Обряд

Кристон

      Ранние подъемы были для него привычным делом. Кристон никогда не был ленивым или праздным. Мальчишке из незнатного рода нельзя было и помыслить о подобном.       Его отец не был воином, лишь простым стюардом лорда Дондарриона в Черном Приюте. То были пограничные территории с Дорном, и вечные стычки и набеги были обычным делом для местных лордов. Дорнийцы были народом горячим. Они хороши в бою, но слишком вспыльчивые, действовали зачастую неорганизованно, больше из злобы, чем из нужды. Так и появился сам Кристон. Его мать не была андальской крови. Дорнийка, темноволосая и смуглая, с обсидиановыми глазами и черными волосами. Он не до конца знал историю знакомства родителей, но видел, что мать имеет на отца большое влияние.       При замке сыновья других слуг дразнили его за кровь и родство с врагами, однако он стойко терпел, не желая казаться слабым.       Как и все дети при замке, он не болтался без дела просто так. Всегда помогал отцу, приносил дрова для главного очага, воду. Ему нравилось работать, хоть порой он и смотрел на лорда и его сыновей с завистью. Хотелось того же. Хотелось иметь собственную лошадь, уметь обращаться с мечом и луком, ездить на турниры и охоту, чтобы в конечном итоге стать рыцарем. Но то были мечты, о которых знали лишь такие же мальчики, как и он. Порой ему приходилось драться со всей дюжиной мальчишек разом. Все они в основном были крупнее и старше, и он постоянно ходил в синяках и кровоподтеках.       Все быстро меняется, когда он становится юношей. Из мелкого нескладного мальчика он вырастает в молодого крепкого парня, обгоняя своих обидчиков в росте и в ширине плеч.       Это видит и их лорд, что присматривается к нему. И позже разрешает сыну стюарда заниматься с мастером над оружием. Невиданное дело! Он, наполовину дорниец, из простой семьи, вдруг тренируется со знатными сыновьями лордов и купцов. Кристон благодарен.       С мечом в руке, плохим, зазубрившимся и старым, он чувствует себя самым счастливым на свете. Он с легкостью побеждает большинство мальчишек и даже двух рыцарей. Кристон уже тогда понимает – нет чувства приятнее, чем сразить противника и приставить клинок к горлу. Власть над чужой жизнью опьяняет его, и он, к своему ужасу, замечает, что порой теряется в ощущениях и почти переходит за грань. Почти отнимает чужую жизнь, но раз за разом останавливается.       И наконец наступает его час. Ему исполнилось двадцать лет, когда он впервые убил человека. Странный трепет и страх охватывают его. Лишь одно рубящее движение, и молодой, едва ли старше него самого, парнишка падает на землю и захлёбывается собственной кровью. У него такие же черные волосы и темные глаза. И в них только страх. А спустя мгновение наступают неожиданный покой и пустота. Кристон отнял его жизнь так же легко, как рубил дрова. Был человек и нет его. Но то не просто человек – то враг. Враг, что вторгся на землю его лорда. В Дорнийских Марках никогда не было спокойно, однако в этот раз там развязалось настоящее сражение.       Он помнит тот день и сейчас, почти двадцать пять лет спустя. За первым убитым пошел второй и третий. И их лица он уже не помнит. Помнит лишь ярость и желание выжить в этом кровавом побоище. О таких битвах не сложат легенду, никто и не вспомнит об этом набеге. Поэтому он отчаянно бьется. Он не может погибнуть так бесславно, только вкусив кровь, битву и эйфорию, что накатила на него.       Именно после этого сражения его нарекли рыцарем. Кристон взял вражескую башню в одиночку, завершив неудачное нападение врага в одночасье. Но не битва произвела на него самое сильное впечатление – его принятие в рыцари.       В тот момент, когда меч лорда опустился на его плечо, он был готов разрыдаться, настолько сильная радость охватила его с простым касанием металла. Тот день никому не запомнится кроме него, пусть многие и позавидовали его новому статусу, но большого значения не придали. Тогда еще никто не думал, что вскоре он станет не просто рыцарем, а Королевским гвардейцем. Одним из семи. Выбранный лично принцессой Рейнирой Таргариен, дочерью короля Визериса.       Рейнира. Мысль о ней всегда отдавалась странным трепетом и раздражением до сих пор. Он давно не таил обиду на нее. Она была юна, куда младше него. Он оплошал, понадеявшись на её чувства. Чувства, которых не было. Странная нездоровая любовь томилась в принцессе с юных лет, но увы не к нему, а к родному дяде. Тем приятнее ему было вспоминать, как он выбил Порочного принца из седла во время турнира.       Отрада Королевства возвысила его и тут же низвергла. И там, где она проявила благосклонность к нему, закончилась его честь как гвардейца. Он любил девушек, женщин, любил мягкость их тел, соблазнительные изгибы, полные губы и нежные касания маленьких рук. Но то было до его клятвы. Клятвы, которую он бы никогда не предал, настолько он дорожил своей честью.       И все же это случилось. Он поддался соблазну, поддался её хитрой улыбке, невинности и обаятельности. В молодости она была его дамой сердца. Возможно, он любил её, хотел быть её защитником. Платонически, конечно. Кристон никогда бы не подумал сделать что-то с его принцессой. Рейнира сама отдалась ему, сама поманила рукой, и он не устоял. Ни долг, ни честь не смогли отрезвить его. Лишь её серебряные волосы и лукавая улыбка были важны в ту ночь.       В Красном замке казнили и за меньшее. Даже среди Королевских гвардейцев были случаи, когда честь и клятву предавали, женясь в тайне. И даже за это наказание было суровым и категоричным. Смерть. Он прекрасно понимает это. Вся его жизнь рушится вслед за минутным удовольствием. Кристон не может жить спокойно, ему кажется, что все знают о его связи с принцессой. О пороке, о преданной чести. Никому не будет дела до него самого. Принцессе лишь стоит указать на него пальцем, и его разорвут на части, вычеркнут из Книги братьев, а затем убьют, насадив голову на пику.       Собственные мысли терзают его почти до сумасшествия. Смелый, сильный воин вдруг превращается в тень самого себя. Кристон становится нервным, подозрительным. Каждый раз при виде короля, его охватывает почти дикий страх. Малодушно гвардеец хочет признаться во всем сам, чтобы облегчить свои страдания и покончить с этим раз и навсегда. И если сам Кристон все больше сходил с ума, то Рейнира лишь усугубляла это. Касания, веселая улыбка и хитрый взгляд. Она всем видом показывает ему, что ей нравится этот порочный секрет между ними. А он боится. Боится сорваться. И он срывается.       Он плохо помнит, как набросился на Рыцаря поцелуев, помнит лишь ярость и мягкость разбитой головы под его стальным кулаком.       — Лорд-командующий? — из мыслей о прошлом его вырывает голос одного из подчиненных.       Кристон и не заметил, как вот уже несколько минут стоит и смотрит в окно, с совершенно глупым видом, предаваясь воспоминаниям, вместо того чтобы, как и положено, провести утреннее собрание среди гвардейцев. Он быстро берет себя в руки, но образы не отпускают его даже в башне Белого Меча. Видимо его растерянный вид все же заметен. Он ловит тяжелый взгляд Аррика Каргилла и понимает, что сегодняшний день будет иным.       