Обряд

Ларис

      Ларис покидает покои королевы Алисенты довольным. Сегодня он вновь получил свое вознаграждение за верную службу. Видеть, как жена короля дрожит под его взглядом было неописуемо. Иной раз это возбуждало больше, чем ее тонкие лодыжки и изящные пальцы ног. Связать ее с собой общими тайнами было слишком просто по его мнению. С Отто Хайтауэром бы так не вышло.       Косолапый имел власть над его дочерью и незаменимый статус у десницы, а лордство над Харренхоллом укрепило его положение среди прочей знати. Слуги и рыцари же боялись его, ведь будучи самым осведомленным человеком во всем Красном замке, он мог низвергнуть практически любого лишь указав на него пальцем.       — Лорд Ларис, — учтиво приветствовали его те, кто насмехался над ним еще во времена власти его покойного отца на посту десницы. Он не таил обиды. Все, кто когда-то был несправедлив к нему, давно поплатились, а тратить время на глупых людей ему не хотелось.       Долговязый мальчишка в ободранных штанах уже ждал его за гобеленом у входа в его кабинет. Ларис по обыкновению замешкался перед дверью, делая вид, что подтягивает хромую ногу дольше обычного из-за высокого порога, открывая ее и пропуская вперед свои глаза и уши. Лорд Харренхолла прекрасно понимал, что он не один обладает людьми, которые смотрят на местных обитателей замка и слушают шепот его красных стен.       — Талия была у Бледной Пиявки сегодня ночью. Где-то в час Волка она покинула таверну, где встречалась с ней, — по обыкновению стал докладывать малец, когда Косолапый сел за стол.       Ларис с легкой улыбкой кивнул ему. Для него не было неожиданностью, когда он узнал, что любимая фрейлина его королевы служит не только ей – скорее он удивился, что паучиха имела при себе довольно близких лордам и леди людей.       — Принц Эйгон спал сегодня у себя в постели?       — Н-нет, милорд, — скулы мальчишки порозовели, а сам он наклонил голову, прерывая зрительный контакт, — я потерял его после того, как он покинул дом удовольствий в Блошином Конце. Но я увидел служанку королевы и…       — Достаточно. Я понимаю.       Ларис видел несколько часов назад, как принца Эйгона вели в покои десницы. Его облик говорил о нем больше слов – и где он провел ночь, и что пил он явно не воду. И, конечно, он знал, что принц в порядке еще до его возвращения в замок.       Когда он стал служить королеве и обзавёлся своими людьми, которым он предусмотрительно отрезал языки, то сразу приставил одного человека к юному блудному принцу, дабы его не прирезали за кожаные сапоги в злачных местах, которые он предпочитал своей перине. Гарантия безопасности первого сына короля была превыше всего, а доверять этому гвардейцу-идиоту, который был назначен телохранителем драконьего принца, Ларис не мог. Щенки, что только появлялись на свет, ища мокрым носом сосок суки-матери, не были столь слепы как сир Эррик. Да и произошедшие инциденты много лет назад с принцем Эймондом и принцессой Алерией лишь подтвердили статус ненадежности рыцарей Королевской гвардии в его глазах.       Мальчишка заметно выдохнул, но, когда увидел, как улыбка его господина померкла вновь напрягся.       — Скажи, пожалуйста, где принц Эйгон был два дня назад?       — В одной из таверн, м-милорд… Я… Он смотрел детские бои, милорд. Я говорил Вам об этом. Я сразу рассказал, где он был тогда. Я…       Ларис начал меланхолично гладить золотого светлячка своей трости, смотря на то, как его пальцы гладят полированные крылья насекомого, обводя маленькую головку.       — Воистину ужасное зрелище. Была бы моя воля, поверь, их бы не было. Бедные дети. Они недоедают, им стачивают зубы, заставляют убивать друг друга на потеху толпе за кусок хлеба с плесенью. Никто из них не знает доживет ли до следующего боя или сможет пережить драку. Боги так жестоки к этим несчастным детям. Никто не заслуживает такого.       Капли пота скатились по виску его дознавателя. Мальчик громко стал дышать.       — М-м-милорд, прошу… Я всего лишь…       — Ты довольно ловкий, не так ли? — Ларис осмотрел его с головы до ног, а после встретил испуганный взгляд карих глаз.       — Господин! Прошу, — вскочил со стула мальчишка, взвизгивая хриплым голосом.       — Тише, — спокойно ответил Косолапый. — Не стоит так шуметь, если хочешь и дальше служить мне.       Ему не нужно было иметь меч и дракона, чтобы вызывать страх. Причем не только у этого мальчишки. Нескольких слов всегда было достаточно.       — Я хочу, милорд! — чуть ли не пропищал ребенок.       — Тогда, что ты узнал сегодня? О чем говорила фрейлина нашей королевы с Бледной Пиявкой? — мальчишка уже было открыл рот, но Ларис продолжил, не прерывая зрительного контакта. — Ты не знаешь и не мог знать. Она бы не подпустила кого-то столь близко, да и шум людей в таверне не дал бы тебе расслышать, даже сидя под столом, за которым они были. Так скажи, зачем было тратить время на них, если ты упустил из виду принца, которого могли выкрасть также, как и его сестру много лет назад.       Конечно, его человек не допустил бы этого. Но о нем его маленькой пташке лучше не знать, а то расслабиться еще.       Мальчишка окончательно сник, но быстро взял себя в руки:       — Я Вас понял, милорд! — закивал он.       Ларис молча указал на дверь, и пташка улетела, предусмотрительно нырнув в тень. Дела не ждали и Мастера над шептунами.       Здоровье короля Визериса с каждым днем становилось лучше, что не слишком обнадеживало зеленый совет. Таков расклад не был им на руку. Приказав помощнику мейстера увеличить дозу макового молока, Косолапый откланялся. Подобные рекомендации давно не согласовывались с десницей, который сегодня, к слову, не был в радушном настроении.       Ларис остался с ним наедине после заседания Малого совета. Уже несколько недель он с Отто Хайтауэром пытались решить, как лучше ответить на письма лордов со всех королевств о предложении брака. Принц Эймонд достиг зрелости, принц Дейрон так же скоро станет мужчиной, и большинство достопочтенных домов жаждало заполучить драконьих всадников, кои не славились среди остальных принцев и принцесс Таргариенов незаконнорождённостью и не прослыли в народе пьяницами и бездельниками.       — Дорн слишком долго дает нам ответ. Мы получаем от них лишь уклончивые формулировки, да оправдания. Мартеллы такие же скользкие, как и их песчаные змейки, — раздражённо напомнил Отто.       — Мои друзья с востока передали лишь, что, по крайней мере, принц Кворен нам не врет – его дочь вправду уже много лет изучает, так скажем, культуру и обычаи вольных городов Эссоса, — десница на этих словах лишь сильнее нахмурился, но Ларис продолжил тихо говорить с привычной улыбкой на лице. — Ее корабль проплыл уже длинный путь и сделал не мало остановок от Лората до Забхада. Некоторые поговаривают, что принцесса Алиандра не отказывает себе в удовольствии посещать дома с… особыми услугами.       — Меня волнует флот и люди ее отца, а не ее невинность.       Оба мужчины знали, что не только они предлагали принца дорнийцам. Единственное, что успокаивало, было то, что Рейнира получала столь же уклончивые ответы от Кворена Мартелла. Почему она предложила Люцериса Велариона зеленый совет давно уже знал.       — Принцессу Рейнис все также продолжают готовить к властвованию над Дрифтмарком. А вот принцем Джекейрисом, несмотря на давние слухи о смене наследника, не сильно занимаются. Мальчик тренируется с мечом, читает и изучает историю, летает на драконе, но на советах его не бывает.       — Как и его матери, судя по всему, — с ухмылкой предположил Отто, вставая и наливая себе и лорду Харренхолла вино в два бокала.       — Благодарю, сир-десница.       Отто улыбнулся и слегка приподнял свой кубок:       — За короля Визериса, да здравствует он долго.       Мужчины, не отрывая взгляда друг от друга, отпили немного хмельной жидкости. Ждать больше было нельзя. Они теряли время. С каждым днем вороны приносили все больше предложений, и не только им. Нельзя упускать других союзников.       — Каковы Ваши мысли насчет сложившейся ситуации на Драконьем Камне, сир-десница? Им все тяжелее скрывать слухи о смене наследника. Я думаю, что уже можно призвать принцессу Рейниру к ответу, — осторожно молвил Мастер над шептунами. — В конце концов, вести об этом дошли уже до Двора не от моих паучков.       — Посмотрим, как будет чувствовать себя наш король в ближайшее время.       — Я любезно попросил помощника нашего мейстера Орвиля чуть-чуть увеличить дозу макового молока дабы облегчить боли нашего короля.       Десница одобрительно кивнул, отпивая еще вина.       — Тогда понаблюдаем еще несколько дней, затем решим, когда отправлять ворона принцессе Рейнире.       Ларис почтенно кивнул, допивая вино.       — Вопрос с помолвкой принца Эймонда все еще открыт. Королева избегает со мной этого разговора, но…       — Ее можно понять, лорд Ларис, — мягко, но настойчиво перебил десница, — Эймонд – один из трех ее детей, что был рядом всю жизнь. Разумеется, после всего, что случилось с Алерией, отъездом Дейрона, она будет стараться удержать его подле себя до последнего. Но Вы правы, — тяжелый вздох. — Как бы я не хотел хоть немного облегчить ее боль, ей нужно будет отпустить его и принять тот факт, что мальчик стал мужчиной. Она не сможет долго игнорировать всех воронов с предложениями брака. Ни она, ни Малый совет.       Лорд Харренхолла понимал десницу, пусть и не был до конца согласен с тем, что они вновь отложили насущную проблему. Чем быстрее они закроют вопросы с помолвкой младших принцев, тем быстрее смогут расставить фигурки на столе. И лишь после этого можно будет начинать играть.       — Буду ждать Вашего решения, сир-десница. Сообщите, как Вы и королева будете готовы.       Уже идя к себе в покои медленными, как и всегда, шаркающими шагами, которые сопровождались размеренным клацаньем трости об пол, Ларис пытался избавиться от неопределённости в своей голове. Он всегда умел ждать. Он знал, что с того момента, как его брат возлег с наследницей трона, в их семье все изменится – в лучшую для него сторону. Главное было дождаться, пока он сможет использовать это в своих интересах. Благо, его мягкотелый отец терпеливо закрывал глаза на очевидные вещи. И его отец, и король.       Однако Ларис был вознагражден за свое терпение и смирение за долгие годы ожидания. Но сейчас ждать было нельзя. Успокаивало лишь то, что «черные» были в такой же позиции, что и они с сиром-десницей. В случае с его покойным братом он знал, чего ожидать, как и с королевой, что своими желаниями невольно развязала ему руки, одновременно связывая трагедию в Харренхолле со своими словами.       «Что есть дети, как не слабость, глупость, тщетность? Ради них Вы отказываетесь от того, от чего не следует. Вы можете знать, как поступить правильно, но любовь Вас удержит».       Он сказал королеве это в день смерти его отца и брата. И спустя столько лет его слова все еще не теряли своей актуальности, эхом звуча в голове, когда речь заходила о принцах и принцессах. Алисента его не услышала тогда. По крайне мере не сердцем. По правде говоря, Ларис не был готов к тому, что дорнийцы будут столько лет водить их за нос. Пусть у Совета и были еще варианты, но рыбку хотелось поймать все же покрупнее. Только и возиться с ней нужно подольше.       В любом случае, десница подтвердил, что вопрос будет решен в ближайшее время, а свое слово он держал. Тогда почему червь сомнения так навязчиво поселился в его голове? Что он упускает?       Или кого?       Принц Эйгон и его сестра-жена, как и их дети, давно прочно стояли на доске. Королева Алисента, ее отец-десница, сир Кристон, лорды Тиланд, Джаспер, мейстер Орвиль — все знали свое назначение. Принц Эймонд сыграет важную роль, заключив выгодный брачный союз, но пока он не знает с каким домом, то ставить его наравне с остальными было недальновидно. Тоже самое касалось его младшего брата. Принцесса Алерия еще долго будет пребывать в Староместе. Как стоят фигуры на противоположной стороне стола Ларис тоже знал.       Нет, что-то было не так.       Маленькие свитки лежали на его рабочем столе, любезно принесенные слугой. В его покоях, а не кабинете. Что означало только одно.       Ларис быстро пробежал глазами по буквам на бумаге, облегченно выдохнув. На Драконьем Камне дела обстояли без изменений. В нынешних обстоятельствах это не могло не радовать. И лишь добравшись до последнего письма, лорд Харренхолла тяжело вздохнул.       Принцесса Алерия возвращалась в Королевскую Гавань после стольких лет лечения. И о ее состоянии можно было точно судить лишь когда он сам ее увидит. Услышит ее речь, звучание ее голоса, оценит ее походку, понаблюдает за ней, чтобы понять ее. Кто она сейчас?       Одно ее появление изменит расположение всех фигур. И пока он поймет, что из себя представляет девочка, что пропала годы назад, а после загадочного возвращения едва ли могла понять, что происходит вокруг, которая последние многие месяцы провела в Староместе, где даже великие умы всех Семи Королевств не могли дать точные прогнозы, Ларис не знал, что с ней делать.       Единственное, в чем он был уверен – со дня ее возвращения в столицу изменится всё. Абсолютно все. А к этому он не был готов.       Ларис не будет докладывать королеве о возвращении принцессы домой. Они сами завтра узнают от «официального» ворона. Ему же теперь нужно думать, что делать с новой фигурой, которая должна была оставаться вне поля еще долго. И сей факт не нравился Ларису Стронгу.

