Время после нас

                    — У нас проблемы с патронами.       Каждый раз, когда солнце попадает в глаза Эрвину, они светятся, как у чертовой хаски. Порой Леви кажется — если подводить их чёрным, сходство будет сто процентным. Он даже улыбается также широко, жаль только — редко. Сейчас не до улыбки.       — Ты не открыл Америку, — отвечает Леви. Ботинок подпирает край стола, колченогий стул поскрипывает, грозясь потерять вторую из четырёх ножек. — Какие предложения? Военные контролируют все склады, а магазины в центре давно пусты.       — Можно сгонять на запад. Слышал, там никто до сих пор не шарился. — Мик опирается о стол и с надеждой смотрит на Эрвина. Леви ехидно тянет:       — Даже не знаю, почему. Не подскажешь?       — Там опасно, — тяжело роняет Эрвин. — И вы туда не поедете.       — Я и не собирался. — Леви подавляет зевок. Думает: от Микасы слишком много шума. Ворочается во сне, бормочет что-то. Ещё и дышит слишком громко. Может, нос заложен? Или просто перегородка искривлена.       — Нам нужны патроны, — настаивает Мик. — Мы два года боимся туда сунуться. Сейчас людей достаточно, самое время освоить новый район.       — И сократить нашу популяцию до минимума, — завершает за него Леви. Смотрит на Эрвина, обречённо отмечая — задумался. Над безрассудным, самоубийственным планом, место которому в помойке.       В чём-то он, конечно, с Миком согласен: несколько лет сидят на одном месте, боятся лишний раз нос за ворота высунуть. У Эрвина когда-то были свои мечты о будущем: постепенно зачищать район за районом, обносить стенами, сделать Митрас безопасным. А потом начать расчищать Парадиз. Мечты на то и называются мечтами — редко сбываются. Первый год даже с военными пытались объединиться, пока не поняли — слишком мало осталось людей, чтобы избавиться от тварей. А потом стало ещё меньше. Плодиться и размножаться что-то никто не торопится.       Армию бы, да с бесконечным запасом оружия, тогда можно говорить о расширении. Пока остаётся сидеть на заднице ровно и не рыпаться. Деградировать в четырёх стенах и за ними же сдохнуть. Перспектива, мать её.       — Разработай план, — говорит Эрвин, тяжело вздыхая. — Утверждать будем вместе. Возьми карту города, проложим маршрут — за один день тут не управиться. Людей подбирать будете с Леви. Чтобы никаких новичков, только проверенные. Чтобы вернулись без потерь.       — На этом всё? — спрашивает Леви, опуская ногу на пол.       — С тобой — нет. — Эрвин кивком отпускает Мика, по пути тот хлопает Леви по плечу, оставляя желание отряхнуться. Нет, Мик отличный парень, но планы у него чаще всего самоубийственные.       — Как там новенькая? Микаса, кажется?       — Обживается.       — И это всё?       — А чего ты ещё ждёшь? Рост, возраст, вес, размер груди?       Эрвин скрещивает руки на груди, молчит, смотрит с насмешкой.       — Около метра семидесяти пяти, двадцать лет, с виду килограмм шестьдесят, на глаз второй. Что-то ещё?       — Ты знаешь, что я имею в виду. Не проверял её навыки?       — А должен? У нас полно народа, кто с удовольствием с ней подерётся. Можем к Ханджи запустить… Хотя она за своих титанов порвёт на тряпки, херовая идея, согласен. Впрочем, вполне рабочая. Подумай над этим.       — Она под твоей опекой. Тебе и проверять. И… Уверен, что хочешь натравить на неё Ханджи?       — Это была шутка. — Леви обозначает улыбку, едва скривив губы. — Люди над ними обычно смеются.       — Ха-ха.       Взгляд Эрвина тяжелеет, как часто бывает перед серьёзным разговором. Леви настроен на него, как стрелка компаса на магнитный полюс. Здесь много кому можно доверять, но только его Эрвин отчего-то выбрал сейфом, в который складывает секреты. Словно ему своей хуйни в голове мало.       — Я не просто так заговорил про патроны, — начинает Эрвин, поднимаясь. Они сидят в небольшой комнате, прежде здесь был кабинет директора. Директора склада, не офиса в бизнес-центре. Поэтому те же окна, забранные решётками, железный шкаф в углу, крепкий стол и облупившаяся краска мерзостно зелёного цвета. Эрвин подходит к окну: по стеклу струятся непрерывные потёки, пошёл дождь.       — У нас заканчиваются не только они, — мрачно, полувопросительно говорит Леви.       — Да. Не только. — Эрвин тяжело вздыхает, руки, висящие вдоль тела, сжимаются в кулаки. — Вчера Конни обследовал трубы, ведущие к реке. Они слишком старые и ржавые, прорвать может в любой момент. Чинить некому. Да и нечем. — Он поворачивается. Взгляд весит тонну, не меньше. Леви чувствует, как его вжимает в стул. — Без воды мы не выживем.       Дождь не останавливается. Дребезжат капли по оторвавшемуся куску жести. Противно так, прямо по нервам. Дзинь-дзинь-дзинь. Выйти бы и оторвать, чтобы не отвлекало.       — Сколько у нас времени? — спрашивает Леви, когда молчание становится слишком тяжелым.       — Не знаю. Может, год, а может, месяц. Или несколько дней.       — Куда мы пойдём?       — Не знаю пока. Что там, на открытом пространстве? Где ещё поселения?       — Можем податься к военным.       — Которые, конечно же, с удовольствием нас пустят. Отберут женщин, остальных расстреляют. Или повесят, чтобы пули не тратить. — Эрвин роняет слова тяжело, зло. Видно, что думал об этом не раз, ещё до новостей с водопроводом.       — Значит, большое переселение. Нужен транспорт. Много. Бензин. Тоже много. Карты. Про оружие молчу. Обучить всех, даже пацифистов долбанных, чтобы умели держать в руках хотя бы тесак для разделки мяса. И каждого свозить «в поле», на обкатку.       — Зачем?       — Многие месяцами отсюда не выходили, кто-то дольше. Обосрутся, когда титанов увидят, подставят остальных.       — Верно. — Эрвин возвращается к столу, берёт карандаш. — Транспорт на Жане, автомеханик лучше нас поймёт что к чему. Оружие — Мик. Имир займётся снабжением. Команды подберут под себя. Ханджи — лаборатория. Скажешь ей сам.       — Почему я?       — У неё много тонких и точных инструментов, о которых, кроме вас двоих, никто не знает. Сам же ей их таскал. Вот и подумайте, как это всё перевозить. Нельзя, чтобы Ханджи бросала исследования.       — Ей Моблит помогает, не хуже моего знает обо всём.       — Вы до сих пор не решили свои проблемы?       — Нет никаких проблем. Мне рукожопых обучить надо, а не с микроскопами возиться.       — Никто не говорит с ними возиться. Об этом пока вообще никто знать не должен. Но если с обычными грузовиками мы разберёмся, и вещи соберем быстро, пусть даже придётся что-то бросить, то лабораторию за два дня не соберёшь. Ханджи надо всё рассказать.       — Так позови и расскажи.       — Леви, — Эрвин смотрит как на ребёнка, которого уговаривают проглотить ложку рыбьего жира, — ты единственный можешь найти к ней подход. — Хмыкает: — Иногда я её боюсь. Кажется, — крутит пальцами у головы, — что сам заражаюсь безумием, когда она рядом.       — Ханджи не безумна, — по привычке отвечает Леви. Морщится, отводит глаза.       — Вот и договорились.       Эрвин всегда знает, как заставить делать то, что делать не хочется. Совсем не хочется. Ловкий манипулятор, порой Леви чувствует себя его марионеткой: подобрать несколько фраз, чтобы собеседник думал, будто сам сделал выбор. Единственно верный, без сожалений.       Леви выходит, обдумывая его слова. Смотрит на снующих мимо ребят, на склад, ставший домом, словно впервые видит. Развешанные Петрой занавески на окнах, рисунки Жана — он рисовал их портреты пару лет назад, когда все перепились скисшим вином. Боксёрские перчатки Имир на гвозде у входа. Понимает: вот они, важные для него мелочи из жизни, которая здесь и сейчас. Её тоже бросить придётся, как всё, что было прежде и всё, что будет потом.       