Изо дня в день, вот уже который год они с сиром Арриком несли тяжелый груз на плечах. Вечно хмурое и измученное лицо его королевы служило постоянным напоминанием о том, что они не справились. Не смогли уберечь сначала её сына, что лишился глаза, а затем и дочь, что вовсе пропала на долгие годы.       За взглядом серых глаз сира Аррика прячется плохо скрываемая усталость и капля раздражения. Когда мучения королевы Алисенты видеть было уже невыносимо, они настояли, чтобы она не присутствовала при каждом осмотре её потенциальной дочери. Благо сам сир Кристон уже стал Лордом-командующим и его слово имело эффект. Поэтому всех светловолосых девочек приводили сначала к нему и сиру Аррику, а потом… Ни одна из них не была принцессой Алерией. Каргилл был её личным гвардейцем и хорошо знал её в лицо. Его брат-близнец охранял покой принца Эйгона. Кристону всегда казалось забавным, что близнецы охраняют близнецов, но вот один из них пропал и для Аррика покоя больше не было.       — Снова? — он знает ответ, но все же спрашивает гвардейца.       — Снова. Ожидает нас во внутреннем дворе. Дальше приказал не пускать, не хочу, чтобы королева узнала. Это лишь расстроит её, — отвечает ему мужчина.       Вместе они покидают башню Белого Меча и спешат во двор. Белый плащ, главная гордость Коля, сейчас вдруг стал стальным и неимоверно тяжело давил на плечи.       Скольких юных девушек он видел? Сто? Больше? Сейчас он бы с трудом узнал принцессу Алерию, ведь прошло достаточно лет, но все же он понимал, все кого приводили ко двору – не крови Таргариенов. То лицемеры, что пытались нажиться на чужом горе.       Девушка перед ним юная, тонкая как тростинка, со сбитыми коленями и выступающими ключицами под тонким ветхим платьем из сукна. Он придирчиво рассматривает каждую часть её лица, то же делает и сир Аррик. Светлые волосы, светлые глаза, странного, почти малинового оттенка. Сердце его гулко бьется. Быть может и вправду она?       Может он наконец сможет взглянуть в глаза королеве и принцу Эймонду без потаённой вины внутри себя? Сможет расправить плечи и вздохнуть полной грудью и в полной мере насладиться должностью Лорда-командующего?       И надежда эта заставляет его смотреть на девушку дальше, все более пристально. Мужчина, что привел её, неловко мнется чуть поодаль, потея и краснея от волнения.       Лицо её худое, узкое, с выступающими скулами. Сейчас принцессе, как и Эйгону, уже семнадцать лет, он не может представить её подросшей, но неосознанно ищет в девушке сходство со старшим из принцев.       Нет. Глаза самозванки все же другие, слишком узкие, лицо тоже вытянутое, а нос с горбинкой. Она могла бы сойти за потенциальную сестру принца Эймонда, но никак не круглолицего Эйгона, с большими наглыми глазами и капризными изогнутыми губами. Пусть в детстве они с Алерией не были слишком похожи, но время должно было сточить детскую припухлость принцессы, и он был готов поклясться, что сейчас они с Эйгоном были бы похожи.       — Не она, — озвучивает его мысли Каргилл. Голос его полон гнева и недовольства. Так бывало всякий раз когда к ним приводили очередную самозванку. Они все еще не могли смириться с собственным промахом, и оттого злоба внутри лишь росла. Кристон не слыл спокойным человеком и чувствовал, что очередной обман заставляет что-то темное шевелиться в его груди. Он командует Золотым плащам вывести проходимцев за пределы двора. Ему стоит огромных усилий не сорваться, не избить мужчину, что привел беловолосую девушку, до полусмерти. Всегда спокойный Аррик, кажется, разделяет его эмоции. Кристон выдыхает сквозь зубы и кладет ладонь на рукоять меча. Неосознанно, скорее рефлекторно.       — Королеве не нужно знать об этом, — он замолкает и, подумав, добавляет, — принцам Эйгону и Эймонду тоже.       Для Кристона было уже привычным заботиться о них. Его королева, его воспитанник. Он давно осознал, что испытывает к ним куда более глубокие чувства, чем просто долг. То была привязанность, преданность, граничащая с верностью собаки к своему хозяину. Неоднократно он ловит себя на мыслях, во время тренировок с юным принцем Эймондом, что хотел бы иметь такого сына. Умного, сильного, упертого, так похожего на него самого. Тем тяжелее ему смотреть на пренебрежение его короля по отношению к своим детям. Но он молчит. Он лишь рыцарь, и прав на близкие отношения с королевской семьей не имеет. И все же Коль дорожил той странной дружбой с королевой и принцем Эймондом. И оттого ему все тяжелее сообщать им дурные вести.       Порой Кристон задумывался, что было бы не оставь он Рейниру? Продолжи он служить наследной принцессе, ничего хорошего бы не вышло – вот ответ. Рыцарь не смог бы избавиться от своих чувств, а значит слабость и безумие преследовали бы его день и ночь. Его принцесса вышла бы замуж, за Лейнора или Деймона, неважно, а он сам остался не у дел. С Алисентой он обрел то, что гвардейцу иметь не положено. И пусть он не был влюблен в королеву, а Эймонд не был его сыном, лишь мысль о долговязом юнце вызывала тепло в груди. Тем тяжелее было видеть грусть в глазах его королевы и преемника. И очередная фальшивая принцесса с каждым разом лишь усугубляла это чувство.       Сир Аррик, судя по хмурому выражению лица испытывал схожие чувства. Он, как личный защитник принцессы Алерии, страдал от чувства вины вдвойне, и Коль с честью делил тяжкое бремя названного брата.       Пропажа принцессы оставило след в душе каждого. Кристон запомнил её покладистой и веселой девочкой, хоть принц Эйгон и жаловался, что сестра лишь притворяется, в тайне совершая мелкие пакости с её племянницей, принцессой Рейнис. Гвардеец скучал по тому времени, когда дети шастали по замку, дразнили друг друга и подшучивали над слугами. То были времена спокойствия, хоть Рейнира со своими детьми и жила в Красном замке, он ощущал себя в своей тарелке, следуя за плечом своей королевы. Теперь лишь атмосфера холода и смерти цвела при дворе. Болезнь короля делала свое дело, приводя в уныние не только королеву, но и всех поданных.       Направляясь в Красный замок, Коль находился в скверном расположении духа. Он не ожидал, что принцесса нашлась, конечно, нет. Где-то глубоко внутри себя он смирился, что больше никогда её не увидит. Должно быть, её тело давным-давно бездыханно лежит где-то с перерезанным горлом, опороченное и сломанное. В это он верил больше, чем в то, что однажды она вернется. За подобные мысли его не простила бы и сама королева Алисента, так что мрачные думы он носил лишь внутри себя.       Будто чувствуя его настрой, небо над столицей замерло свинцовой тучей. Стало невыносимо душно. Под тяжелыми доспехами тело вмиг стало мокрым, и теперь Кристон молил богов послать дождь, чтобы развеять удушье и очистить собственный разум. Впереди его ждала привычная тренировка с принцем Эймондом и сегодня рыцарь малодушно не хотел видеть юношу, все еще находясь в дурном настроении. Мысли о Рейнире, Алерии и собственных оплошностях все еще клубились в голове.       К досаде гвардейца, дождя так и не последовало, а значит тренировка все же состоится.       С тяжелым сердцем Кристон идет на встречу с принцем, привычно надевая маску учтивости. День обещал быть долгим.

