Обряд

Деймон

      — Наступайте, мой принц, наступайте! — грозно командовал сир Линдердли, уже совсем старый, но все еще не растерявший боевого духа.       Деймон с интересом следил за тренировкой Джекейриса, облокотившись об ограду балкона. Джейс, с влажными кудрями, в промокшей насквозь рубахе, делал один выпад за другим. За последние годы он стал неплох в фехтовании; на свои шестнадцатые именины он даже получил личный меч, полуторный, с серебряной рукоятью и очень им гордился, хотя и ни разу не пользовался по назначению.       Порочному принцу погрузиться бы в ностальгию, вспомнить себя на месте пасынка, но нет, сердце его холодно, а юноша перед ним напоминает лишь о Харвине Стронге. Деймон цокнул и отстранился от ограды.       Он встал задолго до рассвета и скитался по Красному Замку, не желая никого видеть. Приезд дорнийцев, вновь вспыхнувшая дружба Рейниры и Алисенты — все это действовало ему на нервы. Неожиданно он нашел свои мысли старческими и до предела невыносимыми. Он разменял пятый десяток, тело его все еще было сильным, оружие в руках грозным, но внутри он все больше и больше предавался странному унынию и скуке.       Джейс попытался произвести неуклюжий режущий удар, но Линдерли заметил надвигающийся клинок и отбил его, сильным толчком повалив мальчишку на землю. Чтобы победить старого рыцаря ему все еще не хватало умений.       Он захлопал и присвистнул:       — Отличная работа, сир Линдерли, — крикнул он, вгоняя Джейса в краску.       Юноша засуетился, насупился и с трудом поднялся с земли, пытаясь отряхнуться и привести себя в достойный вид. Усмехаясь, Деймон быстро спустился по лестнице, прямо к пасынку и рыцарю.       — Ты сегодня рано, — все еще усмехаясь обратился он к Джейсу.       — Плохо сплю, — неохотно ответил мальчик, — тут мне неспокойно.       И он понимал его. Когда-то роднее Красного Замка для него не было места, но не теперь, когда он переполнен Хайтауэрами и дорнийцами.       — Приведи себя в порядок, не появляйся в таком виде перед матерью, — командует он.       — Я знаю, — фыркает Джейс и подбирает тренировочный меч с земли.       И если остальных членов их семьи пребывание в замке угнетало, то Рейнира будто расцвела. Деймон давно не видел ее такой живой. И это безумно его раздражало. Раздражала не ее улыбка, а та, кому она была адресована. Деймон бы назвал королеву шлюхой пару сотню раз, змеей и дрянью, но это лишь расстроит его жену. А он… Он не хотел ее расстраивать, ведь Рейнира носит его ребенка под сердцем.       Мысли о ней вызывают тревогу, во рту скапливается горькая слюна, и он сплевывает. Нужно было возвращаться к ней, к детям. Тоскливо, с легкой завистью, Деймон смотрит вслед уходящему Джейсу. Тот был молод, хорош собой и не обременен глупыми думами. В его возрасте Деймона интересовали лишь девки, выпивка, да сражения.       Рейнира вместе с детьми расположилась в своих старых покоях. Чувство ностальгии и уныния вновь настигли его.       Она уже не спит, сидит перед зеркалом в ночном платье, поглаживая живот, пока одна из фрейлин расчесывает ей волосы, заплетает косы. Деймон входит бесшумно, но она замечает его, следит внимательно за его отражением и выразительно поднимает бровь.       — Где ты был? — голос ее прорезает уютную тишину и он чувствует себя мальчишкой, которого отчитывает мать.       Он тяжело падает в кресло, вытягивает ноги и скучающе бьет носами сапог друг о друга прежде чем ответить:       — Мне не спалось. Был на тренировочной площадке, — нехотя признается он.       — Ты тренировался? — ей закончили собирать волосы, и теперь Рейнира полностью развернулась к нему, смотря с удивлением и улыбкой.       — Нет, — цокает он, — просто смотрел. Джейс был там.       — Ты становишься чудным, — прислуга закопошилась, помогая принцессе одеться.       — Чудным? — голос его становится громче, — это не я якшаюсь с… — он замолкает, сдерживая гнев.       Девушки из прислуги под его тяжелым взглядом съеживаются, и он кивает им, беззвучно приказывая оставить их с женой наедине.       Рейнира молча смотрит на него, глаза ее опасно сузились:       — С кем, Деймон? С кем я якшаюсь?       — Ты знаешь с кем! Я не хочу быть грубым.       — Так забудь об этом! Дай мне побыть хоть день счастливой! — она тоже поднимает голос, распрямляет спину. Тонкие пальцы вцепились в спинку кресла что есть сил. — Я не хочу выяснять кто тебе нравится или нет! Я хочу провести день так, как мне угодно! И с кем угодно!       Слышать это куда более неприятно, чем он ожидал, но он сдерживает рвущийся изнутри гнев:       — Значит со мной и детьми ты несчастна?       Ее будто бьют по лицу, настолько ошарашенной и оскорбленной она выглядит.       — Я имела в виду не это, ты знаешь! Зачем ты так говоришь? — голос ее ломается, а плечи опускаются. Рейнира садится в кресло вновь, держится за виски, хмурясь и поджимая губы.       