Глава #IX, в которой Антон думал, что ему придётся злить лося
7 марта 2023 г., 18:00
Волшебство августа состоит в том, что он ощущается гранью между двумя состояниями. Эти состояния очень абстрактны, а вот месяц, который сейчас убеждал всех в том, что он всё ещё лето, давал совсем неабстрактно своими редкими выходками помнить о приближении холодных перемен. Вот уже и ночи стали ощутимо длиннее и холоднее, и ветра начинали подниматься. Антон чувствовал всем своим нутром, что учёба не за горами, и это тревожило его ровно пять дней в неделю с короткими передышками. Остальные два дня его тревожил тот факт, что в своих обязанностях он пока что не так хорош, как ему хотелось бы, хотя Степан Афанасьевич твёрдо уверял: всё приходит с опытом.
А вот ночами Шастуна мучила внутренняя тоска, которая начала оформляться в нечто наконец понятное ему самому. Понятное, но до ужаса противное и неприятное. Что-то, в чём очень не хотелось бы признаваться себе самому. И каждый раз, приходя к этому осознанию, по голове било воспоминаниями о зале консерватории. И тогда тоска отступала, потому что это было своего рода обезболивающее, подходящее исключительно ему одному. Оно не подошло бы больше никому другому, потому что других тогда и не было с ними. А Арсению всё равно не надо. У него, наверное, таких обезболивающих с несколько десятков. Антону же теперь становилось неправильно на душе, когда это обезболивающее растворялось в памяти, грубо заменяемое обыденностью нынешнего дня.
Ему всё чаще хотелось нырять в это зазеркалье, как Алисе. Ходить там, бродить, как во сне, смотреть на чудеса. Кролик у него свой, получается, тоже был: с горящим безумием в широко распахнутых глазах, неуёмным пылом в душе и в вечно расстёгнутом своём сером плаще, развевавшимся по воздуху как нечто невесомое, нежное: тронешь — и оно растворится. Он и сам был как этот лёгкий плащ: пустишь его по ветру, а он полетит себе в голубое небо, только уши его кроличьи будут трепетать… Плащ ему вместо зонта. Точно же! Мэри Поппинс! Мэри Поппинс в плаще, с кроличьими ушами и ручкой в кармане. Нёс вечно какую-то ахинею, бежал куда-то всё, спешил, но Кролик — он и есть Кролик с карманными часами, который боится, что время сыграет против него, что он опоздает или ещё хуже — не успеет. Он оставался Кроликом, даже если был просто кроликом. Ведь пушистые белые уши делали ему очарования, а голубые глаза с искрами в них завлекали, как всякие блестящие камни завлекают сороку наперекор её воле.
«Надо же! — думал Антон. — Всё чудесатее и чудесатее».
Говорил Арсений тоже вечными загадками, не договаривал половины, как последний засранец, но оставлял впечатление человека знающего и в то же время совершенно неосведомлённого до положения дел. А какое было положение дел? Знал ли кто взаправду?
Антон-то точно теперь не знал. Всякая уверенность стала шаткой, валкой и привносила больше неуверенности, как бы абсурдно это ни звучало. Любая твёрдость и земля под ногами — всё это кануло куда-то далеко, осталось позади, так что в голове царила теперь сплошная неразбериха и повторяющийся вопрос: «А кто ж я такой, в самом-то деле?»
Растеряв по пути жизни из дырявых карманов умение быть искренним, человек теряет и себя самого. Такого настоящего, всамделишного, того, кого он, по сути-то, больше всех в своей жизни должен беречь. Теряет слишком рано: обычно это в детстве происходит. И даже если получилось потом что-то отдалённо похожее собрать, то изначальное, истинное — уже не получится, скорее всего. Есть ли разница? Что ж, это как потерять десять копеек монетками. А на пути людей много, они все ходят туда-сюда, говорят тебе что-то, отвлекают, швыряют своими каблуками твои монетки, да и сам ты отвлекаешься вечно, шаркаешь ботинками по земле. Одну копейку в канализацию случайно пинаешь, вторую кто-то затопчет, а третья уже настолько изгажена, что и поднимать не хочется. И вот ты вроде собрал что-то, но вместо десяти копеек у тебя в кармане уже семь, а то и пять, если не повезёт, да к тому же все грязные. И вот уже не пирожок с мясом себе можешь позволить, а только простой рогалик — даже без посыпки. Тоже, конечно, вкусно, но пирожок-то с мясом хотелось больше.
Антону сказали когда-то, что рогалик — это всё, что ему нужно. А он ведь даже не знал, хочет ли пирожок с мясом! Он не знал, что у него есть возможность выбирать, не знал, что это равноценно — но не совсем, — и что есть что-то ещё, что могло бы как-то кардинально поменять его жизнь.
В Арсении он видел человека с пирожком с мясом в руке. О нет, пожалуй, это был человек с целым собственным ларьком! Очень хотелось этот его секрет невиданной силы духа углядеть, раскрыть, может, даже вычислить формулу и немного этой силы своровать себе, но почему-то это казалось делом невыполнимым — даже не по факту, а просто как чувство, стойкое ощущение, как абсолютное знание, которое не требует доказательств. У Арсения в голове всё работало по-другому.
Собственно говоря, много мыслей занимало Антона в последнее время, поэтому приходилось постоянно встряхивать головой и возвращаться, как говорила мама, с небес на землю.
Он, как и обещал себе самому, всю неделю штудировал журналы из киоска. Листал, перелистывал, возвращался к первым нескольким — самым неинтересным, — и старался особо странички не мять, хотя Степан Афанасьевич ещё в прошлые выходные сказал, что смысла в этом уже особого и нет, потому как выпуски будут старые, так что он их попросту спишет. Кроме «Кругозора», конечно, и «Советского экрана». Их-то в любом виде и когда угодно возьмут.
Лёжа на своей скрипучей софе в одних коротких шортах, Антон слушал шелест страниц и дуновение лёгкого ветерка за окном. Тот холодил липкую кожу, помогая отвлечься от жары последних дней. Думалось отчего-то, что лето не кончается и не кончится никогда, что жаркие деньки будут сопровождать его ещё очень долго — вплоть до следующей весны.
Комната была погружена в умиротворение рассеянного солнечного света. Спокойно было, как в тихий послеобеденный час в детском саду.
Шастун оторвался наконец от созерцания порхающего по комнате тюля и кинул в сторону неинтересную для него «Работницу», открыл «Пионера». В «Пионере» Антону картинки понравились, но и его он быстро забросил, пролистав вскользь, а вот «Науку и жизнь» прямо зачитался, отбросив впоследствии всё остальное.
«Кругозор» — самый дорогой, — был ему позорно безразличен как минимум потому, что у него не было проигрывателя, а как максимум потому, что он не Позов, хотя прекрасно знал, какая охота за этой редкостью ведётся среди молодого поколения от юных и до взрослых лет. Тем не менее его он пролистал так, как будто подглядел, чтобы выяснить: вдруг есть там что интересное для него? Открыл неполностью даже, с очень невозмутимым видом, пытался приметить знакомые лица, да и вообще, так сказать, побывать на «вражеской территории». Ничего вражеского он там не обнаружил, хотя ожидал. Пробежался глазами по парочке статей, рассмотрел гибкие синие пластинки под конец, да и закрыл выпуск. Остальные вещи проглядел достаточно поверхностно, потом к ним вернулся, но тоже поверхностно — для успокоения души — и в конце концов понял, что это дело не требовало такого уж пристального к себе внимания.