Эймонд

      Было уже привычно просыпаться в холодном поту и чувствовать липкую неприятную дрожь по всему телу. А мышцы, что болели, казалось, по всей области рук и спины, усиливали его мучения. Заслуженные мучения за слабость. Такие мысли он внушал сам себе вот уже который год. Хотя едва ли это приносило облегчение.       Эймонд тихо зашипел, когда по левой части лица прошла судорога, что начала пульсировать в – уже не пустой – глазнице. Привычный спазм, что появлялся неожиданно, оставлял после себя напоминание о потерянном глазе, уродстве, безразличии отца и несправедливости.       Принц присел на кровати, свесив ноги на пол, терпеливо ожидая, пока боль отступит. Прикрыв глаз подрагивающим веком, он вновь видит перед собой милое лицо Хелейны. Ту же картину, что видел сегодня ночью: лицо второй сестры, что сидела в саду, вышивала очередного муравья или паука – Эймонд никогда не придавал значения и не искал различий в ползучих гадах, – вся ее поза говорила о покое, а когда по ее белому платью поползла длинная черная многоножка, фиалковые глаза Хелейны заискрились от радости. Принц хотел подойти, но не мог сдвинуться. Он молча наблюдал, как сестра начала ворковать над насекомым. Но не успел Эймонд расслабиться, пусть и собственная неподвижность нервировала его, как из-под земли начали выползать другие твари. Крупнее, темнее, издавая противный писк, они приближались к Хелейне.       — Мой принц, Вы проснулись? — раздался знакомый голос слуги, сопровождающий стук в дверь.       Эймонд открыл глаз, стараясь вернуться в реальность. Он не даст кошмарам преследовать его сегодня. Возможно, это была ложь. Принц машет головой, стараясь отогнать страшные видения, что преследовали его во сне. Прогнать туда же, куда он ссылал все остальные дурные сны. Долой из памяти, туда, где хранились все предыдущие кошмары. С каждым членом его семьи.       Всего лишь кошмар. Всего лишь кошмар. Всего лишь кошмар.       На утреннюю трапезу он явился не последний. Деда все еще не было, как и нерадивого старшего брата. Его место привычно было свободным. Лишь мать печально и хмуро смотрела на пустующий стул Эйгона. Однако карие глаза тут же встретились с его единственным фиалковым, и мягкая улыбка озарила лицо королевы.       Эймонд едва успел сесть, как в залу вошел король в сопровождении десницы. Слуги и стража учтиво склонили головы, а принц встал вместе с матерью и сестрой, ожидая пока отец присоединиться к ним.       Каждый раз ему было неловко. С той ночи он надеялся на какую-то поддержку от родителей. Но, если мать впала в отчаяние после пропажи Алерии, то для отца мало что изменилось в жизни. Казалось, его больше волновало, что его любимый первенец покинул столицу, чем то, что его сын потерял глаз, а дочь похитили.       Обида вновь начала его душить так, что завтрак не лез в горло. Однако он смягчился, когда увидел в каком состоянии король: правый глаз будто покрыла паутина из которой сочились слезы – Эймонд не хотел знать, что за слизь это была, поэтому предпочитал выбрать самый очевидный вариант, – щека под ним будто была более впалая, чем левая, и на ней с каждым днем все отчётливее были видны черные вены. Мерзкое зрелище. И принц знал, что дальше только хуже. Его мысли, судя по выражению лиц за столом, разделяли все. Даже Хелейна слегка нахмурилась, прежде чем отвести взгляд и продолжить перебирать ложкой кашу с фруктами.       — Как проходят твои тренировки с сиром Кристоном? — попыталась вести непринужденную беседу матушка, но Эймонд не был настроен сегодня принимать участие в поддержании видимости дружной атмосферы в королевской чете. Весь замок и так знал правду.       — Сир Кристон в целом доволен моими результатами. Я еще не так хорош в защите, как хотелось бы, но мы сейчас работаем над этим.       Он не стал поднимать взгляд, пока отвечал, пусть этикет и говорил сделать обратное. Эймонд надеялся, что матушка прекратит этот фарс перед слугами и отцом, хоть и понимал, что ее интерес был искренним.       Слава Семерым, королева не стала продолжать задавать вопросы. Ему было уютнее и комфортнее рассказывать о своем обучении наедине. Что он и сделает, когда у матушки появится свободный вечер посидеть с внуками в покоях Хелейны, пока та будет заниматься вышивкой и тихо шептать что-то слышимое только ей.       Эймонд любил такое время. Он наслаждался этими моментами, понимая, что с каждым годом их будет меньше. Возможно, они закончатся быстрее, чем он предполагал, поэтому особо ценил все минуты, проведенные в кругу своей семьи. Даже, если она была не такой большой, как ранее.       — У тебя все получится, — послышался голос сестры, — я наблюдала за муравьями в саду не так давно. Один из них не мог зацепить семечко, как другие. Он пытался взять его задними лапками, однако и так потерпел неудачу.       Хелейна замолчала, а дед выгнул бровь, видимо ожидая продолжения истории, но его внучка лишь вновь продолжила есть.       — И он смог в итоге, Хелейна?       Он не чувствовал себя неловко. Это было в порядке вещей, когда речь заходила о сестре. Иногда у него получалось вести ее по одной теме диалога, даже когда ее одолевали видения. В такие моменты он чувствовал небольшую победу, потому что знал, как это тяжело – быть здесь и сейчас долгие минуты, прежде чем ее поглотит очередной образ.       — Не знаю, — через несколько минут ответила она. Матушка прочистила горло, а дед слегка улыбнулся. На отца Эймонд не смотрел, понимая, что ему не так важна его реакция на особенности и причуды своей младшей дочери.       Эймонд мягко улыбнулся сестре, и она отзеркалила его эмоции, склонив голову набок. Их невербальное общение было обоим по душе. Принц хоть и думал, что ее история закончится тем, что муравей смог донести свое семечко в муравейник, однако Хелейна не знала сего, и поддержка в ее исполнении всегда была более… причудливой? Даже некогда странной. Как и сама Хелейна.       Принц сразу отвел взгляд от ее лица, вспоминая, как видел его несколько часов назад во сне. Лицо и тело, что пожирали многоножки, пока он стоял и смотрел не в силах помочь и даже отвести взгляд в сторону. Они выедали ее глаза в первую очередь. Всегда глаза. Эти твари всегда начинали с глаз, а после плоть его сестры медленно поглощалась изнутри. Она будто рассыпалась кровавым песком, оставляя лишь серебряные волосы, грязное платье и кости. А он лишь наблюдал. Полная неподвижность. Полная безысходность и бесполезность.       