неясной суеты. Антон сейчас отдыхал душой, но чего-то ему не хватало. Будто слишком пусто, слишком незатейливо.       Пока Витя, безголосый Серёжа и такой же безголосый Кокос орали Витины песни, Дима с Антоном успели разговориться с Олегом. Тот оказался чудесным пареньком с невероятно добрым нравом и творческой яркой душой, хотя пьяного его слегка заносило в выражениях и радикальных идеях — тоже творческих, разумеется. Он рассказывал, как они со своей группой обосновываются то там, то сям, говорил, что название хорошее никак не придумают, что редко дают концерты, потому что своего материала у них пока не так много, но проводят они вместе почти круглые сутки, даже не считая того проекта, который они делают сейчас вместе с Поповым. На вопрос о том, а что же он сам делает в их группе, Олег отвечал: «Да всякое… Звукорежиссирую, менеджерствую, гружу… Танцую. Стихи пишу. Я — душа!» Антон не спросил, чьей или какой конкретно душой он был, потому что понятно: душа — и всё тут. В этом месте все были душой, в кого ни ткни пальцем, и Шастун чувствовал себя среди этих людей так, как никогда раньше. Голова увязла в дурманящем тумане, и хотелось слушать что угодно и говорить обо всём на свете.       Он иногда поглядывал на Алёну, которая всё ещё сидела на своём месте и хмуро пила портвейн. Серёжа к ней обращался, но та отвечала односложно и диалога совсем не хотела. Может, ей было не по себе в компании пьяных парней и мужчин (хоть она и сама пила), а может, ей, как и Антону, не хватало суеты и выходок человека, который обычно разжигал огонь на таких сборищах. Встретив её всего несколько раз, Антон уже знал, что особой весёлостью она не отличалась. Если судить поверхностно, она была, пожалуй, полной противоположностью Арсения. Интересно, ходила ли она с ним так же, как Антон, на концерты, помогала ли в чём-то? Как она вела себя с ним наедине? Потакала ли ему, раздражалась на его несуразные прихоти?       Девушка повернулась к Шастуну только один раз, и тогда их взгляды встретились. В её глазах стояла обида, и это было видно. Мелькали там и злость, и безразличие ко всему на свете, и какая-то растерянность даже — детская совсем. Конкретно по отношению к себе Антон увидел только презрение в её взгляде, но близко к сердцу это не принимал, потому что презрение к другим углядеть было тоже можно. Девушка была несчастна и не могла этого скрывать. Посидев ещё минут пятнадцать, ушла она совсем тихо, ни с кем не попрощавшись. Её уход, впрочем, никто и не заметил, будто она была тут совершенно бесполезным, ненужным человеком. Заметил её уход только Антон и тут же переместился на её стул напротив Серёжи. Тот утопил нос в цветке гибискуса и глубоко вдохнул. — У Алёны всё хорошо? — М? — Серёжа глянул на него расфокусированно, но потом взгляд на чужом лице всё-таки сумел сосредоточить. — Да нормально всё, не переживай, — махнул он рукой и тут же уронил её, громко грохнув по столу. — Она какая-то расстроенная, — Антон сделал глоток портвейна, который неожиданным образом каждый раз в его стакане пополнялся. — У них там с Арсом… Что-то их там… — говорил Серёжа неопределённо. — Не знаю… — А Арс где? — Арс на студии, — мужчина потряс пальцами у головы, имитируя нечто непонятное. — Не хочешь выйти покурить? — Я не курю. — Ну просто посидишь рядом. Пошли, — Серёжа встал со стула, громко проехавшись ножками по полу, а у Антона что-то внутри сломалось, когда мужчина, шатаясь, вопреки ожиданиям Антона, вышел не в дверь, а в окно. — Ну чего встал? Вылезай, — махнул Матвиенко рукой.       Антон, пытаясь не спихнуть с подоконника красивейший разросшийся гибискус, держась за спинку стула, встал ногой сначала на сам стул, потом на подоконник, а потом, раскорячившись, вылез на крышу вслед за Матвиенко, обернувшись напоследок к Димке, который его отсутствия и не заметил.       Было на крыше не очень красиво, не очень высоко, но чем-то его всё-таки это место привлекало. Вроде на виду у всех, а вроде и тайное местечко, куда можно убежать от всего на свете.       Серёжа уселся, покряхтев, прикурил. — А Митя где? — В школе, где ему сейчас ещё быть. Но он скоро вернётся, если ты хочешь с ним пересечься. Он тебе там опять какую-то книжку хочет дать.       