Отвлёк его телефонный звонок. Антон ожидал, что это будет Арсений или Позов, так что поднял трубку с улыбкой на губах, но, когда заговорил мягкий, но напористый голос Оксанки, его улыбка растворилась, как сахар растворяется в слишком горячем чае. Суркова начала свою песню про ответственность, про учебники, про обязанности и собрание первого сентября, которое ни в коем случае нельзя пропускать. Что-то говорила даже про будущую практику — будто об этом кто-то волновался раньше времени. Речи её напоминали речи ярой комсомолки, а уровень ответственности она на себя воздвигала такой, словно считала себя не старостой, а самим Владимиром Ильичом. Её любовь к ярым коммунистическим идеям, красному цвету и гордой советской выправке походили на пародию активистки тридцатых-сороковых годов. Но, даже когда над ней издевались из-за этого, та держалась уверенно и бравады не теряла. Антон не издевался, но закатывал глаза по привычке. Ему её отношение хоть и было близко отчасти, но так-то уж серьёзно он к этому относиться не хотел. Выслушав продолжительный монолог и убедив её, что он понял, куда, когда, зачем ему нужно явиться и чего нельзя забыть, Антон только было собрался положить трубку, как она вдруг спросила:
— Как у тебя лето прошло? — ей богу, будто заворковала. Переменилась сразу же, сняла с себя суровость самопровозглашённого начальничества.
Антон помолчал.
— Да нормально… — сдержанно и крайне подозрительно ответил он спустя время.
— А я вот с мамой в Крым ездила… В море купалась.
Антон совсем опешил, не понимая, к чему она завела этот разговор. Либо ей об этом рассказать совсем некому, либо… Антон даже причин не нашёл.
— Здорово, — Антон прокашлялся в трубку, только чтобы неловкость эту заполнить.
— Ну ладно, пока, — протараторила девчонка и сиюминутно бросила трубку.
— Да что ж у вас у всех за привычка трубки-то бросать? — раздосадованно спросил Антон у гудков, но не без радости положил трубку тоже. Нахмурился, ничего не поняв, но быстро о произошедшем забыл, потому что только, наверное, из-за этого звонка Оксаны он неожиданно понял, что до нового учебного года осталось едва ли больше недели. Волшебство грозило закончиться совсем скоро.
***
На следующий день Антон отправился на Октябрьскую к Светлане. Степан Афанасьевич время ему не обозначил, так что Шастун решил прийти пораньше, прекрасно помня, что в будние дни ларёк работает до восьми. На оплату и на особую работу он, конечно, не рассчитывал, да и вообще ни на что не рассчитывал. Надеялся, в общем, дурака повалять. Светлана его сразу в палатку запустила. Дурака, правда, повалять не дала, но народу было не сильно много, так что большей частью Антон стоял за прилавком, изредка отпуская покупателей, а Светлана сидела на табуретке, про свою внучку рассказывала. Антон её не перебивал, хотя слушать ему всё это не то чтобы было особенно интересно, но тут уж ничего не поделаешь — сам пришёл раньше. Теперь нужно до закрытия ждать. Когда в конце рабочего дня понабежало народу после работы, Светлана вся собралась и начала говорить по делу. Заменила Антона и, когда тот слишком долго откликался на её просьбы и целую сотню лет искал наборы со значками под прилавком, покрикивала, но совсем необидно. Её звонкий голос как-то больше помогал сосредоточиться на работе, чем отчаянная доброта и лёгкость Степана Афанасьевича. Под конец она, уже совсем уставшая, но не терявшая рабочей силы, показала, как закрыть палатку и подсчитать выручку. — Ты, конечно, странный такой, сынок, — качала головой Светлана. — Молодой, а пошёл с бабками сидеть. — Так студент же, — кряхтел Антон, пытаясь справиться с неподатливыми жалюзи, которые опускались в конце дня на витрину. — Ну да, среди вас вон и уборщиками идут, и дворниками, и кем только не идут… Но в киоски, конечно, только бабки идут. Инвалидки. — А как же Степан Афанасьевич? — возмутился Антон. — Степан Афанасьевич — исключение. Тем более он же больше начальник у нас. А сейчас это он на замене. Ты теперь вместо него. — Ну вот и я буду исключением, — возгордился Шастун. — Ишь какой! — хохотнула женщина. — Ну да, выручку будешь получать хорошую сверху. Девки пронюхают, будут бегать к тебе толпами сюда! Антон смутился и ничего не ответил. После закрытия и прощания Светлана убежала домой крайне быстро — её и след простыл, пока Антон едва ли сделал два шага от киоска и дошёл до скамейки. Посидел немного, подышал городской живостью центра, да и направился к кольцевой — снова чтобы пройтись. Октябрьская пестрила красками, как и обычно. Веселела к ночи, завлекала, становилась озорнее. Ещё с перехода Шастун наблюдал около института за зданием метро какое-то столпотворение. Вечерами тут часто музыканты и поэты собирались, как и на Арбате. Он встал на мыски, попытался прищуриться и что-то разглядеть, но так ничего и не увидел, а прислушаться ему не давал гул машин. В той стороне какие-то крики звучали, иногда даже визги и отдалённо напоминающая шаманскую музыка. Но чем ближе Антон подходил, тем более немузыкальным ему слышалось и виделось происходящее. Толпа стояла очень неспокойно: кто-то головой качал и уходил в спешке, некоторые не воздерживались от далеко не лестных комментариев, третьи остервенело в пол плевали. В тот момент в голову Антона закралось какое-то смутное предположение. Впрочем, откуда оно взялось, он так и не понял… Было оно чувственное, наверное, какое-то интуитивное, как третий глаз. И, когда он подошёл к этому столпотворению вплотную, всё-таки решившись проверить, что же там такое происходит, внутреннее его предположение уже кричало о своей правдивости. Антон с трудом растолкал охающих женщин, радующихся детей и крестящихся бабок. Чутьё его не обмануло. А лучше б обмануло, ей богу. Сценическое пространство было крохотным: всего на три человека. Арсений сидел на деревянном ящике со стоящим напротив него микрофоном, гремел трещоткой в его руках и вырывал из глотки какие-то невообразимые вещи, похожие на не совсем удачное горловое пение, перекликающееся местами с ржанием лошади. Рядом с ним на таком же деревянном ящике сидел Петя с тамтамом, отбивая то ровный, то не совсем монотонный ритм и оглядывал стоящих своим чудаковатым взглядом. Сидели они скромно и очень чудно́, но больше внимание привлекал не знакомый уже Антону рыжий пиджак Пети или то, что бубнил — или всё-таки пел? — Арсений, а дядя Кокос, лежащий рядом в деревянном гробу. Антон поначалу остолбенел и, пожалуй, не мог бы даже примерно описать свои чувства, которые он испытал при виде гроба. Причём Кокос лежал очень даже натурально: со скрещенными руками на груди, закрытыми глазами и едва дышащий. Некоторые старушки даже подходили, клали руку ему на грудь, подносили