Как тогда, когда он не смог дать отпор ублюдкам, что забрали Алерию.       — Есть вести от Рейниры с Драконьего Камня? — прозвучал вопрос короля. И в его голосе отчетливо была слышна надежда.       Конечно. Всегда только Рейнира. Он мог бы поинтересоваться Дейроном. Эйгоном, которого сейчас нет. Или спросить, как продвигаются поиски Алерии. Но нет. Ничего из этого.       — Нет, государь, — ответил дед, — последняя весть была несколько лун назад от принца Деймона о том, что принцесса вновь ожидает дитя. Я в тот же день сообщил Вам об этом. После воронов не было.       Настроение Эймонда было испорчено окончательно. Благо, можно было выплеснуть гнев на тренировке, что он и поспешил сделать, когда заставил себя проглотить остатки завтрака.       Коль был уже на тренировочном дворе, разминаясь с сиром Уиллисом. Заметив одноглазого принца, они сразу прекратили бой, приветливо кланяясь.       — Мой принц, — Фелл сразу удалился, зная кто тренирует среднего сына короля.       Эймонд сразу подошел к стеллажу, пробуя вес крайнего меча в вытянутой руке.       Легкий. Не подходит.       — Мой принц, — Коль старается заглянуть в его лицо, но Эймонд старательно делает вид, что его беспокоит только выбор оружия перед ним, — Вы вновь плохо спали? — последовало тише.       Эймонд мог рявкнуть, что это не его дело. Мог и не мог одновременно, хотя иной раз хотелось, потому что злило, что Коль был единственным мужчиной в замке, кто за мгновение читал его эмоции. Единственным мужчиной, в ком он видел кого-то, кем должен был быть для него Визерис Таргариен.       — Над чем сегодня будем работать?       Принц надеялся, что гвардеец поймет его, однако тот лишь сильнее нахмурился, когда его воспитанник поднял голову.       — У Вас все еще болят мышцы?       Эймонд знал, что тут лучше сказать правду, если он хочет продолжить тренироваться без травм и осечек, посему скрывать свое физическое состояние перед учителем была не лучшая идея. В этом он уже убедился однажды.       После его кивка, Коль отошел от стенда, зовя его идти следом, что одноглазый принц и сделал.       — Тогда сегодня потренируемся в стрельбе из лука. У Вас неплохо получается, нужно и дальше развивать сей навык. Поедем на холм Рейнис.       «А заодно сможем спокойно поговорить без лишних глаз и ушей», — прочел Эймонд между строк. Они всегда так делали. В те дни, когда принц был особенно мрачен.       Скакать на лошади было уже непривычно, и от осознания этого, на лице принца мелькнула тень улыбки. Конь казался медленным, седло маленьким, а вожжи неправильными. Как и его положение. А ведь раньше ему нравилось ездить верхом. Однако, получив самые большие крылья вместе с небом, Эймонд понял, что плата того стоила.       Вхагар того стоила. Небосвод того стоил. Свобода того стоила.       У подножия холма Рейнис была давно обустроена небольшая тренировочная площадка для стрельбы. Когда-то именно здесь обучались все они: Эймонд, его братья и племянники. Здесь, в окружении деревьев, с возвышающимся над ними Драконьим Логовом, дети чувствовали себя лучше, чем в стенах замка. Жаль, что это место не годилось для тренировок с мечом. Да и зевак, что желали взглянуть, как двигается с оружием в руках сын короля тоже.       Принц почувствовал ее, когда они подъезжали. Сначала появился неестественный сильный ветер, а следом поляну накрыла огромная тень, сопровождающаяся тяжелыми хлопками крыльев. По обыкновению земля задрожала от приземления его драконицы, а некоторые лошади встали на дыбы.       Вхагар уже давно снесла здесь пару деревьев и подмяла под свое тело часть леса, дабы наблюдать за учением своего всадника. Она каждый раз сопровождала его, оказывая безмолвную поддержку, за что Эймонд был всегда благодарен ей. Драконица была еще одной причиной, почему он бы предпочел тренироваться здесь, а не в Красном замке.       Оранжевые глаза смотрели в саму его суть, и под этим внимательным взглядом его гнев постепенно уходил, в то время как страх наполнял сердца людей вокруг. Они не от крови дракона, и всегда будут их бояться, сколько бы раз не видели этих великих существ.       Эймонд слегка кивнул Вхагар, помня о дисциплине – он здесь, чтобы тренироваться, а не ласкаться с драконом. Ей он уделит должное внимание после.       Кристон слегка улыбнулся, когда драконица улеглась, а принц по обыкновению пошел к самой дальней мишени, ближе к лесу. Где ветер не донесет его слова чужим ушам. Оставив стражу, они двинулись дальше.       Принц краем глаза заметил, как Коль проверяет тетиву, пока он натягивал перчатки и осматривал стрелы в колчане.       Интересно, когда он в последний раз был на охоте? Едва ли он помнил. Лишь отрывки воспоминаний из детства, когда еще отец был в состоянии свободно передвигаться, а его разум не отравляло маковое молоко. Сейчас он редко его принимал, насколько был осведомлен Эймонд, однако он замечал некую регулярность.       — Когда наш король последний раз устраивал королевскую охоту? — спросил он, когда мысли начали глубже уходить к памяти об отце.       Коль был явно удивлен таким вопросом.       — Насколько память меня не подводит, когда родился принц Джекейрис. Воистину грандиозное событие было, как и охота. Это был, к слову, первый выход короля без сопровождения королевы. Ее Светлость предпочла остаться в замке с Вами, Вашими братьями и сестрами. Принц Дейрон был тогда совсем мал.       Эймонд не знал сего, но почему-то понимал мать. Он всегда был больше сыном Алисенты Хайтауэр, чем сыном Визериса Таргариена. И спокойно принимал это, зная в каком положении была его единокровная сестра.       — Вы были на всех охотах в честь рождения и именин моих братьев и сестер, сир Кристон?       Принц не мог не видеть, как переменилось выражение его лица от этого вопроса. Эймонд не думал, что это возымеет такой эффект, и ему стало интересно. Не часто Коль, казалось, сердился? Принц не был знаком еще с таким настроением своего наставника, хотя они были вместе с тех пор, как Эймонд стал учиться грамоте, а заодно и обращению с оружием.       — Ноги на ширине плеч, мой принц, — получил он вместо ответа, а в руки был вложен лук.