Алерия

      Тяжело вздыхая, Алерия взбиралась по крутой винтовой лестнице. Она бывала тут часто, но каждый раз бранила высокую башню и ступени как впервые.       — Чертова башня, — тихо бурчала она себе под нос, придерживая юбку и поднимаясь дальше.       На последней ступени её грудь горела от нехватки воздуха, а ноги подрагивали. Тяжело дышащую и ругающуюся, её больше всего интересовало, как же архимейстер поднимается и спускается тут каждый день? Она, втрое, а то и вчетверо моложе, едва могла перевести дыхание.       Ей требуется еще пару минут, чтобы привести себя в порядок, одернуть серое платье, разгладить складки и поправить волосы, что выбились из тугой косы. Её родственник не жаловал неряшливость, и она прекрасно это знала. Один единственный удар костяшками руки по двери, и следом доносится неприветливое: «Входи».       Алерия бывала в покоях архимейстера Вейгона почти каждый день. Первые годы, что она находилась в Цитадели, её вечно караулили еще толпа мейстеров и школяров, рассматривая и расспрашивая словно ценную зверушку. Она не была против. Что ей оставалось делать, кроме как повиноваться?       — Ты опоздала, — скрипит её родич из кресла. На его коленях несколько свитков, как и всегда. Она готова поклясться, что вчера Вейгон сидел абсолютно точно в такой же позе. Может, он и не встает с этого кресла вовсе?       Слова она пропускает мимо, не желая оправдываться, а мужчина и не повторяет укор второй раз. Алерия проходит по комнате тихо и бесшумно, выученная не раздражать хозяина, касается пальцами пыльных книг на столе и усаживается на стул подле родственника.       — Архимейстер Фомас уже осмотрел тебя? — он даже не поднял на неё глаз, все еще читая тексты свитков.       — Осмотрел, — кивает она, скучающе смотря в окно, закованное в решетку. Оно вело прямиком на город, и с такой огромной высоты рассмотреть можно было мало, но её радовало и это. В её комнате окна вовсе не было.       Фомас – архимейстер медицины. То был сварливый, невысокий старик, что носил на шее тяжелую серебряную цепь поверх серого балахона. Впрочем, едва ли хоть кого-то из служителей Цитадели нельзя было не назвать сварливым. На протяжении четырёх лет, каждый день, первым кого она видела, когда покидала свою комнатушку, был он. Беспардонно и совсем не ласково старик заставлял раздеваться её догола, трогал, расспрашивал и что-то записывал, сверля её прозрачными маленькими глазками. Поначалу, когда Алерия только-только прибыла в Цитадель после Королевской Гавани, она безумно стеснялась, краснела и пыталась прикрыться. По истечению нескольких лет, ей казалось это смешным. Ни один мужчина в Цитадели ни разу не сказал или не сделал чего-то дурного. Всех этих старцев интересовала лишь её потерянная память да приступы, которые то и дело одолевали её.       Даже сейчас, когда принцесса ощущала себя вполне себе здоровой, осмотры продолжались, как и каждодневные посиделки с Вейгоном Таргариеном. Он не любил её – она знала. С куда большей теплотой мужчина говорил о её брате Дейроне, и довольно быстро Алерия поняла, что родственник просто не любит женщин. Никаких. Он сам сказал ей об этом одним утром.       «Глупые, недальновидные, занятые только вышивкой да сказаниями о славных рыцарях!» — вот как он размышлял.       Её не интересовало ни первое, ни второе. В её распоряжении были только бесчисленные заумные талмуды.       — И? — прервал вновь образовавшуюся тишину старческий голос.       — Архимейстер говорит все в порядке, — пересказывать весь разговор ей не хочется. Она копирует манеру речи Вейгона неосознанно, знает, что его злит и это, однако ничего поделать не может. Мужчина был один из немногих с кем она могла поговорить, с кого могла взять пример. Женщин в Цитадели не было, и ей не оставалось ничего другого. Привычка обрывать предложения, недоговаривать крепко закрепилась за ней. Теперь её едва ли можно было назвать приятной в общении девушкой.       — Конкретнее, — он поднимает на неё темно-фиолетовые глаза и поджимает и без того тонкие губы.       — Лунная кровь вернулась, припадков так и не было. Я здорова, — ей приходится ответить.       Вейгон кивает и вновь опускает глаза в письмена, абсолютно не заинтересованный в дальнейшем разговоре.       — Если Фомас говорит, что все хорошо, может… Может, я могла бы выйти? — речь становится торопливее, она говорит быстрее, пока хватает смелости. — Я могла бы просто погулять. Дейрон бы пришел за мной, и мы…       — Нет.       Щеки тут же обжигает краской, а в горле собирается ком. Ей обидно.       — Почему? — кричит она и вскакивает со стула, с грохотом отодвигая его.       На её ребяческое поведение он не обращает никакого внимания, и Алерия понимает – разговор окончен. Девушка делает пару вздохов и успокаивается, убирает волосы за уши, склоняет голову перед мужчиной и выходит из его покоев.       Сбегать с лестницы было куда проще, чем подниматься по ней. Она идет настолько быстро, что задевает нескольких школяров в коридоре. Никто не реагирует и не смотрит ей вслед – все в Цитадели знали, кто она, и предпочитали не связываться, хотя, казалось бы, соблазн для молодых учеников был очень велик.       Матушка не хотела отправлять её сюда. Королева Алисента категорически не хотела расставаться с только что вновь обретенной дочерью, но доводы десницы, сира Отто, были куда весомее. Принцесса была не здорова. Она не различала родственников, редко давала к себе прикасаться, не реагировала на собственное имя и каждую ночь билась в припадках, крича до сорванного горла. Великий мейстер Красного замка пытался лечить её, давал отвары, мазал шрамы и отметины на её теле, однако дело было в разуме. Алерия потеряла саму себя, потеряла воспоминания и личность. Так и закончилось недолгая радость её королевы-матери. Сама девушка не помнила тех событий. Разум начал возвращаться лишь тут, в Цитадели, в окружении множества ученых старцев.       Хорошо она помнила детство. Помнила мать, братьев, сестер и племянников. Воспоминания о нем к ней вернулись в мельчайших подробностях: тихое пение матери, до смешного серьезный Эймонд, Хелейна с её ползучими тварями и Эйгон, её близнец, с которым она то ругалась, то сговаривалась против остальных детей, делая пакости. Воспоминания обрывались тем днем, когда она и Эймонд втайне покинули замок. Тогда она и пропала. Пропали и её воспоминания. Тем страннее было для неё обнаружить себя уже взрослой девушкой.       