палец к его носу и пожимали плечами: «Да дышит вроде…» Кокос не реагировал. Выглядело всё это действо дико, конечно. Арсений Антона не замечал: был так увлечён бормотанием несуществующих, скорее всего, слов, которое перебивал резкий звук трещотки, что даже глаза прикрыл. Непонятно было опять: серьёзно всё это или он шутки свои шутит над людьми? Его лицо было бесстрастно, но с лёгким намёком на усмешку. Теперь, даже зная Арсения чуть лучше, Шастун не смог бы сказать, что и зачем это всё было. Какая-то его очередная безумная глубокая идея, наверное? — А что тут происходит? — прошептал Антон мужичку рядом с ним. — Да кто б знал… Призывают, поди, кого-то. Поднабравшись опыта, Антон решил, что думать, впрочем, сейчас бесполезно, так что просто смотрел и улыбался на остолбеневших при виде Кокоса в гробу женщин, которые, проходя мимо, решались поинтересоваться происходящим. Это, оказывается, могло быть забавным, если не начинать много думать. Выступление закончилось минут через десять. Хлопали им от силы человека четыре из собравшейся оравы гуляк. Всё ещё крестящиеся бабки разошлись быстро, пара человек подошли к Арсению, а вот дети очень заинтересовались трещоткой. Арсений не пожадничал, пока беседовал, дал им поиграться, так что улицу снова наполнил треск, только уже менее ритмичный. Когда из своего гроба неожиданно для всех вскочил Кокос и начал отряхивать свой костюм от щепок, — разбежались все до единого. — Опаньки! — воскликнул он громко. — Какой сюрпрайз! — вытаращил глаза на единственного оставшегося около них Шастуна и оскалился. Антон вздрогнул с испугу, но с места не дёрнулся. Напомнил себе не бояться дядю Кокоса. Митя же так долго уверял его, что тот ну просто чудеснейший человек. Мужчина своим колесообразным ходом в два шага до Антона дошёл, обнял его, как родного. Антон зажался, немного даже смутился, но тут на себя внимание переключил Попов: — Комсомолец! — улыбнулся он, поднимая с земли трещотку, которую дети в испугах бросили, когда увидели вставшего из гроба Кокоса. — Какими судьбами? Перфоманс наш пришёл посмотреть? — Нет, да я тут… — он запнулся. Как бы там ни было, лежащий на тротуаре гроб внимание привлекал. — Я тут работаю недалеко… — проговорил он медленно и никак не мог собраться с мыслями. — Чего я пришёл посмотреть? — дошло до его сознания незнакомое слово. — Перфоманс. Ну смотри вот, — он указал рукой, — у нас тут гроб. Кокос обнял Антона за плечи, встал сбоку и молча смотрел на Арсения, будто тоже ждал объяснений. — И что?.. — Ну смотри, — не дождался Кокос и подвинул Антона ближе к гробу. — Гроб символизирует женское начало, — мужчина заглянул лупоглазо прямо в лицо к Шастуну и кивнул, предполагая полное понимание. Дядя Кокос был с него ростом, так ещё и крупнее, поэтому парень чувствовал себя менее защищённо, чем это бывало обычно с людьми многим ниже него. Кокос продолжил: — То есть вагину или матку, — на этом моменте Антона уже сомнения посетили относительно всего мероприятия, но Кокоса он всё-таки продолжил слушать. — Впрочем, это может быть и то, и другое. Видишь, — указал он кончиком своей лакированной туфли к полам гроба, стукнул пару раз, где было не очень ровно вырезано дно и немного оставлены краешки по бокам, — тут дырка. То есть это как бы может быть пизда. Кокос говорил громко и безо всякого стеснения. Антон же почувствовал жуткую неловкость и смутился, а щёки его начали гореть. Прохожие на них оглядывались, и Шастун весь сжался, ссутулился под весом руки, которую он всё ещё ощущал на своих плечах, и чувствовал аромат опасного безумия, что исходил от дяди Кокоса. Даже больше, чем от Арсения. — Аналом это быть тоже может! — добавил так же громко Арсений, но Кокос жестом руки его осёк, мол, подожди, дай объяснить. — И что же? — вдохнул Антон поглубже и собрался с силами, чтобы диалог поддержать и не показаться грубым, как в прошлый раз. Он был уверен, что Арсений сейчас смеётся над ним, стоя спиной и помогая Пете убрать в чехол его тамтам. — Ну вот, а я символизирую мужское начало, понимаешь? — кивнул он. — Я как бы хуй. Я как бы сперматозоид. Понимаешь? — он снова заглянул ему в лицо и кивнул, одновременно моргнув глазами. — Всё это происходит в моменте. — Интересно… — медленно произнёс Шастун и глянул на Попова. У того плечи дрожали, чёрт он поганый, а вот Петя рядом с ним сидел абсолютно отрешённый ото всего. — А музыка зачем?.. — А музыка помогала процессу зачатия. Это шаманские мантры Арсений пел, — Кокос быстро и очень резво закурил сводобной рукой, успев подкинуть и картинно щёлкнуть зажигалкой, тут же убрав её во внутренний карман пиджака. — Мы тут, в общем-то, порнографию крутили в центре Москвы. Просто изнутри. Ещё и музончика сверху накинули, ну ты представь, какой романти́к? Наверное, в какой-то момент Антона перестанут пугать, смущать, злить и сбивать с толку подобные вещи. Это как на шпагат садиться: сначала больно, а потом — ничего, привыкаешь. Так и здесь: сначала бред сивой кобылы, а потом — ничего, и даже сам что-то подобное сможешь выдать. — А что же ты руки сложил, как покойник? — тихо спросил Шастун. — Ты бы хоть ногами подрыгал… — Антону эта мысль как-то сама по себе пришла. — Ну как хвостик у сперматозоида. Я в учебном фильме видел. Кокос глянул на Арсения, а тот обернулся, почти перестав смеяться, и брови поднял удивлённо-одобрительно. Лыбился, переглядываясь с Кокосом. — Видал, а? — Кокос тоже улыбался, обращаясь к Арсению, и похлопал Антона по плечу. — Нашими категориями начинает мыслить. Новое поколение воспитываешь, Арс, так держать! Считай, что папаша! Арсений прыснул, ничего не ответил. Пока Петя бежал в палатку не так далеко от них, чтобы выдернуть шнур микрофона, тянущийся из неё, Арс ударил ящик ногой, уронил его вверх дном с громким стуком, вскочил на него сверху зачем-то и пытался раскачивать, как бы балансируя с одного края на другой, каждый раз стукая им по земле. Руки в карманы варёнок прятал. Он сегодня был одет скромненько, почти как в первую их встречу, только без своего плаща. — Вряд ли он мне в отцы годится, — ответил за Попова Шастун. Поглядывал теперь на Петю, который уже вернулся и шнур микрофона сворачивал. — Да ну брось! А сколько тебе? — спросил Кокос. — Девятнадцать. — О-о-о, ну это в корне меняет дело! — ёрничал он. — Да ладно тебе, Кокос, он ненамного младше меня, — Арсений чуть не грохнулся со своего деревянного постамента, но всё-таки на ногах устоял. — В таком уж случае ты сам нам обоим больше в отцы годишься, чем я ему. — А сколько тебе? — спросил Антон Кокоса. — Он у нас дедуля за сорок, — ответил Арс. — У дедули за сорок… — тихо начал дядя Кокос, наконец-то убрал руку с плеча Антона, подошёл ближе