***

      Он встал в позу защиты, как его учил сир Кристон. Однако это не помешало сбить его с ног, будто он ничего не весил для окружавших темнокожих мужчин.       Левую руку тут же выгнули за спину, и он услышал, как хрустят кости в плече. Эймонд взвыл от боли, но ему тут же закрыли рот рукой, стянув капюшон темного плаща.       Алерия рядом зашипела и вскрикнула:       — Не трогайте его!       Мужчина, что крепко держал его, не дав никакой возможности даже немного вывернуться, схватил за шею, поднимая его голову. Эймонд заметил, как они рассматривают его волосы и бросают оценивающие взгляды на макушку сестры рядом. Через несколько долгих секунд, когда принц предпринял еще одну попытку освободиться, головорез напротив, что удерживал Алерию, ногой пнул его в живот.       Тело сразу обожгло болью, в груди не хватало воздуха, а перед глазами встала белая пелена. Лишь на мгновение ему послышался в голове рев Вхагар. Призрачное мгновение недавно обретенной связи.       — Я дочь короля Визериса Таргариена! А это мой брат, принц Эймонд! Немедленно отпустите нас.       В переулке раздался смех мужчин и речи на незнакомом языке. Один указал клинком на лицо Эймонда, говоря что-то третьему, кто доселе стоял в стороне, лишь наблюдая.       С него быстро стянули глазную повязку, а щеки опалило пьяным дыханием, отчего отвращение стало еще больше. Его рассматривали как товар на рынке, понял он. От осознания кто перед ними к горлу подступила тошнота.       Их пленители вновь стали о чем-то говорить на иностранном наречии. Едва ли оно напоминало валирийский. Эймонд успел заметить, как мимо их переулка прошел стражник в золотом плаще, даже не обратив внимание на сборище мужчин и двух среброволосых детей в центре.       — Глаза нет. За такого уродца мало дадут, если не ничто. Твоя кобыла, Ньессос, дороже будет, а ведь у нее три ноги, — раздалось над ухом.       В темноте раздался мерзкий громкий смех. В единственном глазу Эймонда стали собираться слезы.

***

      Промах. Стрела почти пронзила центр.       — Неплохо, но Вы можете лучше.       Эймонд выругался про себя, что позволил болезненной пелене вновь встать перед глазами и поглотить сознание. Интересно, каково было Хелейне все эти годы? Вряд ли его самобичевание могло сравниться с ее даром, что преследовал наяву, закрывая туманом несвязанных образов мысли. В какой момент она перестала сопротивляться им?       — Я подумал о сестре.       Коль выгнул бровь и нахмурился, заметил принц боковым зрением. Ему теперь всегда приходилось стоять правой стороной лица, благодаря щенку этой шлюхи. Было уже привычно, и только людям, которым он действительно доверял, он мог изредка позволить быть в его слепой зоне.       — О какой из них?       «О трех сразу», — хотел ответить он. Одна отдавалась яростью в легких, другая нежностью в сердце и третья болью по всему телу.       — Король за утренней трапезой вспомнил лишь об одной, — Коль нахмурился, понимая о ком Визерис мог интересоваться. Вариант всегда был один.       Эймонд вновь натянул тетиву, прицеливаясь, надеясь, что лаконичной фразой сир Кристон все поймет.       Промах. Вновь. От цели стрела воткнулась еще дальше.       — Может, он интересуется поисками своей дочери, только не при Вас, чтобы не давать ложных надежд. Возможно, король бережет сердце королевы.       Он лгал, и они оба это знали. Но Эймонд все равно был благодарен за попытку унять его гнев. Визерис на его памяти интересовался о результатах поиска своей дочери лишь первые месяцы. Потом ему стало не до нее, когда пришла весть о свадьбе принцессы Рейниры и принца Деймона. Одноглазый никогда не понимал чувств отца. Не понимал, как можно всю любовь и привязанность отдавать лишь одному ребенку.       Его матушка не так давно поделилась с ним, что прекрасно осознает, что никогда не сможет заменить ему покойную королеву Эймму. И что он всегда будет любить единственного ребенка сильнее всех на свете, потому что родила его любимая женщина.       Это не было оправданием в глазах окружающих его людей. Для Эймонда это было полным пренебрежением и уходом от ответственности. Матушка поведала ему, как король бредил всю жизнь сновидцами, а не драконьими всадниками.       «Что такое мощь дракона перед мощью пророчества?» — таков был его вопрос в ночь вторых именин его старшего брата, сказала ему мать. А затем рассказала, как король хотел был сновидцем. Обладать воистину редким даром, которым обладала сейчас его сестра. И даже это не позволило Хелейне получить его любовь и интерес, будучи живым воплощением таргариеновских легенд. Потому что Хелейна не была ею, не была Отрадой Королевства.       Эймонд чуть сильнее натянул тетиву, пустив стрелу точно в середину мишени. Только это не принесло радости и того ликования, что он ожидал.       — Вы забыли поднять локоть вверх, мой принц, посему попадание не считается. Техника также важна.       Седьмое пекло, он вновь забыл. Снова упустил важную мелочь.       — А Вы не ответили на вопрос, сир Кристон.       Коль секунду смотрел, казалось, сквозь него. А затем выпалил слова так резко, что Эймонд вздрогнул и пожалел о своем вопросе:       — Да, мой принц, я был на всех королевских охотах, и не на всех из них я служил королеве Алисенте, но, даже под покровительством принцессы Рейниры, я с честью выполнял свои обязанности, защищая ее от последствий ее глупых выходок.       Вот это было неожиданно. По словам Визериса в их семье «глупыми выходками» славился только его старший брат. Его попытку заявить права на Вхагар Эймонд предпочитал рассматривать как отчаянную, а не глупую. А побег из замка с сестрой как безрассудный и опрометчивый.       — Например, каких? Мой отец всегда восхвалял свою первую дочь, а упоминания ее грехов, как говорит моя матушка, всегда расценивались королем как дерзкие шалости, свойственные всем в ее годы.       — Был бы я отцом, то не сидел бы спокойно, зная, что моя обиженная дочь ускакала в лес, полный опасных животных в сопровождении всего одного рыцаря, и не вернулась до захода солнца.       — Рейнира провела с Вами ночь в лесу? Мой отец ее чем-то обидел? — Эймонд был в шоке от услышанного. На долю секунд ему все это показалось выдумкой, ведь как никак речь шла о Рейнире. Любимом ребенке Визериса Таргариена от его первой жены, Отраде Королевства, наследной принцессе. Что король сделал, чтобы вызвать гнев дочери, заставив ее сбежать в лес?       Вхагар всхрапнула с другого конца поляны, вызвав резкое отшатывание стоящих у лошадей стражников. Когда они уже привыкнут?       Коль продолжил молчать, а Эймонд понял, что его лук давно опущен. Тренироваться не хотелось, как и сиру Кристону продолжать этот диалог. Продолжать говорить о принцессе, чье упоминание в их семье вызывало отторжение.       — У Вас вновь был кошмар? — нарушил неловкое молчание дорниец.       Как будто он нуждался в ответе, который и так знал. Перед глазами вновь встал образ сестры, которую заживо пожирают мерзкие и любимые ею насекомые. Принц было открыл рот, но резкая боль волной прошла по лицу от глазницы с сапфиром, вызывая рычание. Он рефлекторно схватил повязку, пытаясь сосредоточиться на дыхании сквозь стиснутые зубы, но прикосновение мало помогло. Камень будто горел внутри подобно пламени его дракона, а огненная волна струилась, выжигая всю левую половину лица.       Призрачная боль – так окрестил столь нередкое явление великий мейстер. Он же и предложил найти замену потерянному глазу, чтобы глазница не была пустой. Чувство наполненности должно было прекратить пытки Эймонда, однако, казалось, они стали посещать его чаще. Но он не убрал бы камень.       Эймонд выбрал сапфир, а не изумруд, как предложила первоначально матушка. Он никому не сказал причину. И никогда не скажет. Он хотел голубой камень.