Серёжа тоже был задумчив. Курил, глядя на уже постепенно желтеющий сквер впереди. Антон сел рядом, чувствуя тепло нагретого солнцем за день железа. Сережа помолчал какое-то время, а Антону показалось, что он его выцепил не просто так. — Вы, я смотрю, подружились, — сказал Матвиенко и прилёг так же, как до этого лежали Олег и Кокос. — Я начинаю привыкать, кажется, — ответил Антон скромно, сразу же поняв, о ком идёт речь. Согнул коленки, обогнул их руками и сцепил пальцы в замок, тоже смотря на сквер. Подул лёгкий ветерок, принёсший запах осени, но совсем нехолодный. — Он тоже привыкает.       Антон хмыкнул. Оба замолчали надолго, но потом Серёжа попросил: — Ты приглядывай за ним, ладно? Я не всегда рядом могу быть в последнее время. Всё дела какие-то, встречи… Работа, чёрт бы её побрал. — Я ему не так близок, как ты. — Тут я бы уже поспорил, — скривил он рот так, как будто знал больше, чем говорил. — Тараторит про тебя без конца.       Антон вскинул брови. — И что он там тараторит? — Называет тебя идиотом, говорит, что ты ни черта не слушаешь, что тебе говорят, — Серёжа улыбался, а Антон надулся и почти расстроился, но Серёжа поспешил его приободрить, постучав по коленке: — Да ты не обижайся! Это, считай, комплимент. Важный ты ему стал, я не ожидал даже.       Услышать такое было приятно отчего-то. Антон не думал, что мог бы быть кем-то важным такому человеку, как Арсений. Совсем чужой, совершенно других взглядов, он считал себя больше обузой и несмышлёнышем, которому надо всё показывать, разъяснять. Тем не менее Серёжа говорил обратное. Он вряд ли бы всё это выложил, будучи трезвым, а уж Арсению бы точно такие откровения не понравились, хотя чёрт его знает, индюка этого. — Не понимаю… — Ты его пока плохо знаешь, поэтому не понимаешь. Время нужно, а ему вообще тяжело даётся близкое общение, хотя по нему и не скажешь, — Матвиенко был сейчас переводчиком для Антона. Разъяснял чужой язык жестов, поведения, непонятных, нечеловеческих слов. — Уверен, вам обоим это пойдёт на пользу. Может, и он угомонится немного… — Он очень странный, — констатировал Антон очевидное. Хотелось все свои мысли кому-то рассказать, но и Серёже он это делал с большой осторожностью. — Иногда я совсем не понимаю, что у него в голове. Когда он шутит, а когда — серьёзно говорит? — Арсений — сложный человек. Не знай я его — сказал бы, что он ужасен. Использует людей на раз-два.       Антон нахмурился. — И тебя использует? И меня тоже? — Нет, что ты… Ты не воспринимай это так прямо. Ну то есть… — Серёжа путался, язык у него заплетался, и он махал сигаретой в воздухе. — Он будто сам этого не осознаёт. Он большой ребёнок, у него есть огромное количество дребедени в голове, и он весь в этой дребедени. А что там до людей — ему фиолетово. Мне кажется, он об этом даже не задумывается. Хочется сказать: «он ещё не понимает», но он взрослый лоб и слишком умён для этого. Всё он понимает. Но не так, как нормальные люди. Ему важнее то, что у него в голове. А потом — остальное.       Стало в большей степени печально. Арсений теперь казался ещё более таинственной личностью, чем был до этого. У каждого человека есть какие-то мысли постоянно, а что у Арсения происходит? Даже чёрт не разберёт. — А как Алёна с ним?.. — спросил несмело Шастун. — С трудом. Они собачатся через день, хотя Алёна — девчонка хорошая: бойкая, ответственная. Сильная — казалось бы, да? Но не его поля ягода, совсем не его… — Матвиенко понизил голос, наклонился к Антону, положил тяжёлую руку на плечо и дыхнул перегаром так смачно, что у Шастуна голова закружилась. — Так дело ещё в том, что она ж любит его! А этот хрен… Ужас, — покачал он головой. — Издевается над ней, как может. — Прямо издевается? — удивился Антон и мог бы теперь понять, почему девушка казалась такой несчастной. — В своём стиле. Ты уже испытал это на себе — должен понимать. Ей с ним очень тяжело, его слишком много для неё. Она его не понимает. Он её просто выжигает к чёртовой матери, все силы из неё высасывает своими безумствами, своими вечными идеями, своей… свободой, — Матвиенко тяжело вздохнул. — Бедная девочка… Мне её очень жалко.       