Деймон тяжело выдыхает. Их ссоры, с приездом в Королевскую Гавань, стали все чаще. Пересилив себя, он опускается перед ней на пол и кладет голову на колени. Тонкие холодные пальцы касаются его лба.       — Мы так часто ссоримся, Деймон, — тихо начинает она. Ему бы возразить ей, но он знает, это правда.       Их отношения, построенные на страсти, огне, желании обладать друг другом, переросли в другой виток. Стали тихими, спокойными, а оттого более тревожными, нервными. Порой срывался он. Порой она.       — Мы среди врагов, любовь моя, — пальцы ее дрожат, Деймон сжимает их ладонью, заставляет успокоиться, — Дорн, Хайтауэры… Брак Рейнис, все это либо усилит нас, либо ослабит. И ты, Рейнира, нужна мне сильной, не зависящей от врага.       — Она отдает своего сына в угоду мира, это высокая цена, — Рейнира мягко освобождает пальцы из его ладони.       — Вхагар — высокая цена, сам мальчишка злой и напыщенный как его мамаша, разве тебе не страшно за дочь? М, скажи мне, кто защитит ее, когда она останется с ним одна во время брачной ночи? — его лицо оказалось прямо перед ее, Деймон наклонился ближе, зашептал тихо, словно они были не одни в комнате. — Мы забираем Вхагар, но Дорн все еще не наш. Пока младший хайтауэрский сученыш не прибыл из Староместа, у нас есть время. Принцесса Алиандра, а вместе с ней весь Дорн должны быть наши.       — Люцерис он… он мальчик, Деймон, совсем не мужчина, — она понимает его, знает, что он прав, но как видно все цепляется за ту хрупкую связь с подругой детства.       — И кто в этом виноват? — он отстраняется, поднимается на ноги, ощущая победу. Он снова оказался прав. И она это знает. — Поговори с ним, пусть заинтересует дорнийскую девку. Пора становится мужчиной.       Рейнира не видит в Люке мужчину, она видит своего маленького мальчика, нежного, с юношеским румянцем и трогательными большими глазами. Но Деймон помнит — именно этот мальчик вырезал глаз Эймонду, именно он вступился за брата и не побоялся противника куда старше и сильнее.       Если Рейнира не поговорит с ним, он сам сделает это. И тогда они совершенно точно будут играть по его правилам.       — Я поговорю с ним, — сдалась Рейнира, — и с Рейнис.       Он довольно кивает и к нему понемногу возвращается азарт. Визерис пусть и не был стар, но был весьма плох. Пройдет не так много лет, прежде чем он зачахнет окончательно, и тогда Рейнира сядет на трон. А те кто воспротивятся, если они и будут, будут иметь дело с ним, Дрифтмарком и Дорном.       В груди затеплилось от этой мысли, а затем вдруг тоска вновь окатила его, стирая улыбку с губ. Он задумался о брате и его смерти.       Визерис… Он никогда не был ни сильным, ни храбрым, но в детстве… В детстве, после смерти матери, а затем и отца, он был для него всем. И сейчас есть. Совесть начала грызть его, а думы одолевать снова и снова. Какой же он брат, если мечтает о его смерти?       В покои вновь вернулась прислуга, а вместе с ней пришли дети. Деймон сжал кулаки, стараясь подавить тревогу и дурные мысли. Визерис, его сын, завидев его, бросился к нему, обнимая за талию и упираясь ему в грудь. Названный в честь его брата, мальчик особенно любил проводить время именно с ним, с Деймоном. Сердце продолжает отбивать ритм в груди, грозясь выпрыгнуть. Как он мог подумать о смерти Визериса? Как мог возжелать жену на троне побыстрее?       — Ты будто снова подрос! А ведь мы не виделись лишь ночь! — он трепет белокурые волосы мальчика, улыбается ему, стараясь забыть все, о чем думал.       Эйгон лишь сдержанно кивает ему, но зато улыбается матери. Старшего тянуло к Рейнире больше, и Деймона это не волновало. Его семья, его новая семья, существовала отдельно от него, дочери выросли и не искали его внимания, сыновья еще были детьми, а дети Лейнора, что же, они больше всех жаждали его наставничества и совета. Сам Деймон уставал слишком быстро. Его тяготили тренировки, на которых ты не можешь ударить соперника в полную силу, тяготили нудные вопросы и юношеские истории. Возможно с Эйгоном и Визерисом, когда они подрастут, будет иначе, но пока компания пасынков не была его излюбленной.       — Сегодня отец дает пир, — Рейнира хлопотала над Эйгоном, заправляя непослушные волосы ему за уши, — мы приглашены.       — И? — об этом ему сообщили еще вчера. Уж не думает ли она, что Деймон забыл.       Рейнира смотрит с ухмылкой, приподняв брови:       — И, я хочу чтобы все прошло хорошо, — она отпускает сына и подходит к нему, — я знаю, тебе не нравятся гости из Дорна, не нравится королева и ее дети, но постарайся… — тихий шепот ему на ухо обжигает, — ради меня.       Ему только и остается, что закусить щеку изнутри и кивнуть. Ей он отказать не в силах.