Первые осознанные дни в Цитадели были для неё шоком. Алерия хранила воспоминания о тринадцатилетней себе, только-только выходившей из детства, но была вынуждена смириться с тем, что провела в скитаниях четыре с половиной года. Пришлось учиться всему заново, привыкать к повзрослевшему телу и взрослеть самой. Где прошли её годы, она не знала, однако то время было безвозвратно упущено. У нее не было балов, танцев, первой любви – всего того, что имели знатные девушки её возраста. Вместо этого к двадцати двум годам она выросла в тихую и покладистую, переняв черты характера окружающих её мужчин. На принцессу она едва ли походила.       Её сестра, Хелейна, хоть и была младше на два года, но уже была женой и матерью. И эта новость тоже выбивает её из колеи. Хелейна и Эйгон стали мужем и женой. То, что предписывалось ей, обошло её стороной. Втайне она и радовалась, и грустила из-за этого. Хотелось быть нормальной, быть с семьей в Красном замке, прижаться к груди матери, обнять братьев и сестру, но в тоже время взрослая жизнь, которой жила Хелейна, её пугала. О детях и браке она знала лишь из книг. И, признаться честно, не хотела узнавать об этом больше. Однако это не означало, что ей не хотелось свободы. Хотелось, но никто не даст ей желаемого. Не так просто. Дочь короля не должна порочить его имя.       О её неполноценности и оторванности от реальности напоминают часто. И заслуг обитателей Цитадели тут лишь наполовину. Её мать не навещает её, находясь подле больного отца. Алерия почти ненавидит её за это, но всякий раз, получая от неё письмо, смягчается. Ей пишет лишь она, рассказывая о Красном замке, об отце, её братьях и сестре. Алисента пишет ей о детях Эйгона и Хелейны, пишет, как они выросли и как они напоминают королеве об Алерии и Эйгоне. Сравнение не льстит принцессе, она чувствует любовь, ею пронизано каждое слово в письме, однако ей хочется ощутить её на себе. Хочется почувствовать себя любимой и нужной.       О желании быть любимой она никогда не говорит, да и кому? Её окружали лишь высохшие душой и телом, как старые фолианты, старики. Так что, хранить собственные мысли и чувства становится делом привычки.       За все годы, проведенные взаперти под присмотром множества ученых мужей, Алерия получает еще одно письмо. Она хочет, чтобы оно было от братьев, может, от сестры. Скучают ли они по ней? Ждут ли ее возвращения? Но нет. Письмо приходит от Рейнис. В голове возникает образ черноволосой девочки с карими глазами. В её воспоминаниях Рейнис всегда улыбается, обнажает неровные зубы, смеется во весь голос, совсем по-мальчишески. Чувство нежности теплится в груди. Сейчас Алерия была бы рада увидеть племянницу, обнять её, погрузить пальцы в длинные густые волосы и вновь, как в старые времена, дразнить братьев и племянников.       Ностальгии хватает всего на пару минут, пока Алерия не доходит до середины письма. Строки о путешествии Рейнис с Морским Змеем в Вольные города выводят из себя. Яростно она разрывает бумагу, не желая читать дальше. Она знала! Рейнис ведь не могла не знать почему Алерия в Цитадели! Уж Рейнира точно рассказала им! Её рассказ о приключениях выглядит как насмешка! Конечно, никакого ответа от неё не последовало, да и сама Рейнис больше не писала ей.       Алерия замедляет шаг, с завистью смотря на школяров, которые толпились у высокой резной двери, что вела в учебный класс. Хоть она и была принцессой, привилегий для обучения с остальными у неё не было. Она была женщиной. И это было проблемой. Взаперти не так много развлечений, а уж если ты не можешь делать все, что и остальные, то понемногу начинаешь извращаться в своих увлечениях, тщательно скрывая и делясь лишь с некоторыми. Узнай Вейгон о её тайнах, то непременно бы высек на глазах всех учеников и мейстеров Цитадели. Иногда эта мысль веселит её. Она улыбается и тут же ловит на себе недоумевающий взгляд одного из мальчишек. Слава странной уже давно укоренилась за ней. Это вполне её устраивало, не хотелось размениваться на ничего не стоящих школяров и слуг. Пусть они учатся, читают научные труды, она все равно была выше на голову, оставаясь принцессой драконьей крови.       Рядом с учебными классами она не задерживается, спешит во внутренний двор. Несмотря на запрет Вейгона покидать Цитадель, видеться с Дейроном ей никто не запрещал, и как только у её младшего брата появляется возможность посетить её, он приходит. Алерия и Дейрон сближаются не просто так – они оба чувствуют себя покинутыми, оба тоскуют по семье и в друг друге видят ту поддержку и единство, которого им так не хватает в Староместе. Она жадно слушает о его успехах, о тренировках и Маяке, где он жил с лордом Ормундом. Но больше всего принцесса любила слушать о Тессарион. Драконы были её страстью, желанной и недостижимой мечтой. Пламенная Мечта все еще томилась в Драконьем Логове, хоть она и просила о встрече. Теперь она как никогда понимала зависть и душевные терзания Эймонда, когда тот был ребенком и не имел Вхагар. Сейчас бы она не стала дразнить брата.       Дейрон ждет её в стороне, стараясь не выделяться. Он опирался на высокую колонну спиной и нервно смотрел по сторонам. Хоть он и хотел казаться незаметным, выходило плохо. Выделялся юноша не столько беловолосой макушкой, хотя безусловно и ей, а слишком уж одухотворенным и изящным лицом. Принц стоял на пороге семнадцатилетия, но черты лица его не загрубели, а голос хоть и стал ниже, однако все еще был нежным и мягким. Для неё он был идеалом мужской красоты. Другой она не видела. Ученики Цитадели казались ей простыми, слишком неправильными. Даже сейчас, проходя сквозь группу галдящих школяров, ей вновь бросается это разительное отличие.       Движения её становятся медленнее, тише. Она обходит колонну сзади, все еще крадучись и резко подается вперед, хватая Дейрона за плечи и заставляя вздрогнуть от неожиданности.       — Алерия! — щеки его вспыхивают нежным юношеским румянцем. В гневе он выглядит еще более очаровательно.       — Брат, — кивает она, все еще удерживая его за плечи, — давно ждешь?       Он сам выпутывается из её рук и отходит на шаг назад, стесняясь на людях так рьяно проявлять эмоции. Почти все во дворе и так пялились на них совершенно бесстыдно.       — Нет, — он убирает отросшие до плеч волосы за уши одним привычным движением, — лорд Ормунд ожидает гостей, ему не до меня.       