***

             — Если бы мой дракон не носил имя, данное ей Рейной Таргариен, то я бы назвала ее Сапфирой. Ей подходит оно куда больше, а звучит поэтичнее, — хихикнула Алерия, ласково гладя голубую чешую под челюстью драконицы, что нежилась в лучах солнца и тихо мурчала от прикосновений всадницы.       Эймонд не мог оторвать глаз, как бывало всегда при виде существ, олицетворявших власть их дома. Но легкая грусть и зависть уходили в конец сознания, видя счастливую сестру, чья язвительность и некая высокомерность покидали ее всякий раз при виде Пламенной Мечты.       — Странное имя, — буркнул мальчик.       — И вовсе нет! — взвизгнула девчонка, забираясь в седло. — Когда я вырасту, то мою шею будет украшать колье с самыми большими сапфирами.       — Это что?       Принц никогда не стеснялся задавать вопросы, если он не знал ответ. В незнании не было стыда, а вот прослыть потом дураком, игнорируя незнакомые слова и не иметь возможности поддержать беседу, он не хотел. Он не должен быть глупым.       Сестра засмеялась, вызвав румянец на щеках и желание поскорее покинуть Драконье Логово. Нужно было спросить матушку или мейстера, запоздало понял он. В следующий раз он так и сделает! Или вообще больше не будет сопровождать сестру к Яме, ожидая пока она насладится полетом и своей связью с драконом.       — Вернемся в замок, я покажу. У нашей матушки должно было остаться что-то из украшений с сапфиром, пусть сейчас она и носит только изумруды и зеленый циркон, но уверена у нее есть что-то и с другими камнями, — с этими словами Алерия взлетела, оставляя его внизу, глотать пыль, поднятую взмахом крыльев.       Эймонд протер глаза и отошел в тень, наблюдая за драконом в облаках, что уносил его сестру все выше и выше, сливаясь с небом. В его груди что-то сжалось. Что-то теплое, отчего захотелось улыбаться. Но он лишь поджал губы, стараясь скрыть эмоции и ожидая возвращения сестры.

***

      Принц никогда не любил голубой цвет. Слишком жестокой была ассоциация с небом, которое он – единственный в их семье – не мог покорить годами. Но с обретением крыльев и пламени многое изменилось.       Жаль только, что сапфир в его глазнице служил ныне воспоминанием о его слабости и потере сестры. О глупости, что он допустил. О кошмаре, что будет всю жизнь преследовать его огромной тенью, проникая в его сны, отравляя сердце и разъедая разум.       Она любила голубой цвет, подобный чешуе ее драконицы, что завывала какую луну, как раненый зверь. И он без промедления выбрал сапфир, что должен был прекратить призрачные боли, но лишь усилил рану, каждый раз разрывая ее вновь напоминанием о несообразности.       Эймонд моргнул, сбрасывая наваждение, заметив изучающий взгляд темных глаз, который смотрел с беспокойством. В груди защемило, но отчего принц не понял.       — Мне кажется с каждым разом сны реалистичнее. Одни и те же жестокие образы вновь и вновь. От этого нет лекарства – мейстер не поможет, а тревожить сердце матушки я не желаю, — его голос дрогнул. Как же он жалок.       Принц почувствовал теплую ладонь на плече, что сжала мускулы руки. В единственном глазу защипало от подступивших слез, вызывая легкий спазм под повязкой. Он ненавидел то, что такой простой, казалось бы, жест был от мужчины не родного ему по крови.       — В ту ночь я хотел заполучить не просто дракона. Я хотел самого большого. У отца был Балерион. Он смог оседлать и покорить самого большого дракона своего времени. Дракона Завоевания, — тихое признание слетело с губ, а тело мелко задрожало, — я думал, он обратит на меня внимание. Поймет, что я достоин его, что я смог свершить то же, что и он.       Сознание будто лизнуло что-то теплое, согревающие, обволакивая поток мыслей в уютный кокон. Эймонд знал, что она смотрит на него с другого конца поляны, сообщая той самой неразрывной нитью, что она рядом.       Он больше не один. Он никогда больше не будет один, пока Вхагар чувствуется и ощущается, как продолжение его разума. Особая связь, которую нельзя описать словами. Только иной всадник мог понять.       Левую часть лица вновь обожгло, вызвав тихое шипение, и принц, сбросив руку Коля, присел на корточки, прикрывая лицо руками. Невидимый драконий огонь, казалось, разрушал его плоть, пусть никто сего и не замечал. Нужно было остудить его чем-то.       Вхагар взревела, вызвав ржание лошадей и перешептывание стражи и людей вокруг, взывая к нему. И кто он такой чтобы противиться зову валирийской крови?       Эймонд отдал лук Кристону и выжидающе посмотрел на него. Гвардеец слегка кивнул, оглядывая его лицо, останавливая взгляд на повязке. Принц смутился своей слабости перед рыцарем и поспешил поскорее оказаться в седле.       Увы, но даже холодный ветер и небо не смогли унять боль, а останки Хелейны из кошмара преследовали его весь полет. Принц ненавидел сегодняшний день, и он отвечал ему взаимностью.