***

      От долгого сидения у него онемела нога и затекла спина, но Деймон исправно слушал все речи, произнесенные королем, королевой и десницей. А затем уже менее терпеливо слушал речи гостей с Дорна.       Теплая ладонь накрыла его руку, судорожно сжимавшую кубок с вином.       — Ты хорошо держишься, — шепчет ему Рейнира и улыбается.       Он лишь цокает и ухмыляется в ответ.       — Еще один тост «за дружбу», и я клянусь, Темная Сестра пойдет в дело, — она смеется, и он довольно откидывается на жесткую спинку.       Королева Хайтауэрша превзошла себя. Вечно чопорная и надменная, она все же соблаговолила подготовить достойный прием. В том, что Визерис не участвовал во всем этом, Деймон был уверен. Раньше брат любил громкие застолья и гулянья, но теперь с трудом сидел за столом, явно утомленный шумом и неудобным стулом.       Столы ломились от еды, а после окончания всех речей заиграла музыка, создавая все более праздничную атмосферу.       Он отхлебнул из кубка, наблюдая за захмелевшими гостями замка. Рядом тяжело вздохнул Джейс.       — Позвал бы симпатичную леди на танец, малец, — заговорщики зашептал он на ухо пасынку, — смотри, на любой вкус, даже дорнийки не устоят перед принцем драконьей крови.       Мальчишка округлил глаза, а щеки его заалели.       — Я помолвлен, — голос его тих.       — Знаю, поэтому и говорю иди потанцуй, я ведь знаю Бейлу, едва ли после брака ты сможешь вот так поглазеть на других, м? — он смеется, а Рейнира пихает его локтем в бок.       — Ты чему его учишь?       — Жизни, моя дорогая! — он снова отпивает из бокала, — Вспомни себя в его возрасте! А уж я…       Предаваясь воспоминаниям, он смотрит на Визериса. Сколько борделей они посетили и скольких девок отымели в свое время. Теперь Визерис был лишь жалкой тенью себя, а Деймон… Деймон был приличным семьянином.        Взгляд его скользит по королеве по правую сторону от Визериса, а затем упирается в светловолосые головы племянников.       Близнецы, как и положено очень походили друг на друга этой бесполой чертой, которая, в зависимости от выражения лица, или от наклона головы, или от падающего света, попеременно появлялась то на лице сестры, то на лице брата. Большеглазые, с капризным ртом и тонкой бледной кожей, они еще и дивно походили на их мать, отличаясь от хайтауэрши лишь жемчужными волосами. Удивительно, как в них не было ничего от Визериса. Не будь они всадниками и не имей лиловые глаза Таргариенов, Деймон бы лично озаботился вопросом их законнорожденности.       Скучающе он переводит взгляд дальше, рассматривая еще одного племянника. Этот был другим. В нем драконья кровь проявилась на славу, и пусть он не похож на королеву или Визериса, но та резкость в его лице, твердость во взгляде кричали о принадлежности к дому Таргариенов. В нем нет той плавности и мягкости, что была присуща его старшему брату и сестре, мальчишка вытесан из камня и закален детским увечьем, прикрытым повязкой. Он чувствуют как губы растягиваются в легкой улыбке. Эймонд смотрит в ответ единственным целым глазом, а затем переводит взгляд в сторону, на Рейнис. Деймон щурит глаза в ответ, стараясь понять о чем идет их молчаливый разговор.       То как он смотрит на его падчерицу ему не нравится. Не так юноши смотрят на понравившихся леди. Так смотрит пес, перед тем как задрать добычу на охоте. Деймон неосознанно сжимает подлокотник.       Лишь на мгновение он отвлекается от молодого принца, когда его сестра, шумно отодвинув стул, вскакивает из-за стола, явно раздраженная чем-то.       Музыка гремит громче, в центре зала, меж столов образуются пары, готовясь к танцам. Деймон снова улыбается, салютует племяннику бокалом и, поцеловав жену в лоб, встает из-за стола.       — Куда ты? — удивленно шепчет Рейнира.       — Я ненадолго. Преподать урок.       Под ее удивленным взглядом он ныряет в цветную толпу, растворяясь. Сегодня он вновь становится Порочным Принцем.