к гробу, чуть расставил ноги, присел над ним — прямо над тем самым донышком, что именовалось «пиздой», и сделал парочку поступательных движений, — всё как у двадцатилетнего, между прочим! Антон почесал затылок, отвернувшись. Арсений скривился, издав какой-то нечленораздельный звук, и добавил: — Без подробностей только, — улыбнулся он и глянул на сконфуженного Антона озорно. — А то тут дети. На этом как-то диалог и закончили. Антон постоял немного, посмотрел, как музыканты и художник собираются. — А вы что, гроб с собой понесёте? — спросил Антон, когда дядя Кокос браво подхватил его одной рукой. Тот, видимо, был совсем лёгким. — А он тебе что, нужен? Могу одолжить. — Нет! — Шастун округлил глаза, отнекиваясь. — Не нужен! — Кокос на тачке, — объяснил Арс. — Не пропадём. — Ладно, Антошка, с тобой увидимся ещё, — Кокос, держа сигарету в зубах, пожал руку Шастуну и тут же обратился к братьям-музыкантам: — Все собрались? Айда к «ласточке»! — крикнул дядя Кокос и пошагал вперёд по дороге к Парку Горького, бодро размахивая гробом. — Я твою «ласточку», кстати, арендую скоро! — крикнул Арс в ответ, подхватив два ящика, и побежал вперёд. Коротко обернулся и подмигнул Антону, не попрощавшись. Пошагал рядом с Петей, который уже достал пачку сигарет. Антона оставили со своим непониманием позади. Тот похлопал глазами, глядя вслед удаляющейся нелепой тройке, не считая гроба, развернулся и пошёл к метро. Как бы там ни было, всё-таки ему было интересно, почему же Кокос лежал в гробу, как покойник, если сам он символизировал хуй. Это что же, получается… мертворождение, что ли?***
Последняя пятница сентября выдалась крайне осенней и ужасно унылой. Было относительно тепло, но на улице лил сильный дождь. Утихал иногда, переходя на морось, а потом снова припускался с новой силой. Небо будто изливало всё, что в нём накопилось за сухой жаркий август. Настроение у Шастуна было не то что упадническое, но и не весёлое. Всякие тревоги опять в голову лезли, переживания. В большей степени, конечно, из-за работы. Совмещать с учёбой — дело тяжкое, — он это от одногруппников слышал. Ещё Антон боялся, что у него совсем свободного времени не останется. Что, если Арсений опять на концерт позовёт, как в прошлый раз или вот, например, квартирник ещё один будет, а у него пары, бесконечные лекции и чертежей до потолка, так ещё и работа по выходным? Единственная радость — Позова можно будет чаще видеть, а то тот совсем перестал звонить и в гости приглашать. Пропал чёрт знает куда, и ни слуху ни духу от него. Антон дважды звонил ему сегодня, надеясь узнать, как проходят его последние дни лета, и выведать, что там у него с Катей происходит. Просил помочь, а сам трубку не берёт уже неделю. За него мать отвечала и каждый раз говорила, что тот уехал куда-то. Антон был уверен: снова в своё Подмосковье. Был ранний пятничный вечер. Антон, думая об этом всём, мыл посуду на кухне после недавнего ужина, а мать разбирала в нижней полке шкафа в прихожей оставшийся засол с прошлых лет, напрочь отказываясь прилечь и отдохнуть. Её пораньше отпустили сегодня — такое своеобразное извинение за беспорядки в последнее время, а она опять со своими бесконечными делами. Раздался звонок в дверь. Антону было безразлично, кого там принесло, — пусть даже самого Христа. Он был уверен, что это из соседей кто-то зайти решил или к матери кто, может, пришёл. Она, в общем-то, судя по охам, вздохам и скрипучему под ногами полу, дверь и пошла открывать. — Добрый вечер! Это вам! Скажите, а Антон дома? Шастун замер с тарелкой в руке. Сердце его кануло куда-то в район желудка. Знакомый голос, сказавший «добрый вечер», подозрительное «это вам» и собственное имя этим же голосом, — всё это было неожиданно, не к месту и больше нервировало, шокировало и ощутимо напрягло сейчас, нежели заинтриговало. — Антон! — позвала мать. Антон поставил тарелку обратно в раковину, выключил воду, вытер руки о полотенце и вышел в прихожую. Беда не приходит одна — и тут не пришла. С пышным букетом пионов пришла, который мать, ошарашенная, уже в руках держала и, повернувшись к сыну, ждала каких-то объяснений. Улыбалась. — Привет! — Попов стоял на пороге их дома в мокром плаще, который от дождя потемнел и приобрёл цвет больше псивый; с насквозь промокшими волосами и с, как всегда, довольной улыбкой на губах. Стоял такой суетной, часто дышал: бежал, видимо. Он глянул на Антона, протёр лицо от воды. Может, из-за его неказистого вида, а может, из-за уставшего взгляда глаза его сегодня были не так ярки, как обычно. — Привет, — удивлённо ответил Шастун. — Антон, а что за молодой человек? Промок весь бедный… — мать улыбалась очень по-доброму на того, хотя парой минут назад была сурова и строга. Уже сражённая наповал улыбкой и обаянием Арсения, она, кажется, обо всём этом позабыла. Ещё бы, такой букетище получить. Стоят такие обычно целое состояние, не меньше. Ещё и достать же надо было умудриться… — Познакомишь? Шастун застопорился немного, но ответил: — Мам, это Арсений. Друг. Женщина протянула руку Арсению, и тот по картинному галантно (впрочем, картинность заметил только Антон) её пожал, кивнув. — Надо же! А я и друзей твоих не знаю, — чуть не ворковала она. — Я что-то не слышала про вас от Антона. А в честь чего цветы, Арсений? — спросила женщина. Антон тоже, в общем-то, не понимал абсолютно ничего сейчас. Ему в принципе было странно видеть Попова на пороге своего дома: как столкновение двух совершенно разных миров. — Мы не так давно с вашим сыном знакомы, так что неудивительно, — предположил он и обнажил свои белые зубы, сделавшись в момент таким притягательным, как никогда в обыденной жизни. Теперь Антон понял, как это работало. Когда Попов хотел кому-то понравиться, его лицо преображалось тут же: становилось живее, игривее, что ли. Видимо, так он с девчонками и общался, хотя Антону казалось, что тогда, в сквере, когда тот прилично пригубил, то вёл себя точно так же, хотя никаких девчонок вокруг не было. — А это извинение, — продолжил он легко и невинно, кивнув на букет. — За что же? — округлила глаза женщина, отчаянно не понимания, за что мог извиняться такой очаровательный молодой человек. — За секс по телефону. Повисла тишина. Антон и его мать изменились в лице единовременно. Понимание мгновенно пришло к обоим. Внутри Антона всё похолодело, в пальцах иголки закололи, а в груди разгорелось ну просто невероятной силы желание как следует врезать Арсению. Впрочем, спустя время, когда понимание дошло не только до головы, но и до тела, мать его опередила. Попов получил цветами по морде, да так, что вокруг залетали лепестки, а Шастун посчитал это настоящей справедливостью. Ну вот кто за язык тянул? Она