Кристон

      Долгожданного облегчения или хотя бы легкости и усталости в мышцах, что обычно приятно отдавалась по всему телу после тренировок, не последовало. Разговор с принцем Эймондом, как и сама тренировка вышли паскудными.       Пройдет немного времени, и совсем скоро юный принц догонит его в росте, а уж тогда, Коль не сомневался – он будет получать по полной, вспоминая славные деньки и тренировки с нескладным мальчиком.       Тяжелый, пристальный взгляд единственного фиалкового глаза принца будто бы до сих пор пронизывал его насквозь, хоть гвардеец уже и покинул холм Рейнис. Он спешил вернуться в Красный замок, чтобы, как и положено, сопровождать королеву. Эймонд предпочел его угрюмой компании свою драконицу, и Кристон не винил его за это. Вечно серьезный принц становился сущим ребенком, как только упоминал Вхагар. Так пусть же наслаждается стремительно уходящим детством.       Эймонд тянется к нему, ненавязчиво и не напрямую, но Кристон видит, как он ищет одобрение в его глазах, как смотрит на него всякий раз, когда у него получается новый прием. Принц ищет того одобрения, что не дал ему его отец. Скоро юный Таргариен перерастет и это, но Коль точно запомнит этот ищущий взгляд и смущенную от похвалы улыбку на потрескавшихся тонких губах. У него была любящая мать, но и та не могла дать принцу всего, что тот жаждал. Отец. Ему нужен был отец, но Кристон не мог им быть, не мог заполнить ту пустоту, что подарил Эймонду собственный родитель. От этих мыслей становится еще паршивей.       Он идет неспешно, оттягивая момент возвращения в замок. Меч тихо бьет его по бедру, и мужчина замедляет шаг еще сильнее, а следом за ним и меч перестает качаться. Неестественная тишина заполняет все вокруг. Кажется, сам воздух пропитан запахом стали. Вот-вот пойдет дождь, и он все еще ждет его будто божьей благодати.       Лошадь, что он лично ведет в конюшню, тянет узды в его руке и фыркает, будто чувствует приближение чего-то страшного. Он недобро щурит глаза и смотрит в сторону огромной конюшни, но так и не находит ничего необычного.        Он вздрагивает против воли, когда чужая тяжелая ладонь ложится ему на плечо. Кристон берет себя в руки также быстро, скрывая раздражение, и поворачивается к потревожившему его человеку.       Парень, рослый, широкоплечий, одного роста с гвардейцем, заглядывает ему в лицо испуганными серыми глазами. Кто или что могло напугать такого дородного детину?       — Простите, лорд-командующий, — он не удивляется, что его узнают. В конце концов, слухи о нем ходили по всему замку, а уж приметная совсем неандальская внешность и белый плащ гвардейца еще сильнее упрощали его узнавание, — я Леовин, служу на конюшне, — такому здоровяку место как минимум в Золотых плащах, — мне нужно… нужно… — он запинается, а Коль лишь раздражается.       — Ты думаешь у меня нет других дел? Либо говори, либо проваливай, — терпеть это блеяние он был не намерен.       — Вам лучше самому увидеть, — неожиданно твердо говорит Леовин. Голос его больше не дрожит, а глаза не бегают по сторонам, смотрят прямо на Кристона. Столь неожиданные изменения в поведении интригуют гвардейца.       Совсем неуважительно он пытается потянуть командующего за собой, сжимая запястье сильной рукой. Кристон недовольно вырывается из захвата, вновь примечая силу, и следует за конюхом.       Забегаловка бедная, крохотная и вонючая. Они не находятся в Блошином Конце, отсюда до Красного замка рукой подать, но стойкое чувство тленности и безысходности царит в этом убогом месте. Кристон не сноб, ему абсолютно плевать на бедность и грязь, но находится посреди зловония, что царило внутри, ему все же не нравится. Он выжидающе смотрит на Леовина, пока все взгляды нетрезвых заседателей прикованы к нему.       — Я не знаю его, говорят иностранец. Акцент есть, да и побрякушки такие у нас не носят, — юноша кивает в дальний угол. В тени, почти черной, мужчина видит силуэт. Два силуэта. — Звал самого короля или десницу, но думаю, явись я в замок с такой просьбой, меня бы выпороли.       — Правильно думал, — ладонь ложится на рукоять меча, а сердце гулко стучит в груди, — зачем он хотел видеть королеву?       Серые глаза всем видом показывают, что дело тут нечисто. Здоровяк подается к нему и шепчет, словно их и вправду могли подслушать пьяницы вокруг.       — Я думаю это она, — от его слов волосы встают дыбом, а в груди завязывается чувство ожидания и тревоги.       Она.       Сегодня он уже видел одну «принцессу», но в этот раз все было иначе.       Незнакомец в углу и вправду иностранец, но на глаз не определить откуда он. Рыжеволосый, бледный, уже в возрасте, но еще не утративший былой привлекательности. Он и глазом не повел, когда Кристон подошел к нему. Обычно обмундирования гвардейца, меча на поясе и тяжелого взгляда карих глаз хватало, чтобы заставить его собеседника испытывать трепет. Не сейчас.       Только он открывает рот, чтобы заговорить с красноволосым иноземцем, как фигура рядом проявляется из тени и Кристон теряет дар речи, глупо хлопая глазами.       Истощенная фигура, сидевшая в тени, оказалась девушкой. Жадно он цепляется за нее глазами, ища то, что так давно хотел найти. На ней лишь рваное, короткое тряпье, которое едва ли можно было назвать таковым. Он тут же примечает бледность и неестественную худобу. Алерия в его воспоминаниях, на тот момент разменявшая тринадцатый год, была девушкой полной, с мягкими руками и круглыми щеками, вся состоящая из мягкости и плавных переходов. Кристон не видит этого. Тело её вытянутое, покрытое красными отметинами и грязью. Сильнее всего ему в глаза бросаются багровые шрамы на тонких предплечьях. Красные, еще свежие, значит появившиеся совсем недавно. В груди разрастается гнев, но он все еще не уверен, что перед ним его принцесса.       Лицо он видит в последнюю очередь. Сердце сжимается в груди, когда он узнает её. Те же глаза, что и у принца Эйгона. Большие, болезненные, с красными вкраплениями на белках, а вокруг тонкая натянутая кожа, отдающая синевой. Разбитая верхняя губа точь-в-точь как у её близнеца, и даже худоба не скрывает её широкой челюсти и выраженных, из-за отсутствия хоть какого-то жира, скул. Кристон понимает – это действительно она. Мужчина ловит взгляд её лиловых глаз, которые кажутся ему почти прозрачными, неживыми, она не подает ни малейшего вида, что узнала его. Он не винит принцессу.       Волосы Таргариенов, что отдавали серебром, были серыми, безжизненными. Присмотревшись можно понять, что дело не только в грязи. Они были окрашены – не сейчас, много раньше. Кто-то пытался скрыть тот факт, что это и есть одна из обладателей драконьей крови.       Кристон чувствует, как по виску стекает капля пота, как мелко трясутся руки, словно от страха. Но то не страх, то странная тревога и волнение. Аккуратно он касается обнаженного плеча принцессы, та даже не вздрагивает, лишь смотрит на него с немым вопросом.       — Принцесса, — шепчет он, до сих пор не веря своим глазам, — Вы помните меня? Меня зовут Кристон Коль, я… — он запинается, понимая, что девушке перед ним все равно на его слова.       В своем ли она уме? Или дело в мужчине, что был рядом с ней? Коль переводит взгляд на иноземца, но того и след простыл. Надо было заняться им первым делом! В гневе он осматривает забегаловку, но красноголового видно не было. Как он смог ускользнуть настолько незаметно? Их едва ли разделяло большое расстояние, однако искать его сейчас нет смысла, да и времени.       Не желая напугать Алерию, он пытается уговорить её идти за ним, но она снова никак не реагирует. С тяжелым сердцем он берет её на руки, хоть и боится напугать. Следы на худом теле наводят на определенные мысли, и гвардеец надеется, что это лишь его домыслы. Скрывалось ли больше шрамов и отметин под рваной одеждой? Кристон надеялся, что нет. Принцесса легкая, почти невесомая, хоть и довольно высокая. Перехватив её поудобнее, он покидает злачное место.       — Не говори об этом никому, понял меня? — командует он мальчишке, что привел его сюда. — Скажешь, я лично позабочусь о твоем положении.       Конюх покорно кивает и заглядывает в лицо принцессы, стараясь рассмотреть получше. Кристон не дает ему пялиться и ускоряет шаг, красноречиво давая понять лишь взглядом, что идти за ними не нужно.       — Тебя вознаградят, если ты умный малый и будешь молчать.       Свинцовое небо стало еще темнее, и наконец пошел дождь. Тихий дождь, что окутывал все вокруг холодной росой, оседая на доспехах и волосах. Коль ставит принцессу на ноги, лишь на мгновение, а затем снимает белый плащ и кутает её, вновь поднимая на руки. Холодная ладонь неожиданно обвивает его шею. Алерия прижимается лбом к его доспехам, пряча лицо за серыми волосами. Этот жест трогает его, в нем он видит узнавание и принятие.       — Скоро Вы будете дома.       Никто в Красном замке не посмел остановить его или задать хоть один вопрос, когда он вместе со своей ношей мокрый и нервный торопливо проследовал прямо до Твердыни Мейгора.       Королева, как он и думал, была в покоях короля Визериса. Тут же был и десница, сир Отто. Коль пришел сюда не ради короля, конечно, нет. Он принес девочку к матери, к той, что страдала более всего и более всего жаждала увидеть своего ребенка.       При его появлении разговор, что велся до этого, прекращается. Десница смотрит на него с вопросом, король с усталостью и только лишь большие карие глаза королевы Алисенты направлены на плащ в его руках.       Женщина совсем не по-королевски поднимает тяжелые юбки и бросается к гвардейцу, будто уже зная о вести, которую он хотел озвучить. Белый плащ падает на землю и в комнате воцаряется тишина.       Безмолвное молчание обрывается с первым всхлипом королевы, что падает на колени и прижимает к себе дочь. Рыдания матери становятся громче, переходят в истерику, но он не чувствует неловкости. Впервые за долгое время он ощущает небывалое облегчение, и радостные глаза его королевы, что смотрят на него с благодарностью, для него лучшая награда.