Алерия

      Нервозность, и без того ей присущая, обострилась донельзя. Она судорожно теребила кольцо под столом, стараясь успокоиться. Эйгон, сидящий рядом, совсем не добавлял уверенности и спокойствия, а лишь вливал в себя кубки с вином. Она была бы рада, будь Хелейна с ней, но сестра отказалась присутствовать.       — Боги, перестань пить, делай хоть небольшой перерыв! — Алерия была взвинчена и раздражена, и все то плохое, что в ней копилось, выливалось на Эйгона. Завтра ей будет стыдно, но сейчас держать себя в руках сложнее.       — Лучше выпей сама, сестрица, быть может, твое общество станет более приятным, — огрызается Эйгон, но бокал отставляет.       Она хоть и злится на него, но совету следует, отпивает из своего кубка, морщиться. Тепло разливается по телу, становится жарко, но менее тревожно. Кольцо наконец оставлено в покое.       Впервые за столько лет Алерия чувствовала себя такой уязвимой. Среди знатных лордов и леди Вестероса, среди гостей из Дорна, шумных и хмельных, ей было до странного страшно. Который раз она убрала накрученную прядь за ухо, поправила рукава платья, разгладила юбку под столом. Ладони ее влажные, щеки горят огнем. Достаточно ли ровно она держит спину, хорошо ли лежат волосы? И снова она трогает жемчужные пряди, расправляет спину. Ей кажется, что все в зале смотрят на нее.       Алерия обводит шумный зал взглядом и сталкивается с синими глазами незнакомого юноши. Сердце пропускает удар. Смущенная, она не хочет казаться грубой, но не контролирует себя и вместо милой кокетливой улыбки одаривает незнакомца снисходительным взглядом и поджатыми губами. Тот, стушевавшись, тут же отворачивается. Она осушает кубок залпом.       — Смотрю, ты решила следовать моему примеру, сестра, — тянет слова Эйгон, — мать будет в восторге! Тебе, — он обращается к Эймонду, — взять бы пример со старших. Сидишь, словно войско Дорна стоит прямо за воротами замка. Выпей! — он хлопает его по плечу что есть сил.       И Алерия, и Эймонд недовольно морщатся.       — Держи руки при себе, — недовольно цедит Эймонд, — и язык тоже. Мы не в твоих вонючих тавернах, а вокруг не вшивый сброд, что тебе по душе.       Никому из них троих не нравилось тут находиться, но если она и Эймонд хотя бы пытались сохранять приличия, то Эйгон — нет. Его протест матери и деду был столь очевидным, что гадать не приходилось. Его не пускали к Солнечному Огню, а он портил все, что планировали королева и десница.       — Тебя не трону, а вот за них не отвечаю, — смеется он, кивая на разодетых дорниек, — руки и язык быть может пригодятся мне сегодня…       Ее терпение заканчивается и она наступает каблуком на его сапог под столом.       — Имей совесть, вспомни о приличиях и жене! Хватит смотреть на женщин, веди себя достойно!       Что есть сил она сжимает его запястье, желая надавить посильнее, заставить хмельного брата прийти в чувства.       — Отпусти, — злобно шипит он в ответ, и в его глазах больше нет того веселья, сейчас они кажутся почти черными, злыми, — я буду вести себя как хочу и с кем захочу, — грубо он сбрасывает ее руку, отталкивает ногу, — компания тебя и этого, — он кивает на Эймонда, — последняя компания, в которой я бы хотел оказаться. Занудные и скучные, с кислыми лицами и колом в заднице. Уж лучше я буду смотреть на хорошеньких девок, чем на твою постную угрюмую мину. И не только я, проще и правда очаровать змею, чем такую маленькую злобную сучку.       Слезы обиды тут же скапливаются в глазах. Она отпрянула от него, отвернула голову, не желая показывать, как сильно ее задели его слова. Так вот какой ее видят другие? Злобной сукой?       Ей хочется чтобы за нее вступились, чтобы мать или дед сделали ему замечание, но они далеко, не слышат их перепалки. Эймонд тоже не реагирует на слова Эйгона, смотрит куда-то вдаль, переглядываясь с кем-то. Нос и горло противно жжет, она вот-вот расплачется.       Не желая, чтобы это происходило на глазах толпы, она слишком резко поднимается с места, отодвигает стул громко со скрипом, привлекая внимание пары лишних глаз. Благо следом грянула музыка, оповещая собравшиеся в центре зала пары, о начале танца. Алерия выдыхает, под шум толпы и песни, она без проблем улизнет отсюда.       Ее план рушится, когда чужие горячие руки обнимают ее за талию.       — Вы знаете этот танец, принцесса?       У Алерии не получается скрыть удивление, она запинается на мгновение, растерянно приоткрыв рот. Принцесса Алиандра, маленькая, хрупкая с копной вьющихся темных волос и кошачьими зелеными глазами с вкраплением черного, удерживала ее крепко, совсем по-свойски.       — Принцесса? — она и правда растерялась.       — Вы хотели уйти? Прошу не оставляйте нас. Вы так прекрасны сегодня! — щеки ее пунцовеют. Слышала ли дорнийка ее разговор с братом? Хотела польстить или же была искренней?       — Я знаю танец, — кивает она, стараясь не смущаться так очевидно.       Разговор с Эйгоном сорвал с нее маску холодности и скрытности, и теперь надеть ее было все труднее. Вино неожиданным образом дало в голову, а мягкая улыбка и необычные глаза девушки напротив располагали на беседу. Вся прагматичность, которой она так гордилась, вдруг покинула ее.       — Тогда побудете моим партнером? — смешливо Алиандра дает ей свою ладонь, и Алерия принимает ее.       Краем глаза она видит нахмурившегося Эйгона и с трудом сдерживается, чтобы не показать ему язык.       