Алерия, хоть и видит смущение брата, берет его под руку и увлекает в сторону. Они неспешно идут сквозь толпу школяров. Ей нравилось касаться его, заставлять краснеть и смущаться, это казалось забавным. Дейрон был уже взрослым, совсем не тем мальчиком из её детских воспоминаний, но она все еще вела себя с ним как с ребенком.       — Ты поговорила с Вейгоном? Что он сказал?        — Ничего. Как всегда, — её игривый настрой улетучивается, голос становится холодным, — старики будут держать меня здесь, пока я сама не состарюсь!       — Но ты ведь здорова! Неужели этого недостаточно? Быть может мне поговорить с ним? Попытаться убедить…       Она сжимает его ладонь в своей, обдумывая его слова:       — Нужно чтобы с ним поговорил лорд Ормунд. Уговори его! Пусть пришлет письмо, его они послушают! — её пальцы сжимаются на его запястье сильнее чем нужно, но внутри неё горит огонь. Принцесса хочет покинуть Цитадель, хочет быть хотя бы с Дейроном, там, не взаперти.       — Я ведь говорил! — он выдергивает запястье, явно недовольный её резкостью. — Ты знаешь, они считают, в Цитадели ты в безопасности, под присмотром.       — Под присмотром? Старики обращаются со мной как с очередным свитком, а школяры даже не говорят со мной, боясь Вейгона. Хотя я знаю, что каждый из них надирается после учебы, а особо богатенькие таскаются по девкам. А я?       — Хочешь напиваться и таскаться по девкам? — несмотря на напряжённую атмосферу, он не может не пошутить.       Алерия запинается, уязвленная его словами, и говорит уже не так пылко:       — Может и хочу, брат. Ты должен понять… должен понять какого мне, — и снова она берет его ладони в свои, сжимая, заглядывая в его глаза, так похожие на её собственные, — прошу, поговори с лордом Ормундом еще раз. Скажи, что мне лучше.       На лице её младшего брата видны метания. Он не хочет поднимать эту тему вновь, но, глядя на сестру, все же соглашается, подтверждая это кивком головы. Настроение её меняется за секунду, она тут же обнимает его, утыкается носом в плечо и довольно улыбается сама себе. Дейрон никогда не отказывал ей, всегда велся на её блестящие глаза и дрожащие губы. Возможно, он чувствовал себя виноватым.       — Ты играешь со мной, — шепчет ей юноша, отстраняясь, — а я не могу отказать. Я поговорю с наставником, но ничего обещать не буду.       — Большего и не нужно, — она довольно кивает.       Дейрон покидает её спустя пару часов, а она, как это часто бывало после встречи с ним, счастливая возвращается в Цитадель. Редкие встречи с братом воодушевляли её, напоминали, что там, за высокими стенами, тоже есть жизнь, там, где-то далеко, её ждет семья.       Радость её недолговечна. Стены вновь давят на неё, безразличные взгляды преследуют куда бы она не пошла. Конечно, Вейгон уже знает о Дейроне. Знает, что они виделись. Старый Таргариен никогда не противился их встречам, однако она знала – он был недоволен. Все потому, что они Таргариены, и мужчина не понаслышке знал, что в их семье родственные отношения могут зайти куда дальше, чем следует. Её и саму чуть было не выдали за Эйгона, но в отношении Дейрона она испытывала лишь нежные сестринские чувства, возможно куда более настойчивые и крепкие, чем должна. Вейгон ей не верил, а она и не пыталась доказать ему обратное. За долгие годы Алерия поняла его характер и спорить со сварливым мужчиной не желала. В его глазах все женщины грешны и, естественно, она не стала исключением.       Проходит три дня прежде, чем Вейгон вновь зовет её к себе. Встреча эта не будет радостной, это понятно, а от того, взбираясь к архимейстеру по бесконечной лестнице, ноги её дрожат, а сердце гулко стучит в груди. Впервые за долгое время она испытывает тревогу, а может и вовсе страх.       В его покоях темно. Раньше она бывала в пыльной комнате лишь по утрам, сейчас же пара свечей, что стояли на столе, едва ли могли дать достаточное освещение. Когда она заходит, свет колеблется, тени причудливо играют на стенах, а фигура старика в привычном кресле выглядит зловеще. Она не осмеливается подойти и сесть на стул перед ним, как делала это обычно.       В узловатых старческих пальцах виднеется сжатое послание. Вейгон молчит, она тоже. Смотрит на него хмуро, спину держит ровно, не желая показаться взволнованной. Хорошо он не слышит, как быстро бьется её сердце.       — Знаешь, что это? — скрипит её родственник, даже не показывая письмо.       — Знаю, — кивает она.       — Хочешь покинуть Цитадель?       — Это давно не секрет, — в горле ком, но она старается говорить уверенно.       Молчание вновь наполняет комнату. Невыносимо хочется уйти, закончить этот разговор, однако Алерия продолжает стоять, сложив руки за спину и ожидая приговор.       — Не знаю, что наговорил Ормунду твой братец, но тебя ждут в Высокой башне, — слышится скрип, огонь на свечах становится тревожнее, и Вейгон встает со своего кресла.       — И Вы отпустите меня? — в ответ она ловит лишь тяжелый взгляд.       — Когда твой дед привез тебя сюда, ты не могла говорить. На тебе не было живого места, — шаркая, он идет к столу, небрежно бросает письмо к остальной горе, образовавшейся там за долгие недели, — мы залечили твои раны, да. Но твой разум? Что в твоей голове, принцесса? Что было с тобой за те года? И что будет, отпусти я тебя? Мы учили тебя…       — Вы ничему меня не учили, — её голос звучит резко, — кто угодно, но не Вы. Всё, что я помню, Вы прекрасно знаете. Работорговцы схватили меня и забрали на свой корабль!       — Да, но что было после? Такие шрамы просто так не появляются.       Будто в подтверждении его слов на теле вспыхивают метки, оставленные кем-то давным-давно. Старые, побледневшие, она почти не вспоминала о них, однако порой будто огонь сжигал её изнутри, в тех местах, где плоть её была потревожена.       — Мой рассудок при мне, и я готова поклясться Семерыми, я куда разумнее большинства в этом богами забытом месте, — кровь её начинает закипать.       — Может быть, — глаза его сверкают черным в темноте, — но так ли разумны твои родственники? И я сейчас говорю не о твоей родне из Староместа.       — Причем тут… — она запинается, не понимая, что он имеет в виду. Естественно, она слышала не раз и не два, ту напыщенную фразу, но никогда не считала её чем-то значимым.       «Каждый раз, когда рождается новый Таргариен, боги подбрасывают монету, и весь мир, затаив дыхание, следит, какой стороной она ляжет», — судачила молва. Себя Алерия безумной не считала, как и своих братьев и сестер.       — Мое возвращение лишь укрепит мою семью, с чего бы мне сомневаться в их разуме?       — Укрепит или разобщит? — вопрос на вопрос. Это выводит её из себя, однако она, сцепив пальцы за спиной, все еще держится.       — Архимейстер Вейгон, скажите, Вы ненавидите всю свою родню или только женщин? — она не дает ему ответить и продолжает. — Вы стращаете меня возвращением домой, к моей семье, грезите о предстоящем ужасе, я слышу это не впервые. А Вы сами? Вы сидите тут, как трус, старый и ворчливый, не знающий ни любви, ни радости. А ведь Вы могли быть королем, — голос её под конец пламенной речи сбивается. Никогда она не была с ним так груба. Тут же внутри разгорается другой огонь. Огонь стыда и смущения. Все-таки её воспитывали уважать старших.       — Вся моя семья мертва, а я жив. Нежелание наследовать трон спасло мне жизнь, — жестко отвечает ей старик.       — Я тоже Ваша семья, — глухо говорит она, смотря на него исподлобья, — дом Таргариенов жив, и кровь в наших жилах одна.       Оба родича упертые и сварливые, смотрели друг на друга недобро. Сутулый высокий старик, что никогда не желал ни власти, ни свободы, и юная принцесса, волей судьбы оказавшаяся пленницей Цитадели.       Тяжелый вздох сопровождает его следующие слова:       — Что же, я дам добро на слова лорда Ормунда и посмотрю, к чему это приведет, принцесса, — он говорит дальше, но Алерия не слушает.       Внутри все трепещет от его слов. Они отпустят её! Спустя столько лет она покинет это место и вернется домой! Будь её воля, девушка расцеловала бы его впалые щеки, стиснула высохшее тело в крепких объятиях. Ничего из этого она не делает, лишь благодарно кивает, тут же позабыв об их небольшой перепалке. Вейгон лишь хмыкает, да растягивает тонкие губы в ухмылке. Доброго умысла в этой улыбке не было – старик никогда не улыбался ни ей, ни кому-либо еще.

***

      Алерия судорожно сжимала складки своего платья, стоя рядом со статуями сфинксов, что вели во внутренний двор Цитадели. Солнце только-только поднималось над горизонтом, освещая все вокруг холодным ярким светом. В воздухе витал запах свежести и дождя. Она жадно потянула носом, пытаясь успокоиться.       Как ей и было обещано, ей разрешили покинуть Цитадель и перейти под опеку лорда Ормунда. Её скудные пожитки уместились в небольшой ящик, что парочка школяров дотащила до выхода. Ни Вейгон, ни кто-либо еще не вызвался проводить её. Интерес ученых мужей угас к ней сразу же, как только она сообщила, что покидает их. Те немногие обитатели оплота знаний, с которыми она водила дружбу, проводили её довольно холодно. Ей было в пору обидеться, но сейчас, глядя как встает солнце, а вместе с ним приближается её брат верхом на белой лошади, все дурные мысли покинули её голову.       Дейрон прибыл с несколькими рыцарями, облаченными в цвета Хайтауэров. С ними же прибыла и небольшая карета, запряженная двумя лошадьми.       Молодой принц ловко спрыгнул с коня и поспешил к ней, сжал её в объятиях и быстро расцеловал, будто не видел её давным-давно. Щеки её заалели от удовольствия, брат редко сам проявлял к ней нежность.       — До сих пор не верю, что я наконец покину это место, — шепчет она на ухо Дейрону, пока он под руку ведет её к карете. Рыцари учтиво склоняют головы, а она, отвыкшая от подобного, вновь краснеет. Ей нравится вновь почувствовать себя важной.       Дейрона она не отпускает, хотя он и хотел поехать верхом. Вместо этого, Алерия затаскивает его в карету, не желая оставаться одна. Мощенные улицы, аккуратные дома, все это приводит её в восторг. Принцесса жадно выглядывает в окно, наблюдая за жителями Староместа. Младший брат лишь ухмыляется и рассказывает ей все, что знает сам, явно довольный собой. Она была не против, пусть хвастается знаниями, ему, как и ей, редко это удавалось.       Встреча с родственниками по матери тревожит её. Дейрон жил в Высокой башне давно, вряд ли он помнил Красный замок, но вот Алерия впервые оказалась в Маяке Хайтауэров. Её поражает лишь один вид замка. Не задумываясь, как она выглядит со стороны, принцесса задирает голову, силясь увидеть самый пик маяка – то самое пламя, что горит зеленым, когда созываются знамена. Ладонью она скользит по шершавому черному камню башни. Дейрон терпеливо ждет, когда его сестра осмотрит все вокруг. После залов Цитадели все для неё ново и не изведано.       Её не встречает лорд Ормунд, как она думала, или его жена. Несколько девушек из прислуги, судя по одежде и прическам, ждут её вместо двоюродного деда. Хоть они и выглядят тихо и покорно, Алерия чувствует, как они рассматривают её. Вторая дочь короля, пропавшая и вновь вернувшаяся, она вызывала интерес, и это было естественно. Однако Алерия чувствует себя странно. Никогда она не стыдилась, не смущалась, но то было в Цитадели, в окружении мужчин, которым не было до неё никакого дела. Тут же, она вдруг понимает – платье на ней невзрачное, серебряные волосы уложены слишком просто, никто бы не принял её за принцессу, не будь рядом с ней статного и опрятного Дейрона.       — Милые дамы проводят тебя в твои покои и подготовят к ужину, сестра, — от его слов прислуга краснеет. Еще бы, принц говорил учтиво и улыбался чарующе мягко. Для неё все еще было странно, что её маленький брат уже давно не ребенок.       — К ужину?       — Лорд Ормунд не смог встретить тебя, но будет ожидать вечером, чтобы отпраздновать твое возвращение в семейном кругу, Алерия.       Семейном кругу? Её семья была далеко. Говорить об этом она не стала, лишь коротко поцеловала брата на прощание и последовала за девушками в покои, любезно предоставленные ей лордом Ормундом.       Непривычно ощущать столь нежные касания чужих рук, непривычна и обстановка вокруг. Её новые покои не вычурные, не слепят богатством или аляповатостью. Все довольно скромно, но она отвыкла и от подобного. Прислуга обращается с ней будто она может растаять лишь от одного касания. Девушки заплетают ей волосы, помогают одеться. Платье на ней не новое, вряд ли бы кто-то готовил его заранее, скорее всего вещь принадлежала кому-то из её родни. Цвет Хайтауэров зеленый, как и платье на ней. В зеркале она видит себя бледной, странно болезненной.       — Улыбайся, ты выглядишь очень красиво, — говорит ей Дейрон, когда приходит за ней вечером, — лишь выражение лица такое, словно ты идешь на плаху.       