ж его в лицо не видела даже. — Извращенец… — строго произнесла женщина. Её ноздри раздувались от возмущения, а сама она насупилась вся. Видимо, эту его выходку тоже приняла за издёвку. Сделала несколько шагов назад, неодобрительно оглядывая Попова. От его былого очарования в её глазах не осталось и следа. — Чтобы духу твоего тут не было через пять минут. Антон, разбирайся со своими друзьями… — она развернулась и пошла на кухню, но цветы всё-таки забрала. Правда махала ими, будто это был не красивейший букет пышных розовых пионов, а старый потрёпанный веник. Вскоре загудел кран на кухне и зазвучал резкий звон тарелок. Шастун, сделав крайне злое выражение лица, смотря на Арсения, несколько раз стукнул пальцем по виску, а тот только плечами пожал. Святая простота. — Маму как зовут? — шёпотом спросил он. «Ну что ещё ему нужно», — подумал Антон, но всё-таки ответил так же шёпотом: — Майя Олеговна. — Майя Олеговна, а я у вас Антона на пару часов заберу! — Господи! Да бога ради! Идите отсюда оба к чёртовой матери! И не появляйтесь больше! — возмущению её не было предела, а тарелки в раковине зазвенели агрессивнее. — Вы цветочки-то в воду поставьте, а то завянут! — не унимался Попов. Антон был уже готов заклеить ему рот. — А ну пошли вон из моего дома! Вот тут Антону стало не до шуток. Он мигом схватил свою ветровку из шкафа, засунул ноги в кеды, как в тапки, даже не зашнуровав, вытолкал Арсения из дома и быстро вышел сам. Ох и влетит ему по возвращении… — Ты чего удумал?! — шёпотом рявкнул Шастун, закинул ветровку на плечо и захлопнул дверь. — У тебя мозги есть вообще? — он возмущался, пока прижимал сначала одну коленку к груди, а потом и вторую, засовывая ноги в кеды по-человечески и завязывая шнурки. — Ну я же извинился, — развёл руками Попов. Он, судя по его выражению лица, не понимал, чем заслужил такое отношение. Антон вздохнул. Успокоился немного и уже даже почти не злился, глядя в безобидные честные глаза напротив. — Ты зачем пришёл? — Шастун прислонился было к стенке, но Попов его схватил за запястье, не давая этого сделать. Как в прошлый раз, около консерватории, только не потянул за собой, а просто схватился и держал. Руки у него были тоже влажные от дождя, но невероятно горячие. — Помощь твоя нужна, комсомолец, — Арсений говорил серьёзно, но с лёгким налётом шутливости. — Вопрос жизни и смерти. Пойдём, — махнул он головой, готовый идти, но всё же ждал ответа. — Ну и куда мы сейчас пойдём? — тянул Антон, хотя прекрасно понимал, что не откажет. — На улице дождь. — Мне на Лосином Острове кое-что записать нужно… Пошли. Больше Арсений ничего объяснять не стал и побежал вниз по лестнице. Антон, не имея выбора, — за ним. — На Лосином Острове? А что там записывать? Это же у чёрта на куличиках! Как добираться-то? Да и вечер уже, — он всё это говорил, а сам бежал по ступенькам, и только пятки сверкали. — Не гунди! Увидишь. Шастун вздохнул нарочито громко напоследок, и двое вышли под ливень. Арсений побежал куда-то за угол дома. И тут Антона осенило. — Погоди-ка! — крикнул он, расправил свою ветровку и поднял её над головой, прикрываясь. Побежал за Арсением. — А откуда ты вообще знаешь, где я живу? Я тебе не говорил! — Я вчера был у Кати, а там Позов твой. Он теперь, видимо, каждый день у неё тусуется, — ответил Арс, перекрикивая дождь. Тоже поднял свой плащ над головой, только полами. Теперь тот был хотя бы полезным и к месту, но выглядел Попов ужасно глупо. — Вот у него и узнал. — А почему я опять? — А ты против? — Не особо, но всё-таки… — Ну вот и всё! — перебил музыкант. — Сколько вопросов, а! — возмутился он. — Ни минуты покоя! Арсений от чёткого ответа ушёл в очередной раз, а вот Антону очень хотелось бы об этом поговорить. Не сейчас, конечно, пока они бежали куда-то, но всё-таки. — А куда мы бежим? Я промок! Метро в другой стороне! — Уймись ты уже! — просил Арсений, надеясь, что ему будет вверено безоговорочное доверие. — Тут недалеко. Тебя ж хрен найдёшь. Бежали они ещё минуты две. Добежали чуть не к самой набережной напротив Нескучного сада. Арсений уверенно шёл к грустному серому «Москвичу», по которому остервенело били крупные капли. — Ничего себе… — обомлел Антон и встал столбом у машины, когда Арсений открыл дверь водительского сидения и сел внутрь. — Она что, твоя?.. — Так и будешь там мокнуть? Залезай давай! — Арсений по-джентельменски открыл Антону соседнюю дверь со своего места, толкнув её. — Нет же. Вчера говорил, ты что, не слушал? Это машина Кокоса. — Обалдеть… — Антон, бережно захлопнув дверь, оглядывал салон. — А ты что… и водить прям умеешь? — Прям умею, — улыбнулся музыкант. Стоит ли говорить, что от одного этого факта Арсений в глазах Антона вырос как минимум на голову, а то и две? Антон разглядывал обивку, погладил её ладонью, рассмотрел переднюю панель, повернулся назад и там тоже огляделся. Сидели они в чистом салоне будто только что купленной машины. Арсений, корячась на сидении, снял мокрый плащ, закинул его назад. Антон его примеру последовал и то же сделал со своей ветровкой. — Пристегнись, — попросил он, а на удивлённо-непонимающий взгляд Антона только шумно выдохнул и потянулся к нему. Взялся за ремень за Антоном, а тот весь вжался в сиденье, отпрянул лицом ещё сильнее, когда Попов своей рукой чуть его нос не задел. Пахло от него очень вкусно. Запах сигарет, которым пропахла вся его одежда, мешался с чем-то неестественно-свежим и естественно-человеческим. Запах был очень домашний, тёплый, и Антону вдруг в одно мгновение стало спокойно. Может, и всё равно, куда они едут? Здорово же всё так. Арсений пристегнул парня как надо и пристегнулся сам. Машина громко затарахтела, и они выехали на Фрунзенскую набережную. — Был там когда-нибудь? — спросил Арсений. — Ни разу. Димка был. Сказал, что красиво и легко потеряться. — Потрясающее место. Если бы там можно было жить, я бы жил. Антон засмеялся. — Тебе, я вижу, непринципиально: старый дворец или лес? — спросил он, припоминая восторг Арсения от нового зала в консерватории. — Абсолютно. Дальше несколько минут в тишине ехали. Арсений был невероятно задумчив сегодня и иногда хмурился, сжимая руль. Всё-таки Шастуну не показалось, что глаза у него сегодня были какие-то не такие. Что-то в них изменилось. Вроде такой же озорной взгляд, весёлость, резвость. Шастун отвернулся к окну. Казалось, что на противоположной стороне реки деревья начали желтеть. Он оглядывался по сторонам, легонько улыбаясь. — На машине не ездил ни разу? — хрипловато спросил Арсений, уловив настроение Шастуна. Антон покачал головой: — На автобусах только. Дождь поутих. Кругом асфальт, машины, дома, редкие мосты. Улицы то расширялись, то сужались на