На них много кто смотрит, она ощущает этот шепот, эти взгляды на себе. И даже когда танец начинается, она все равно видит, как все отвлекаются на них. Алерия занимает привычное место для мужчин, ведет дорнийскую принцессу, направляет, подсказывает ей движения полушепотом, а затем, расслабившись в полный голос, смеясь и болтая.       У Алиандры горячая кожа, раскаленная будто бы. Но ей нравится касаться ее сквозь тонкий слой платья, нравится сталкиваться будто бы случайно, то плечом, то бедром. Будь хоть одна из них мужчиной, она бы подумала что это похоже на флирт, причем наглый и бесстыдный.       — Вы хорошо танцуете, — с трудом переводя дыхание, шепчет она.       — Вы мне льстите, — смеется дорнийка, — а вы достойный кавалер, моя принцесса.       И в этом простом «моя принцесса» будто бы заложено много больше, чем кажется. В груди сердце бешено забилось, смущенное и жаждущее большего.       «Хвали меня, говори комплименты», — бьется в голове.       Сейчас она счастлива, готова остаться тут на всю ночь, кружась с миниатюрной принцессой в танце. Ей так не хватало этого. Дружбы, глупого смеха и красных щек. Еще вчера она не могла смотреть на нее без поджатых губ, а сегодня время с ней напоминает Алерии о далеком времени из детства, когда она и Рейнис были подругами.       И все же их маленький глупый танец заканчивается.       — Позволите мне украсть вашего кавалера, — голос не кажется ей знакомым, и она запыханная, с выбившимися прядями поворачивается к нарушителю их идиллии.       Удивление, видимо, легко читалось на ее лице, потому что Деймон Таргариен, стоявший перед ней, тут же криво улыбнулся.       — Принц Деймон? — она и вправду удивлена ему. Алерия не помнит ни одного раза, чтобы они вот так, один на один говорили.       — Племянница, — он протягивает ей ладонь и она, кивнув Алиандре на прощание, принимает ее, заинтригованная его вниманием.       Мужчина тут же прижимает ее к себе, крепко удерживая и направляя в танце.       — Звать вас "дядя" или "мой принц"? — к ней возвращается былой язвительный настрой. С ним она не знала, как вести себя, не могла расслабиться под внимательным взглядом.       — Можно просто Деймон, — улыбается он, и морщинки собираются у уголков глаз, делая его более ехидным.       Она отстраняется на мгновение, переводит дыхание, делает оборот и вновь возвращается в его объятия. Она выразительно выгибает бровь:       — Деймон? И чем обязана такой честью, — ладонь его, большая и горячая, крепче сжимает ее талию.       Алерия понимает это чересчур, такая близость в танце не имеет необходимости, но слухи про ее дядю ходили разные, и едва ли хоть один из них был приличным.       — Разве мне нужен повод для того, чтобы пообщаться с моей племянницей, — елейно отвечает он.       Ей удивительно, как этот человек может быть братом ее отца. Настолько непохожих друг на друга людей она не знала. Деймон был хорош собой, силен и крепок, в то время как Визерис оставил лучшие времена позади, хотя и не был стар.       — После общения с вашей другой племянницей, — она неопределенно махнула головой в сторону, намекая на Рейниру, — у нее появилось двое детей.       Деймон рассмеялся, а затем развернул ее, прижимаясь сзади на короткое мгновение и обдавая ухо горячим дыханием:       — А ты остра на язык, — он отстраняется, и они снова лицом к лицу, — и совсем не похожа на моего брата. Быть может, двадцать лет назад я по ошибке навестил нашу королеву ночью, а?       Глупая шутка о ее матери тут же заставляет ее разозлиться:       — Это бы объяснило любовь моего брата к вину и сомнительным развлечениям, принц Блошиного Конца, пожалуй этот титул у него точно от тебя, — язвит она в ответ.       С ним чувство неловкости и стыда отступило. Он странным образом напомнил ей об Эйгоне. Спорить с такими людьми она могла бесконечно.       — И все же, зачем все это представление?       Он кружит ее, отпускает на мгновение. Алерия видит как, нахмурившись, на нее смотрит мать и дед. Видит как Эйгон снова тонет в вине, явно злой и раздраженный. И видит, как неотрывно за ними наблюдает Эймонд.       — Почему ты думаешь, что есть серьезная причина, принцесса? — пока он говорит, он смотрит не на нее, а поверх, явно переглядываясь с кем-то за ее спиной.       Алерия поворачивается, и вновь видит Эймонда. Руки Деймона на талии сжимаются сильнее, явно переходя грань дозволенного. Это видит и ее брат.       — И все же, — он склоняется к ее уху, — я хочу показать твоему одноглазому братцу, что будет, если он обидит мою дочь.       — И что же будет?       Его рука скользнула выше, минуя лопатки, ладонь оказалась на задней части ее шеи, грубо сжимая. Алерия зашипела.       — Ничего хорошего, понимаешь, милая? — и теперь перед ней не смешливый дядюшка, а опасный, ничего не прощающий и не забывающий Порочный Принц.       — Я не в ответе за своего брата.       — Так постарайся, — он не успел закончить, сощурился совсем недобро, и отпустил ее, неохотно отходя на шаг назад.       Ее «спасителем» оказался улыбающийся Гвейн Хайтауэр. Эта его легкая саркастичная ухмылка всегда была при нем.       — Мой принц, — он вежливо склонил рыжую голову.       — Сир?       — Сир Гвейн Хайтауэр, принц Деймон, мы встречались, — и едва ли это было похоже на светскую беседу. Дядя по матери явно говорил с издевкой.       — Ах да, кажется припоминаю, я выбил вас с седла на турнире, — кривится Деймон.       — Все так, — кивает Гвейн, — мне было шестнадцать, много лет прошло, — насмешливо он осматривает принца с ног до головы, — Вы постарели.       Желваки на лице принца Таргариена ходят туда сюда. Ей становится неловко от этой перепалки, хочется уйти.       — О, поверьте, сир, я смог бы спешить вас еще раз.       — Кто знает, — совсем не обижается Хайтауэр, — теперь я не юноша.       Она делает шаг назад, желая покинуть мужчин, но ей не удается остаться незамеченной.       — Могу я забрать тебя, племянница? — кивает ей Гвейн.       Оба ее дяди смотрели на нее и ей стало совсем неловко. Танец закончился, гости разошлись по своим местам, выпить вина и перевести дух, лишь они стояли в центре, приковывая всеобщее внимание.       Поспешно она схватила Гвейна под локоть, желая прекратить сцену.       — Идем, дядя, — тихо говорит она, стараясь покинуть Деймона как можно быстрее.       — Поговорим позже, племянница, - звучит ей вслед. То ли обещание, то ли угроза.       С другим свои дядей ей не легче. Они остаются одни, отходят под свод колонн, в сторону, прячась от посторонних глаз, но расслабиться под пристальным взглядом синих глаз она не может.       Руку она его отпускает, опирается спиной о колону, выдыхая.       — Тебе стоит быть осторожнее с такими людьми, как Деймон, — начинает он.       — Я его не боюсь, — она уперто складывает руки на груди. Наставления от еще одного дяди Алерия была не намерена слушать.             — А стоило бы.       — Я драконий всадник, принцесса и дочь короля, чего мне бояться?       — Да, но ты не дракон, — его ладонь касается ее щеки, проводит костяшками по скуле, — а твоя кожа не чешуя. Мужчины легко могут обидеть юную девушку.       И снова то мучительное томление охватывает ее лишь от одного касания. Она намерено избегала его с последней встречи, не желая предаваться греховным мыслям. Как бы она не противилась, свои мысли и мотивы касательного него, ей окончательно стали понятны. Ни один из мужчин, будь то юноша или кто-то старше нее, не вызывали в ней подобных ощущений. Тем дурнее ей становилось каждый раз лишь от одной мысли, связанной с ним.       Он пытался быть вежливым, участливым, она видела это. Он заменил Дейрону учителя и наставника, стал названным отцом.       Алерия от поучительного тона испытывала лишь раздражение.       — Я хочу уйти, прости, дядя, — она старается не смотреть на него, побыстрее оказаться в покоях и забыться во сне.       Она снимает заколку, давая волосам свободно рассыпаться по плечам. Пылающие щеки Алерия прячет за завесой жемчужных волос и уже намеревается уйти, как его мягкий голос останавливает ее.       — Я провожу тебя, — не вопрос, а факт.       Ей кажется, что его голос дрогнул, но уверенной наверняка она быть не может.       И снова он берет ее под локоть и ведет на выход из зала, где продолжалось веселье. Не будь он ее родным дядей, их уход вызвал бы много сплетен. Эти мысли навязчиво крутятся в ее голове.       — Все в порядке, принцесса? — на выходе стоит сир Кристон вместе с братьями Каргиллами. Сир Аррик засуетился, намереваясь проводить ее.       — Нет нужды, дружище, я проведу племянницу, — панибратски Гвейн хлопает гвардейца по плечу.        Никто не возражает, и они вдвоем покидают душную залу.       Они идут молча, взгляд ее опущен, на него она смотреть не в силах. Против воли, она неосознанно рассматривает его руки. Пальцы у него тонкие, изящные, даже несмотря на грубые мозоли от меча. На указательном и среднем он носит перстни: один полностью золотой, второй с темным изумрудом.       — Нравится? — он замечает ее взгляд, и в который раз за вечер Алерия пристыжено краснеет.       — Красивый камень, — с трудом говорит она. В горле ужасно сухо.       — Подарок отца, — поясняет ей дядя, — а это, — он указывает на золотой перстень, — подарок матери.             Она не знала свою бабку по матери, да и по отцу тоже. Королева назвала ее в честь матери, но сама Алерия мало что о ней знала. Должно быть это болезненно звать ее по имени каждый раз. Навевает воспоминания.       Не зная, что ответить, она молча продолжает идти по знакомым коридорам, думая, о чем бы завести разговор. Ей хотелось говорить с ним, хотелось слышать, как он смеется и кривит красные губы. Ей нравилось его внимание. Но, в глубине души, там, глубоко-глубоко, ей хотелось совсем иного.       Рейнира, ее единокровная сестра, была замужем за их дядей, но то другое. Он Таргариен. Таргариены предназначены друг для друга, а Гвейн… Боги, Гвейн родился и вырос в Староместе, оплоте науки и религии! Ей стало стыдно, но вместе с тем, в животе томительно разлилось тепло при мысли о том, какие отношения их могут связать.       Мельком она смотрит на него и тут же ловит его взгляд в ответ. Он смотрел на нее все это время!       У дверей в ее покои они останавливаются. И если раньше она до безумия хотела покинуть его, то сейчас, напротив, безумно хотела, чтобы он остался.       Не желая прощаться, она заходит в комнату первая, не закрывая двери, оставляя их приглашающе открытыми. Ее тошнит от собственных действий и мыслей, но желание познать большее перевешивает голос разума.       И он входит внутрь, закрыв дверь за собой. Привычного гвардейца снаружи нет. Они одни, и ловушка захлопнулась.       