Она и чувствует себя так, будто идет на плаху, однако к совету брата прислушивается. Улыбается.       Зал темный, мрачный, но свечи, расставленные по всей комнате, придавали ему торжественности. На стенах виднелись выбитые знамена Хайтауэров, иногда Цитадели, а в самом центре, над огромным камином гордо расположилась Семиконечная звезда.       Стоило им с братом зайти, как все встали из-за стола, приветствуя их. Алерия тут же всем телом ощущает на себе чужие взгляды, они будто в самом деле трогают её, ощупывают, заглядывают под тонкое платье, а затем и в душу. И все ей кажется не так. Вот локон выбился из прически, падая на правую щеку. Вот платье, слишком короткое для её роста, завернулось внизу, образуя некрасивую складку.       «Улыбайся», — напоминает она сама себе, и губы вновь расходятся в улыбке.       Реверанс, прохладные объятия лорда Ормунда и его жены, леди Саманты. Новая жена лорда выглядит совсем молодой, Алерия не сразу понимает, что перед ней её новая двоюродная бабка. Её знакомят с остальными родственниками, представляют сыновей хранителя Высокой башни, его дочь, Бетани и в последнюю очередь Гвейна Хайтауэра, младшего брата её матери.       За столом она с жадным интересом слушает каждое сказанное слово, почти не ест, зато пристально наблюдает за другими. Возможно, слишком пристально. Горячая ладонь брата аккуратно сжимает её колено, намекая что стоит вести себя приличнее. Она тут же опускает взгляд в тарелку, напоследок поймав насмешливый взгляд дяди.       Гвейн Хайтауэр вообще часто усмехался. Не улыбался, а именно тянул усмешку краешком губ, а следом и его глаза сужались, смеялись, заставляя чувствовать себя неловко. Алерия смотрит за ним исподтишка, благо он сидит почти напротив. Принцесса хочет разглядеть знакомые черты лица, похож ли он на её мать? От лорда Ормунда и Дейрона она узнает, что сир Гвейн уже который год служит при дворе под началом его отца, Отто Хайтауэра. Чем больше он говорит, тем больше она видит, что на её мать он мало чем похож, в жестах, речах, она видит своего деда. Даже волосы его светлые, совсем не такие, как у сестры.       И снова она ловит его взгляд. Выдерживает, улыбается в ответ, но внутри все горит от смущения. Непривычно говорить со всеми этими людьми.       — Вы совсем не едите, милая, — заботливо говорит ей молодая леди Саманта, — и не выпили ни капли вина! Быть может, Вы плохо себя чувствуете? Позвать мейстера?       — Нет! — тут же выпаливает она, голос повышается до истеричного. Только не мейстеры снова!       Алерия поспешно хватает кубок с вином и делает глоток, а затем морщится. Вино оказалось кислым, совсем неприятным на вкус. В Цитадели она не пила, а в юношестве, когда она еще жила в Красном замке, принцесса вовсе не проявляла интереса к выпивке, в отличие от её близнеца.       Её кривящееся лицо тут же отмечает дядя. Смешок тихий, почти неслышный, но она успела его уловить! Отчего-то она вспоминает Эйгона. Брат также хихикал и лукаво смотрел на неё, желая подразнить. Вот только перед ней сидел взрослый мужчина, а не мальчик.       — Как столица, дядя? Как матушка и братья с Хелейной? — Алерия осмеливается заговорить первой, впервые за вечер.       Мужчина отставляет бокал с вином в сторону, она примечает несколько золотых колец на правой руке. В какой должности сир Гвейн находился при дворе, она не знала. Дядя носил рыцарский титул, но сейчас в зеленом бархате, без доспехов и с едкой улыбкой, напоминал скорее прожигателя жизни, вроде Эйгона.       — Боюсь с сестрой и дорогими племянниками я не вижусь, однако наслышан об успехах твоего брата, племянница, — голос у него звучный, мягкий, так похожий на голос Дейрона.       — Эймонд с детства был способным и целеустремлённым, — несложно догадаться, что он говорит не об Эйгоне.       — Даже спустя долгую разлуку, ты все еще хорошо помнишь своих братьев, раз упомянула принца Эймонда, хотя его имя я не назвал, — фамильярность, с которой он к ней обращается, начинает её раздражать. Она не знала его, а он её. В глубоком детстве, когда только родился Дейрон, дядя Гвейн навестил их мать. Это было единственным воспоминанием о нем, которое она помнила. Младший брат королевы часто бывал то в Староместе, то в Королевской Гавани. С того момента, как Дейрона отправили на воспитание к лорду Ормунду, дядя и вовсе пропал из столицы на долгие годы.       Вскоре, отвыкшая от светских бесед, Алерия начинает клевать носом. Еда и вино в избытке делают её голову тяжелой, а монотонный галдеж её родственников усыпляет. Веки не слушаются её, то и дело она проваливается в короткую дрему, из которой тут же вырывается и растерянно смотрит по сторонам. Дейрон видит её рассеянность, наклоняется к ней и тихо шепчет:       — Мне проводить тебя? Ты засыпаешь, — брат легонько тормошит её за плечо.       Лицо её багровеет от смущения, она кожей ощущает как ей жарко и неловко. Алкоголь ли тому виной или еще что-то, но легкий туман в голове ей совсем не нравится.       Алерия отказывается от предложения брата сопроводить её, продолжает вяло клевать еду, однако к вину больше не притрагивается. Первым, как ни странно, уходит её дядя, все также ухмыляясь. Гвейн ссылается на важные дела и покидает зал. Она недовольно провожает его взглядом. Какие могут быть дела в столь поздний час?       С неохотой она признает, что просто заинтересовалась им. Мужчина единственный из родственников казался ей интересным, расслабленным и не столь чопорным, как остальные жители замка. Чопорность не отталкивала её, но легкий нрав дяди напоминал ей об Эйгоне, и в груди от этого становилось тепло. Она была бы не прочь поговорить еще.       Стул она отодвигает слишком громко, с места поднимается резковато, ей приходится неловко извиниться и под пристальными взглядами последовать за дядей. Перед уходом она просит прощения и хвалит ужин по меньшей мере раз десять, потом целует леди Саманту, брата, и спешно выходит, все также отказываясь от провожания. Она готова поклясться – все за столом приняли её за чудачку, но не это волновало её.       Даже находясь в Высокой башне, в окружении родни, это все еще был Старомест, а она грезила Королевской Гаванью. Грезила совсем другой семьей.       В темных коридорах, что вели из зала, она не видит дядю, идет наугад, туда, где свет горит ярче.       — Заблудилась? — он намеренно говорит так, будто хотел застать её врасплох, напугать. Будь её разум не затуманен вином, она бы непременно испугалась, но вместо этого лишь поворачивается на голос.       — Напротив, искала тебя, дядя, — привычно она перенимает манеру речи собеседника и зеркально ухмыляется ему, переходя на вольности.       Мужчина стоит, привалившись к стене спиной, скрестив руки на груди. Свет факела на стене, окрашивает его светлые волосы в рыжий. Сейчас он выглядит менее ехидным.       — Позволь узнать зачем? — он отстраняется от стены, подходит ближе. Теперь она хорошо видит, что дядя не слишком высок, однако широк в плечах. Держится уверенно, зная, какое впечатление производит.       Он учтиво подает ей руку, сгибая локоть, будто впереди их ждала светская прогулка. Алерия принимает приглашение, и дядя ведет её по темным коридорам, блекло освещенным факелами.       — Когда ты вернешься в столицу? Дейрон говорил, ты тут ненадолго, — она сразу говорит о том, что волнует ее больше всего. Ждать милости и завоевывать доверие лорда Ормунда, конечно, увлекательно, но ей хотелось вернуться в Красный замок как можно быстрее.       Ей кажется, что дядя знает, о чем именно она хочет попросить, однако намеренно делает озадаченное лицо, хмурит светлые брови. Он ведет её по мрачным коридорам. Этого пути она не видела, но полностью доверяет ему. Разгорячённое тело ощущает легкое дуновение ветра, они вышли к большому арочному окну.       — Я вернусь в столицу через два дня, — мужчина отпускает её руку, спиной прислоняется к стене, выглядывая в окно, — так понравилась моя компания, что не хочешь расставаться?       С глупой шутки она лишь фыркает:       — Не нужно этих глупостей, — она тоже выглядывает в окно. Отсюда город кажется крошечным. — Возьми меня с собой, прошу! Меня отпустили из Цитадели, но и тут я снова буду взаперти. Я хочу домой, дядя. Хочу увидеть мать, — голос предательски срывается.       Дядя переводит светлые глаза на Алерию, осматривая с ног до головы и останавливается на лице, внимательно наблюдая.       — Ты похожа на неё, — пауза и усмешка, — на Алисенту.       Горячие пальцы касаются её подбородка, мягко гладят. Сердце бьется быстрее, она нервно кусает губы и отводит взгляд, не желая смотреть ему в лицо. Видя её смущение, он опускает её подбородок, однако пристального взгляда не отводит.       — Никогда не мог устоять перед её печальными большими глазами, — Гвейн хмыкает, и странная напряженная атмосфера между ними пропадает, — они у тебя такие же. Перед ними я тоже не могу устоять.

***

      Уговорить дядю взять её с собой оказалось куда легче, чем она думала. Лорд Ормунд тоже не противился, а будто, напротив, испытал облегчение. И лишь только Дейрон был недоволен.       Алерия даже сейчас, находясь в дороге вот уже вторые сутки, ощущала вину перед младшим братом. Сердце болезненно ныло, а в животе затягивалась петля. Пусть Дейрон и обнял её на прощание, но его фиалковые глаза были полны обиды. Юный принц не думал, что она вернется в Королевскую Гавань так быстро. Да еще и одна.       Самого Дейрона тоже ожидали в столице, однако значительно позже. У него там было дело, суть которого она не знала. Впрочем, Алерия искренне надеялась, что к тому времени как они вновь встретятся, брат простит её.       Угрызения совести оставляют её, стоит им въехать в столицу. Ей хочется кричать от радости. Дом! Зловонный, многолюдный, совсем не такой прекрасный, как многие думают. Но все же такой родной. До боли она сцепляет руки в замок на коленях. До одури сильно ей хочется выйти из кареты и пойти до Красного замка пешком. Алерия почти уверена – дорогу она вспомнит.       Принцесса намеренно упросила лорда Ормунда и дядю Гвейна не сообщать о её приезде в столицу. Пусть её сопровождает почти десять рыцарей, во главе с самим Гвейном Хайтауэром, в замке о её приезде никто не знал.       Их везде пропускают без вопросов, достаточно лишь слова её дяди. Видимо в столице он хорошо известен, раз золотые плащи, которых они встречали, охотно говорили с ним, почти по-панибратски.       Она ощутимо дрожит, когда они въезжают в главные ворота Красного замка. Дядя учтиво помогает ей спуститься с кареты, и она оказывается прямо перед входом. Слуги, что подобно муравьям сновали по двору, замерли, смотря в её сторону. Серебряные волосы были собраны в косу, сама принцесса одета в темно-зеленое платье Хайтауэров и такого же цвета дорожный плащ. Прошло много лет с того момента, как она бывала тут. Алерия выросла, но не узнать её было нельзя. Старшая дочь королевы Алисенты вернулась домой.       — Сопроводить тебя к матери? — интересуется её дядя.       — Не нужно, — она отмахивается и смотрит в сторону, туда, где среди толпы на неё в ответ смотрит высокий юноша.       Будто в зеркале, они оба замирают, глядя друг на друга. Гвейн понимающе отходит в сторону, а Алерия делает неуверенный шаг вперед. Её охватывает жар, радость, глаза начинают слезиться, однако слезы так и не срываются. Вместо этого она улыбается, кривовато и нервно, но искренне.       Осмелев, принцесса подбирает юбки и первой идет к нему. Он так и стоит, замерший, напряженный.       Их разделяет всего пару больших шагов, и Алерия замирает, словно боится, что это видение, которое вот-вот рассеется. Сколько раз она представляла себе эту встречу? Сколько представляла, как изменились её братья? Она не была готова. Сердце рвалось наружу, а она и не знала, что сделать. Лишь улыбалась глупо, осматривая его с ног до головы.       Тонкий, высокий, с длинными серебряными волосами, она едва ли могла узнать в нем того мальчика, с которым играла, которого так любила дразнить и щипать. Сейчас лишь мысль о подобном смущает. Ей кажется, что он совсем другой. Только повязка на изувеченном глазе говорит ей, что перед ней действительно её младший брат.       И все же это Эймонд. То, как он склоняет голову, как смотрит на неё единственным глазом с легким прищуром и кривит тонкие губы. Все это он.       — Ты вырос, брат, — голос звучит хрипло, неуверенно. Ей бы кинуться к нему на шею, обнять до хруста и запустить пальцы в длинные волосы, но она лишь смотрит. А он в ответ. И во взгляде этом она видит – он рад. Он тоже ждал.       Слезы все-таки хлынули из глаз, и наплевав на все, она делает, как и хотела – сжимает в объятиях и утыкается носом в шею, вдыхая родной запах. Её не волнует, что брат не обнимает её в ответ.       Она наконец дома.