Эймонд

      Плохое предчувствие подступило сразу к горлу, как он переступил порог замка. Ему казалось, что все слуги, лорды и леди вокруг смотрят на него как-то нервозно. Он будто вернулся на пару лет назад, когда только потерял глаз и ему приходилось видеть подобную реакцию на свое увечье круглые сутки. Но что изменилось сегодня?       Эймонд старался идти до своих покоев как обычно – с гордо поднятой головой и прямой спиной, но под перешептывания служанок ему пришлось опустить голову и ускорить шаг. Однако двери покоев он так и не успел открыть, как путь ему преградила фрейлина матери, Талия.       — Мой принц, королева Алисента требует Вашей немедленной аудиенции, — почти шепотом произнесла она.       Он знал, что сейчас пахнет потом, кожей седла и драконом. Не тот запах, что любила его мать, но даже это всё было лучше запаха похмелья от его старшего брата или запаха смерти и зловония покоев отца.       — Я переоденусь, приму ванну и…       — Королева приказала сразу привести Вас к ней. Без возражений и задержек.       Принц сглотнул, медленно осознавая серьезность ситуации.       — Мой дед и брат с сестрой…       — Уже в покоях королевы, Ваше Высочество.       Значит остался только он. Эймонд не будет заставлять свою мать ждать.       По коридорам он шел так быстро, как только позволяли правила этикета. И с каждым шагом сердце стучало все быстрее, а люди вокруг сливались в одно бесформенное пятно вместе со своими голосами.       Перед дверью в покои матушки стояли все Королевские гвардейцы, что были в Красном замке. Они поклонились принцу, а Коль, поджав нижнюю губу, молча открыл двери перед своим воспитанником. Эймонд впервые за последние пару лет не мог понять его эмоции, что пугало. Неужели сбылись худшие опасения мейстеров, и тот день, когда корона Джейхейриса Миротворца достанется Рейнире Таргариен настал?       Этого не может быть. Не может. Отец только сегодня завтракал вместе со всеми. Он не мог умереть!       Все мысли покинули его так быстро, как никогда прежде. Эймонд не слышал ни голоса деда, ни всхлипы матери, не замечал стоящих вокруг слуг и мейстеров, не видел брата, что прижимал вздрагивающую Хелейну, так бережно, как она позволяла.       Весь его мир рухнул, когда он встретился со взглядом таких же фиалковых глаз, что были точь-в-точь, как в его кошмарах. Сапфир, казалось, раскололся внутри глазницы, а легкие заныли от недостатка воздуха в них. Во рту пересохло, единственный глаз заслезился, и принц упал на колени.       И лишь смахнув слезу, Эймонд понял, что на него смотрела вовсе не Алерия.