Едва ли он понимал ее дурной замысел. Напротив, он с неловкостью осмотрел бардак в ее гостевой комнате.       — Впервые вижу такое, — он рассеянно пихает носом сапога валяющееся на полу ночное платье.       Алерия ослабляет завязку платья на горле, открывая шею, снимает украшения, кладет их на стол.       — Эйгон трахал моих служанок. Я прогнала их.             Мужчина явно удивлен ее грубым словам, но лишь хмыкает.       — Вот оно что. Ревность?       — Ревность? К Эйгону? — она искренне удивляется.       — Не такая, как ты подумала, — тут же смеется он, опираясь бедром о спинку кресла, — ревность бывает и к брату, и к сестре, и к другу, и к родителю. Хотя да, у вас, Таргариенов, с этим весьма сложно.       И снова этот мягкий смех. Она что есть сил закусывает губу, делает пару шагов в его сторону.       — И вправду сложно, — голос ее становится тише, она нервно теребит завязку платья под грудью.       Его взгляд падает на ее руки. Считает ли он ее красивой? Привлекательной? Он говорил о ее схожести с Алисентой, но видит ли он, какой она стала?       Алерия делает еще один шаг вперед, останавливаясь совсем близко, - протяни ладонь, и она сможет коснуться его груди, спрятанной за темно зеленым дублетом.       — Уже поздно, — улыбка сходит с его лица, а тон становится серьезным, — мне пора.              Какие силы зла, искушения толкали ее на это, Алерия не знала, но поделать с собой ничего не могла. Двумя пальцами она хватает край его рукава.       — Останься, — шепчет она, голос ее дрожит, — пожалуйста.       Дядя смотрит на нее с неверием, стараясь разгадать ее поведение. Она видит, как вытягивается и бледнеет его лицо, когда ее пальцы скользят по его ладони. Жест выглядит безобидным, но кроется за ним намного больше.       Как он может подумать о ней дурно? О той, кого он видел совсем маленькой, о той, кто пропала на долгие годы и вернулась раненой и замученной. О любимой дочери его сестры! Алерия видит смятение в его глазах, видит, как он выдыхает и сдается.       — Ненадолго.       Хоть они и одни, но говорят оба полушепотом. Алерия не отпускает его руку, продолжая большим пальцем выводить узоры на ладони. А он не в силах убрать ее руку.       С одной стороны она рада, что знает его так мало. Тем легче ей будет сделать то, что она хочет.       Отойдя от него, она наливает в два бокала вино, оставленное Эйгоном, когда тот был у нее утром. Она пьет сама, почти залпом, стараясь подавить в себе стыд и страх. Гвейн отпивает лишь глоток. Он непривычно молчалив и серьезен. Смотря на нее, он опускается на подлокотник кресла. Руки его сцеплены в замок, на случай, если она снова захочет схватить его за ладонь.       Набравшись смелости она вновь подходит к нему, близко, почти неприлично близко.       — Я… — она не знает, что сказать, слова застревают в горле, а мысли путались. Тяжелый взгляд напротив лишь сильнее смущал ее.       Алерия, не найдя слов, тянется вперед, хочет коснуться его губ своими… И тут же горько разочаровывается, когда мужчина отстраняется.       — Что ты делаешь? — и эта интонация совсем не похожа на него. Эту его часть она не знала.       Он поднимается в полный рост, губы его поджаты, а брови нахмурены. Он делает шаг вперед. Она делает шаг назад.       — Я… — слюна скопилась во рту, и она лишь нервно сглотнула.       — Я женат, ты видела моих детей! Что. Ты. Делаешь? — чеканит он.       — Уж точно не набиваюсь в жены, — неожиданно дерзко отвечает она, — и уж точно не собираюсь становиться матерью.       — Что тогда? — вкрадчиво шепчет он.       — Ты знаешь, — ей не нравится, что он отчитывает ее, но она понимает, как выглядит в его глазах.       — Знаю. Пытаешься соблазнить меня? Верно? — пальцами он ловит ее подбородок, удерживая ее голову, заглядывая в глаза. — Ты забыла, кто я тебе?       — Дядя.       — Верно, — кивает он, сильнее сжимая ее подбородок, — тогда зачем?       — Потому что хочу. Хочу тебя со дня, как увидела, — сдается она. Внизу живота теплеет от собственных слов.       — Боги! Да ты безумна! Я не Таргариен и совершенно точно не Деймон!       — Я знаю, — шепотом отвечает она, — поэтому и хочу.       Гвейн смотрит на нее молча, глаза его темные, совсем не похожие на то, какими были раньше. Он продолжает осматривать ее, проходится взглядом по лицу, затем шея, грудь... Сердце тревожно бьется. Он оценивал ее, осматривал, как товар.       — Нравлюсь? — кончиком языка она скользит по губам, смотря ему в глаза.       — Любому бы понравилась, — хрипло отвечает ей дядя.       И для нее это толчок к действиям. Алерия вновь тянется к нему, стараясь поцеловать, но он удерживает ее за шею, совсем рядом, так, что она чувствует его горячее дыхание на щеке. Она снова нервно облизывается, смотрит на его губы.       — Пожалуйста, — просит она, — я никому не скажу.       Мужчина резко разворачивает ее, прижимается к ее спине всем телом, щекой касается ее щеки и зло шепчет, уткнувшись носом в ее волосы:       — Конечно не расскажешь. Боги проклянут меня за это, проклянут за слабость и ведомость, — он трется носом о ее щеку, — но плоть слаба, и мне придется отправиться в Седьмое пекло за это.       Она готова отдать душу кому угодно, лишь бы он продолжал, сейчас до богов ей нет дела. Алерия отводит руку назад, хочет коснуться его, но он грубо удерживает ее.       — Нет, — шепчет он, — раздевайся.       