Антон не понимал, совсем не понимал. Ему теперь хотелось попробовать это близкое общение на себе. Пусть это будет больно, неприятно — пусть! Хотелось так, как ребёнку хочется перейти эту опасную грань, забраться за забор с колючей проволокой. — Ты же давно его знаешь? — С детства, считай, с Омска ещё… Но я-то не такой восприимчивый. Да и сам понимаешь: это совсем другие вещи… — улыбнулся мужчина и глубоко затянулся. — Он всегда таким был? — Всегда. Ни капли не изменился за почти что два десятка лет, ты представляешь? Удивляюсь этому до сих пор. — Может, ещё не нашёлся для него подходящий человек? — Антон перестал думать и просто говорил, глядя в пустоту перед собой. — Такие, как он, обычно одиноки. Думаю, это его бремя. Расплата. За всё нужно платить. — Расплата за что? — Антон не совсем понимал, о чём говорит Серёжа, потому что Арсений не выглядел одиноким. Может, чувственно он и улавливал смутные ассоциации от его слов, но не головой.       Серёжа глянул на Антона, и тот почувствовал, что он хочет что-то ему сказать. — Просто смотрю вот на него и…       Матвиенко не договорил. Закурил вторую, посмотрел в даль улицы, где в самом её конце виднелся кусочек Арбата, вздохнул и продолжил: — Понимаешь, Антон… Есть люди — гении сами по себе. Глупо это звучит, но они ведь есть, ты со мной согласен? Из-за них я вдруг начинаю верить и в призраков, и в Бога, и во Вселенную, и в пришельцев, которые по ночам похищают людей на своих тарелках. В них есть свет и, я думаю, этого света так много, что он просто сочится из них, как из-под крышки бочонка — мёд, налитый доверху. Свободные, лёгкие. Просветлённые. Это великие люди, — он опустил голову, подумал ещё немного. Солнце спряталось за домом, а из окна, где-то в комнате, радостно завизжал вернувшийся со школы Митя. Следом — бой гитары зазвучал, и всё это казалось Антону таким правильным, настоящим. Он чувствовал, что оно могло бы стать ему родным. — Но они обычно рано уходят, совсем рано, и меня это пугает. Понимаешь теперь почему, да? — Серёжа повернулся к Антону. Его тёмные глаза стали ещё темнее. — Я думаю, мир, зная свою полную историю, просто стыдится. Мир забирает этих людей, потому что ему горько. Как мать заботливо забирает своего ребёнка подальше от пьяниц и наркоманов, чтобы тот не видел всяких гадостей.       В груди у Шастуна кольнуло. Монолог Серёжи звучал очень пугающе, и Антону очень хотелось, чтобы всё это было пьяным бредом, а не опытом прожитых лет — всё-таки Матвиенко был намного старше. — Но у него же всё хорошо? Он здоров? — Да он здоровый как бык, — фыркнул Серёжа. — Голова только больная вечно, но с таким обилием звуков и нервяка в жизни — и не мудрено… Живёт тоже хер пойми как и помогать не даёт. Не знаю… — он помотал головой, — его либо какая-нибудь старушка в аффекте от его выходок грохнет, либо он сам убьётся, пока будет прыгать по сцене.       Серёжа ни хрена никакого света не пролил на личность Попова — только заставил закопаться сильнее и понять, что искомое намного глубже и сложнее — и даже сложнее той сложности, какая показалась на первый взгляд! Ужас какой-то! Шастун сидел и переваривал своё отношение к миру, к людям, к Арсению, ко всему тому, с чем он сталкивался теперь ежедневно. Чувствовал, как задыхается, как воздуха ему стало в этой жизни не хватать, как ему теперь хотелось быть выше всего того, что было в его пустом мире раньше. — Думаю, этому миру самому нужно его бояться, — попытался пошутить Антон. — Он его перевернёт на хрен. — Не идеализируй, — Серёжа покачал головой и теперь на правах взрослого наставлял. — Я всё это сказал, и это правда, но это лишь одна сторона медали. А есть ещё обратная сторона, грани тоже есть. И там всё ни хуя не весело, Антон.       Антону стало грустно, страшно и обидно. Его потрепали знатно: вознесли на небеса к высокой мысли, потом спустили, разбив о землю, снова подняли, излечив, и сказали, что это только самое начало. Обидно было не за себя — за Арсения. Серёжа с высокой вероятностью был прав и знал, о чём говорил.       Антон же знал, что лезет туда, куда лезть ему опасно, но в эти дебри он забрался уже слишком далеко. Дебри поманили его тайной, окутанной мраком, а тайна, наоборот, обещала свет.       Хотелось бы, конечно, чтобы всё это было проще, но проще тут явно не получится.