глазах, позволяя быть ближе к воде. Едут они чёрт знает куда и зачем… Действительно, какая разница? Антону очень хотелось поговорить. — Вот вроде бы знаю тебя какое-то время, а всё понять никак не могу, — озвучил Антон первую попавшуюся сумбурную мысль. Что это такое ему в голову взбрело, он сам не понял, но именно сейчас слова вырывались из его рта, отчаянно не желая оставаться в голове. Арсений вёл в расслабленной позе, да и что там: езжай себе по прямой да езжай. Лицо его было сосредоточено на дороге, но всё же думал он о чём-то своём. — Ты это говоришь уже во второй раз, — он улыбнулся сдержанно. — Чего тебе это понимание далось? Кайфуй. — Ну как же, — Шастун снова отвернулся, как будто вид серости Москвы-реки помогал ему формулировать мысли лучше. — Надо же своих друзей понимать. Мимо пронёсся яркий кирпич Красного Октября. Чёртова фабрика. Из-за неё невозможно было ходить по всем близлежащим районам, не облизываясь по пути от стоявшего по округе запаха. Антон оглянулся на него назад и сразу — фантомно или же нет, — учуял лёгкий запах шоколада. — А ты меня уже своим другом считаешь? — спросил Попов, и Антон обернулся к нему, как будто тот сказал что-то неожиданное. Не увидел и толику эмоций, проскользнувших на лице Арсения, но увидел их шлейф: томность согревающей улыбки маскировалась под усталость — или наоборот. Он, видимо, только на секунду повернулся, чтобы на Антона посмотреть и потом снова уставился на дорогу. — Получается, так. Не могу сказать точно: не понимаю же. — Понимать не обязательно. Да и не нужно тебе это. — Откуда ты знаешь? — Я-то себя прекрасно понимаю. Заявление было справедливым. — И как оно там? — хмыкнул Антон. Чуть приспустился на сидении, сложив руки в замок на животе. — Тебе не понравится, — скривился Арс. Оба засмеялись. — Кто знает… — Я знаю. Арсений отвлёкся на зеркало. Антон самого себя толком и не услышал. Пока они ехали, Попов морщился иногда едва заметно и потом резко моргал. Антон этого как следует не видел, просто замечал краем глаза. Может, ему просто казалось. Москва-река темнела и была неспокойной. Небо тоже чернело тучами. Несмотря на всё это, вид открывался чудесный, ведь первые десять минут они ехали по набережным, сменяющим одна другую. Когда проехали высотку на Котельнической, вид был уже не таким интересным, а Арсений становился всё более как будто бы скованным. — У тебя всё в порядке? — заволновался Шастун. — Да-да, — улыбнулся тот слабо и очень неестественно. Окружение постепенно зеленело, а дорога становилась всё хуже. Арсений остановил машину ещё минут через двадцать, когда вокруг кроме деревьев и травы ничего не осталось впереди и по бокам. Дождь, благо, почти полностью утих. Антон сидел на месте и ждал дальнейших указаний. Арсений заглушил мотор, скривил лицо, прислонил пальцы к вискам. — Ты чего? — Антон перепугался. Попов выглядел невероятно страдающим. — Голова… Чёрт бы побрал… — проговорил он. — Это всё погода. — Ну а зачем поехали тогда? — Ну как зачем! — воскликнул тот, будто Антон в очередной раз сморозил глупость. — Сказал же: записать надо. Ты вообще не слушаешь, что тебе говорят? — рыкнул он вдруг рассерженно, чего Шастун совсем не ожидал. Лицо его было совсем другим. Серьёзный, собранный весь. Примерно так он выглядел в «Москворечье», но тогда Антон на это внимания не обратил. Получается, Шастун услышал совсем не тот ответ, на который рассчитывал, а Арсений услышал вопрос так, как сам считал нужным. В целом его реакция дала даже более исчерпывающий ответ, чем он сам: для Попова первоочерёдно лишь то, что он задумал. Музыкант, ещё с минуту посидев сгорбившись и в полной тишине (Антон не рискнул больше что-то спрашивать), выпрямился наконец, глубоко вдохнул и, как ни в чём не бывало, повернулся к Антону, схватившись за ручку двери. — Ну что, на выход? У нас много работы! — и вышел из салона, одним движением резво отстегнувшись. Антон, не ожидав такой резкой смены настроений, немного покопался с застёжкой ремня безопасности, схватил свою ветровку с задних сидений и вышел следом. Арсений уже во всю рылся в багажнике. А там какой-то разномастный хлам: журналы, газеты, кассеты, кисти, банки с красками и просто невообразимая куча проводов и разной аппаратуры, о предназначении которой Шастун даже не догадывался. Но из всего этого добра Арсений выудил поближе к краю всего ничего: два микрофона и внушительную коробку размером с увесистую энциклопедию, похожую на очень чудно́й магнитофон. Он был с двумя катушками, а вокруг куча разных кнопок, крутилок, надписей, измерителей. Музыкант поставил её в багажнике, поднял глаза к небу, посмотрел на лес, подумал. Дошёл до задних сидений, достал свой плащ, накрыл им своё чудо-устройство, хотя то было под крышкой. — А я тебе зачем понадобился? — Тебе нужно будет разозлить лося. Антон побелел. — Чего?.. — Шучу, — улыбнулся Попов и, сунув в руки Антону микрофоны, взял накрытое плащом устройство, хлопнул багажником. — Просто поможешь записать кое-что. Я один не смогу. Пойдём. И микрофоны спрячь, а то намокнут. Будет плохой звук. Арсений двинулся даже не по узенькой дорожке, что уходила вглубь, а наобум в густоту пышной зелени и толстых стволов клёна, берёзы и елей. То всё было мрачное, тёмное от дождя, а из-за опускающихся сумерек лес и вовсе выглядел зловеще. Антон, пытаясь игнорировать то, насколько мокрой выглядела трава, нагнал Арсения и пошёл рядом, спрятав микрофоны под ветровкой. — А мы не заблудимся? Вечер всё-таки. — Не заблудимся, — Попов шёл уверенно вперёд, оглядываясь по сторонам. Держал своё нечто с крутилками в руках как что-то невероятно ценное. — А что это? — Переносной магнитофон для полевых записей. Необязательно, конечно, для полевых. С ним ещё кино снимают… Очень крутой. Его Кокос давно ещё в Японии купил. Мне вот отдал. Хотя мне кажется, что он его где-то спиздил, просто не признаётся. В любом случае сейчас это неважно. Ответ Антона устроил, а в дяде Кокосе он ни разу не сомневался. Оборачивался иногда на машину и заволновался чуть сильнее, когда та из виду пропала. Арсений наконец остановился. Одной рукой крепко держал магнитофон, а второй остановил Антона поперёк живота. Тот наступил в лужу в этот момент и промочил кед. — Ну чего? — спросил он расстроенно. — Т-с-с, — Попов приложил палец к своим губам и замер. Шастун тоже. Лес спал. Шум капель воды, падающих с листьев, бил неровной перебивкой по зелени, редко проглядывающей земле и стекал по коре, убаюкивая, и непонятно было — закончился ли дождь или нет. Вокруг темно из-за густых частых ветвей. Мрачно, но завораживающе невероятно. Настолько, что даже мокрый носок теперь не казался большой бедой. Холодная капля упала за воротник, и Антон