И тут страх сковал ее. Она попыталась обернуться в попытке определить, насколько он был серьезен. Только сейчас до нее дошла вся серьезность ситуации. Она — принцесса крови, дочь короля собиралась… Собиралась предаться блуду с родным дядей вдвое старше! Что бы сказала мать?       Видя ее страх, он разворачивает ее к себе, рукой ласкает скулу.       — Ты решила, что я собираюсь изнасиловать тебя? — холодная усмешка скользнула по его губам. — Наивная и глупая. Делай, что тебе говорят.       Тысячи мыслей пронеслись в ее голове. Она не обязана подчиняться. Может прямо сейчас выставить его за дверь и забыть об этом, как о страшном сне.       Но она не делает этого.       Молча она подчиняется, развязывает узел на платье, благо тот находился спереди, и верхнее платье падает к ее ногам с тихим шорохом.       — Снимай все.       Неудержимо краснея, она опускает бретели нижнего платья, то падает также на пол. Вся кровь прилила к щекам, лицо горело адским пламенем, а пальцы заледенели и тряслись, пока она снимала чулки, оставаясь полностью нагой.       Алерия потеряла ощущение реальности, происходящее походило на сон. Голова закружилась. И лишь его тяжелый вздох вернул ее в чувства.       Она видела, как он закусил щеку изнутри, как сжались его кулаки. Его взгляд скользил по телу, рассматривая. Захотелось прикрыться, но он не позволил ей этого.       Одним сильным движением мужчина смахнул все с ее письменного стола и уложил племянницу грудью на стол. Гладкое дерево приятно охладило кожу.       Стоя прижатой к столу, повернутая к нему спиной, Алерия как никогда чувствовала себя униженно. Перед глазами возникла его рука, та самая с двумя кольцами. Дядя одно за другим снял их, положив перед ней. Она сглотнула, ожидая что будет дальше.       В комнате было тихо, лишь его тяжелое дыхание нарушало тишину. Сама Алерия будто и вовсе не дышала, все еще не веря в происходящее.       Вот он встречает ее в Староместе, вот они вместе смеются в коридорах Красного Замка и вот… его рука скользит по ее обнаженной спине, давит на пояс и командует:       — Прогнись.       Послушно она выгибается и к своему ужасу понимает, что ей нравится происходящее. Это понимает и Гвейн, когда его пальцы опускаются меж ее ног и чувствуют влагу.       Горячие пальцы на нежной коже ощущаются особо остро. Она бесстыдно прогибается еще сильнее, стараясь дать ему как можно больше. И он пользуется шансом.       Ей приходится закусить ладонь, чтобы не застонать, когда его пальцы проникли внутрь. Пару раз он двигает ими внутри, а затем достает, раздвигает складки, мягко гладит ее, ожидая реакции. Ее дыхание сбивается, это совсем не похоже на те прикосновения, которые она дарила сама себе.       В ушах отдавались только быстрые, непрерывные толчки собственной крови. Его пальцы поднялись немного выше, обвели самое чувствительное место по кругу и выбили из нее тихий стон. Чем настойчивее он двигает рукой, тем громче тихий скулеж, исходящий от нее.       Когда его ласк становится слишком много, она старается свести ноги, подается вперед, но второй рукой он бьет ее по заднице и твердо удерживает на месте, не давая отстраниться от его касаний.       — Не двигайся, расслабься, — его дыхание тяжелое, а голос хриплый.       Облизав пересохшие губы, Алерия слушает его, старается расслабиться, сосредоточиться на его руке меж ее ног.       Ей хорошо, до одури хорошо, пока возбуждение сильно, а стыд не обуял ее, она тихо стонет, кусает губы, чувствуя что вот-вот достигнет пика.       — Дядя, — скулит она, — прошу сильнее.       И после ее слов, ему словно срывает голову, пальцы становятся настойчивее, рука грубо сжимает ее бедро до боли, до синяков. И наконец его горячий рот касается ее шеи, кусая и тихо рыча. Это не поцелуй, а именно укус. Болезненный, грозящий оставить след.       Ее хватает ненадолго. Она что есть сил сжимает бедра, цепляется руками за край стола и наконец получает долгожданную разрядку, содрогаясь всем телом. В голове пусто и все, что она может, лишь тяжело ловить ртом воздух.       Алерия хочет подняться, но рука дяди все еще удерживает ее прижатой к столу. Ей душно, волосы лезут в лицо, а все тело липкое от пота.       — Еще немного.       Сначала ей показалось, что ничего не происходит, но затем она услышала его тихий стон и влажный звук плоти. Спустя мгновение на ее бедра пролилось что-то липкое и теплое.       — Теперь все, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ее шею.       Она медленно выпрямилась и развернулась. Он все также был полностью одет и если бы не тяжелое дыхание и развязанные штаны, можно было подумать, что ничего не произошло.       Эйфория отступала, и она, уязвленная своей наготой, схватила халат, прикрываясь.       — Жалеешь? — тихо спрашивает он, завязывая брюки, а затем заправляя рыжие волосы за уши.       — Нет, — честно отвечает она. И все же стыд терзает ее.       — Мне оставить тебя?       Ей не хватает сил ответить, и Алерия просто кивает. В нем больше нет той грубости, нет тяжелого взгляда и хриплого от страсти голоса. Все почти как прежде. Он ее дядя, а она племянница. Но они оба понимают — как раньше не будет.       Молча он оставляет ее наедине с мыслями.       Без сил она опускается на пол, растягивается по ковру. В приемной все еще душно, все еще пахнет потом и возбуждением.       И только сейчас она может задать себе этот вопрос: «Что я натворила?»