вжал шею в плечи, сморщившись, а Арсений это заметил и засмеялся так искренне, тепло, но только беззвучно совсем, чтобы не нарушать тишины. Они смотрели друг на друга, вслушиваясь в звуки живой природы, совсем редко прерываемые странным, иногда пугающим треском веток или таким же редким неописуемым уханьем. Сова, наверное? Шастун смотрел в глаза Арсения и понимал, как всё происходящее очаровывает его до глубины души. Оба промокли ужасно, но кого это волновало? — Как хорошо, что плащ воду не пропускает, — Попов наконец-то заговорил. — Тебе бы он был полезнее. — Ты что… Магнитофон испорчу. — Ну а так — сам заболеешь. — Да это не страшно, — Арсений сделал пару шагов вперёд, поставил свой магнитофон на очень кстати подвернувшийся пенёк, над которым светил маленький кусочек мрачного неба, присел рядом на корты. — Дай микрофон. Антон подошёл, отдал Попову микрофон. Дождь, на счастье, совсем прекратился, хотя с листьев всё ещё капало: то на нос, то опять за шиворот. — Надо записать, пока капает. Арсений развернул магнитофон, открыл крышку, подключил микрофон. Что-то понажимал там, покрутил, защёлкнул. Антон глаз не спускал. В итоге присел рядом с ним, наблюдая, как его ловкие пальцы всё что-то творят, переключают, а что — непонятно. — А это что такое? — Плэйбэк. Чтобы запись проиграть. — А тут что? — Лента пустая, так что пока ничего. Сейчас запишем — тогда послушать можно. — А это что за большие крутилки разноцветные? — Это громкость для левого и правого канала. Тут можно записывать отдельно для каждого. Антон помолчал. Сложил руки на коленках и всё смотрел, как любопытный ребёнок смотрит за каким-то умным непонятным делом, которое взрослые делают. — А вот это? — Это чтобы перемотать. Всё, замолчи. Антон послушно замолк. Арсений повернул правую ручку вверх и тоже замер, держа микрофон. Лента закрутилась. Прошло парочку минут, а может, больше. Арсений снова что-то повернул, нажал и встал, выпрямившись. — Пошли дальше. Снова шли по уже изрядно стемневшему лесу. Антону, по правде сказать, было страшно до чёртиков: он в такое время по безлюдным местам гулять боялся. Ноги начали сильно мёрзнуть из-за промокшей обуви, как и спина из-за одежды. Он чуть подрагивал. Снова остановились. Арсений молчал минут пять, оглядываясь по округе. — Возьми палку и постучи по дереву, — теперь ему ничего не оставалось, кроме как поставить магнитофон прямо на землю, на небольшой мшистый пригорок. Отобрал у Антона и второй микрофон, его тоже подключил. — Зачем? — Надо. Возьми и постучи. Антон нашёл большую палку, стукнул по берёзе. — Нет, это плохо. Вон то дерево попробуй, — он указал на клён, который был явно постарше и потолще. Антон снова стукнул. — Вот это супер. Теперь долби по нему. — Долбить по дереву? — Да. Раз, два, три… — Арсений протянул руку со вторым микрофоном в сторону Антона и снова повернул переключатель. Шастун стукнул несколько раз по дереву и остановился. Арсений вздёрнул брови, намекая продолжать. — Что, ещё? — Да блять… — он остановил запись. — Тебе не нужно говорить, тебе нужно молча стучать по дереву! — прикрикнул он. — Понятно? Давай ещё раз. Парень чуть насупился. Было несильно, но всё-таки обидно. Впрочем, ничего не оставалось больше. — Ну ты можешь сильнее? Что ты его гладишь? И не надо мне ритм! — Арсений походил сейчас на большого злого начальника, что Антону было очень удивительно и, пожалуй, немного неприятно. — Просто стучи по нему, как будто тебе пять лет и тебе прямо охренеть как прикольно стучать по дереву, ну? Процесс повторился. Арсений, судя по его лицу, снова был недоволен. Он запись остановил и сорвался с места так, будто вот-вот врежет. Антон даже отпрянул, когда тот вырвал у него из рук палку. — Я тебе её сейчас в задницу засуну, — пригрозил он и начал бить по дереву сам, да с такой силой, что эхо стояло невообразимое на весь лес. Антон музыкантом не был, но всё же понял, чем их удары отличаются. — Понял? Шастун кивнул, а Попов вернулся к магнитофону. — Готов? Раз, два… Спустя двадцать минут долбёжка уже звучала где-то внутри головы. Антон бил по всякому дереву по округе, звук которого Арсению нравился, а тот записывал. Шастуна начало потряхивать от холода. Былое счастье растворилось в ужасном телесном дискомфорте и темноте мрачного многокилометрового парка. — Всё, — декларировал Попов. Где-то вверху заухала сова. Пришлось стоять неподвижно ещё минут пятнадцать, потому что любой посторонний звук карался злобным взглядом. Один раз, когда Антон случайно хрустнул веткой, — вообще шлепок по ноге получил. Как с ним люди работают? Тиран какой-то. — Я замёрз, — Антон шмыгнул носом, когда увидел, что Арсений запись остановил, и потоптался на месте для пущей убедительности. Стоял весь подобравшись, прятал нос в вороте ветровки, а руки в карманах, стараясь согреть пальцы. Арсений не среагировал. Опять крутил, перекручивал, нажимал и очень, очень сильно хмурился, когда перематывал запись и слушал её, выкрутив громкость. Его сосредоточенности бы позавидовал любой шахматист. — Пойдём дальше. — Дальше?! — воскликнул Шастун. — Мы уже чёрт знает где! Смотри, как темно! Ты вообще знаешь, как обратно идти? Я замёрз! — Хватит ныть. Мы только начали. — Да ты с ума сошёл! Мы во сколько вернёмся? А ещё ехать!.. Антон собирался продолжать, но его остановила внезапная близость Арсения. Тот подошёл спокойно, без каких-либо эмоций вплотную. Антон мог бы поклясться, что чувствовал его дыхание на своём лице. Взгляд его был убийственен. Парень стушевался. — Пошли, — хрипло произнёс он, холодно и цепко смотря в глаза, а у Антона духу не хватило даже, чтобы отстраниться. Сердце забилось бешено от страха, холода голубых глаз и леса, неожиданности — всего вообще. — Иначе заставлю тебя злить лося. Ты знаешь — я могу. Антон, вообще-то, не знал, но проверять не стал. А Попов всё стоял, не двигаясь. Разглядывал что-то в лице напротив и ни капли не смущался. Его уверенность била по неуверенности Антона, давила её своей сдержанностью, которая в обычной жизни была ему совершенно несвойствена. Шастун разорвал этот контакт первым. Стало ужасно не по себе, но не столько от всего того, что он испытывал, а от самого Арсения. Что это был за страх? Он не мог объяснить. Попов не угрожал его убить — разве что мог заставить злить лося, — или что-то в этом духе, но страх был. Сердце никак не могло угомониться. Музыкант только фыркнул, будто чувствуя свою победу над мальчишкой, взял свой драгоценный магнитофон вместе с двумя микрофонами и пошёл дальше. Антон, чтобы не потеряться вдруг в этой темени — за ним, но уже на небольшом отдалении. Тоже теперь хмурился и думал не о чём-то конкретном — просто прокручивал в голове всё, о чём вспоминал. Нечто трепетало в его груди очень сильно, и отчего-то хотелось заплакать. От холода, наверное. «Глупости какие… — встряхивал головой Антон, размышляя сам с собой. — Нет, правда, это всё какие-то глупости». Они останавливались ещё по меньшей мере три раза, и Шастуну казалось, что каждая остановка длилась не меньше часа. Кое-где ночная птица начинала петь, ещё где-то — сова опять ухать, или происходили звуки совершенно неясных источников. Что-то грохотало иногда, трещало, журчало, шуршало, скрипело и даже выло. Арсений всё это дело записывал, а Антон был в ужасе в некоторые моменты и тогда старался держаться к Попову вплотную. Небо совсем почернело. Когда они в очередной раз остановились около пенька, вперёд стало видно не больше двух метров. Везде, как думалось Шастуну, стали мелькать тени. Паника и животный страх накрыли его с головой. Он оборачивался на каждый шорох и едва ли мог спокойно дышать. — Мы не выберемся, да? — спросил он дрожащим голосом. Чувствовал, как в глазах слёзы стоят. Пальцев ног он почти не чувствовал и постоянно шмыгал носом. — Мы потерялись, да? — Шастун закусил щёку лишь для того, чтобы Попов не подумал, что он совсем уж нюня. — Ты не знаешь, куда идти, просто не хочешь мне говорить. Тот обернулся. Сидел со своим чёртовым аппаратом. Внимательно смотрел на Антона. — Страшно? — спросил Арсений. Антону было непонятно, почему тот не переживает, но прозвучал его голос так, будто он действительно… не знает. — Ты вот на кой хер это спрашиваешь? — голос совсем сорвался, и Шастун прокашлялся. Из носа водой текло, а сам он весь дрожал, как хвост у трясогузки, которую они видели сегодня совсем недавно. — Да, блин, мне страшно, неужели не видно! Его зрачки бегали по округе, и даже в такой темени Арсений отлично это видел. Он выпрямился, сделал шаг к Антону, зашуршав ветками и травой, сжал плечи, чувствуя, как парня трясёт. На самом-то деле на улице было не так холодно. Зябко, но не холодно. — Настолько мне не веришь? — музыкант заглянул в глаза, а Шастун всё отворачивался, потому что вот-вот — и заплачет. — Ну почему ты мне не доверяешь? — Мы уже чёрт знает сколько прошли! Назад ещё сколько? Час? Два? — Антон наконец не побоялся посмотреть на Арсения. — Мы тут умрём! Или нас съедят! Шастуну стало ужасно стыдно, когда слезу он не сдержал, но ещё более стыдно, когда Арсений её вытер большим пальцем. — Направо посмотри. — Что? — Посмотри направо, — терпеливо повторил Арс. Антон посмотрел, а там только бесконечные стволы да чернота. — Ну? Что там? Лес? Маньяк? Медведь? Что? — А ты получше посмотри. Антон опять шмыгнул и посмотрел направо ещё раз. Пригляделся к темноте, чуть сощурился, поводил глазами. Ничего не видел. Ему понадобилось время, чтобы среди веток заметить что-то инородное и совсем не природное. — Ну что там? — поинтересовался Попов. Потёр плечи Антона. Среди деревьев едва виден был железный капот серого «Москвича». У Шастуна отлегло, но руки Арсения он немедленно стряхнул. — Да иди ты на хуй. — Ого! Ничего себе, — улыбнулся Попов и побежал к магнитофону, — ни разу от тебя таких слов не слышал! Антон медлить не стал, и уже плевать ему было на всякие музыкальные глупости. Он пошагал по сырой траве к машине и не обращал внимания на то, что наступает в лужи. В который раз это всё происходит, а он не привыкнет никак. Попов собрался быстро: всё выключил, кажется, но крышку не закрыл и микрофоны не стал отсоединять, только провода свернул. Вода попала кое-где, но Арсений был уверен, что ничего не испортил. Антона, идущего к машине, он нагнал очень быстро и обнял за плечи одной рукой, второй едва удерживая аппаратуру. — Людям доверять научись. — Иди ты к чёртовой матери, — он попытался отстраниться, но Арсений ему не позволил. Антон чувствовал себя ребёнком, которого жестоко обманули, надули, как дурачка. Это напомнило их первые встречи. — Мы всегда ходили почти у края, — голос музыканта был полон тепла. — Мы глубоко не заходили. Ты просто не заметил. — Нельзя так поступать с людьми, ясно? — хмурился Шастун. — Как? — А ты не понимаешь? — возмущался он. Думал, что Арсений опять издевается. — Нет, — ответил тот как будто абсолютно честно. — Ну и отстань тогда. — Ладно, как скажешь. Руку Арсений всё-таки убрал. Антон расстроился из-за этого, потому что с рукой было теплее, но теперь уже сделать ничего не мог, да и не хотел. Его душила ужасная обида. Отступила она только тогда, когда они оба сели в тёплый салон «Москвича», а Арсений, абсолютно умиротворённый и довольный, завёл автомобиль. Ехали молча.***
На душе было неспокойно. Целая буря там внутри, тайфун. Отторгаемый естеством, он, в общем-то, не отступал, а накрывал с новой силой, а естество захлёбывалось, паниковало и кричало о помощи. Шастун чувствовал, как его иногда выдёргивает откуда-то, и он слышал свои хрипы, но нырял обратно. — Антон… — прошептал голос сквозь затягивающую пелену, а плеча коснулась рука. — Антон, приехали. Шастун очнулся и оглянулся, едва разлепив глаза. Потерялся в первые пару секунд и не мог понять, что происходит. Потом пришёл в себя. Даже не заметил, как в какой-то момент вид огней ночной Москвы его сморил. Машина стояла рядом с его домом. — Приехали, — зачем-то ещё раз повторил Попов и заглушил двигатель. Антону тоже казалось, что этот звук мешает. Салон погрузился в тишину. Лечебные силы сна отступили, и слабую обиду он снова начал чувствовать. — Злишься на меня? Антон не ответил не потому, что злился, а потому, что понимал, что нет. Он не злится, не был рассержен или возмущён. Это чувство было совсем незнакомо ему самому, поэтому ответить он не мог. Наверное, он и обидой бы это не назвал. Какая-то отчаянная обида и очень тёплая. Он медлил. Сидел, собираясь с мыслями, силами, со всем, что он сейчас мог собрать в таком состоянии. На удивление, ему очень не хотелось уходить. А Арсений и не гнал его. Не смотрел, не подгонял. Просто уставился в лобовое, будто там могло быть что-то интересное, помимо ряда подъездов, фонарей и темноты. Ждал. — Не понимаю тебя, — помотал Антон головой спустя какое-то время. Глянул на Арсения серьёзно, а тот улыбался ему снова. Не легко, не весело, а как-то… игриво? — Да что ж ты заладил… — засмеялся он. — Тебе и не надо, — пожал Арс плечами. — Кайфуй. Пока время есть. — А что, его может не стать? — В любой момент. Антон не ответил, да и не думал, что на такие вещи есть хоть какие-то адекватные ответы. Вышел из машины, хлопнул дверью и зашёл в подъезд, не обернувшись. Плевать уже было, что там мать скажет. Ему хотелось только сходить в горячий душ, выпить сладкого чаю, улечься под тёплое одеяло и поскорее заснуть. Ну и, может быть, ещё немного поговорить с Арсением.