До лаборатории идти через двор. Здание размывается в стене дождя, зонтиков, конечно, у них нет. Леви достаёт пачку, стучит, выбивая сигарету, прикуривает, глубоко вдыхая дым. Смотрит, как он растворяется в воде, падая на землю каплями. Сказать Ханджи. Конечно, они давно всё решили, не дети уже для громких разборок. Но на груди всё равно муторно, как всегда бывает, когда отрывают кусок души. Леви не может сказать, любил ли он Ханджи, скорее нет, чем да. Но три года на помойке не валяются, она стала его человеком. Да и какая любовь теперь, смешно даже. Сотрудничество. Симбиоз, как часто она говорила со смехом.       У неё вообще смех удивительный. Резкий, громкий, как вся Ханджи. Леви нравился. Ему многое в ней нравилось. Бесило, правда, не меньше. Она отвечала взаимностью. Действительно, чёртов симбиоз… Докурив, он бросает окурок в консервную банку у стены, натягивает воротник кожанки на голову и, перескакивая лужи, бежит к лаборатории.                     — Леви что, к Ханджи пошёл?       Микасе кажется, что у Саши глаза даже на затылке: она видит всё и всех. Всегда. Они сидят у открытых ворот продовольственного склада и перебирают картошку, отрезают глазки, бросая хорошую в вёдра. Потом ещё чистить, а у Микасы уже спина затекла, и задница стала квадратной.       — А что? — она поднимает голову от очередного клубня, видит фигуру, размытую дождём: скачет через лужи, сгорбившись под курткой.       — Ну, они теперь почти не общаются.       Да, у Саши две пары глаз. А ещё она любит рассказывать про чужие отношения, даже когда не просят. Так Микаса уже узнала о головокружительном романе Имир и Кристы, о том, сколько раз Жан подкатывал к Петре, об Эрвине, который, вот правда-правда, положил глаз на Леви. Теперь, вот, и до самого Леви очередь дошла. Микасе хочется сказать, что до сплетен ей нет дела, но разве Сашу это остановит? Отсутствие хоть какой-то заинтересованности Саша успешно игнорирует. Ей главное — уши, а закрыты они или открыты, неважно.       — В общем, я когда сюда попала, они уже вместе были. Прямо жили вместе, понимаешь? Тут долгие отношения редкость, а эти двое всё время друг с другом. Странно, правда, почему, но не зря говорят: противоположности притягиваются. Ай! — Саша смотрит на каплю крови, выступившую на грязном пальце. Не думая засовывает его в рот, нечленораздельно мычит, словно слова сами собой рвутся наружу. Вытащив порозовевший палец, продолжает, как ни в чём не бывало: — Жили, в общем, вместе, почти муж и жена. А тут Леви не вернулся — застрял на три дня где-то в городе. Все решили: погиб. Ну, она с горя с Моблитом и того.       — Что «того»? — невольно интересуется Микаса.       — Ну, ясно что, переспала. Точнее, сначала плакала много, Моблит её утешал… А Леви вернулся. Так и расстались.       — Я бы так же поступила. — Микаса бросает картошку в ведро.       — Что, тоже с горя с кем-то переспала?       — Нет. Бросила.       Микаса смотрит на опустевший двор, думая, что в этом они с Леви одинаковые — измену нельзя прощать. Эрену она её так и не простила. Хотя понимала, глупо всё это. Они и не встречались толком, так, неловкие поцелуи перед выпускным, не менее неловкий секс после. А утром глаза друг от друга прятали, не знали, куда от стыда деться. Дружба важнее каких-то там отношений, и она тогда дала трещину. Микаса старалась делать вид, что ничего не случилось, пока Эрен как-то раздражённо не рявкнул, как достало, что она хвостом за ним ходит. И с девчонкой той, Ларой, демонстративно встречаться начал. Правда, убили её быстро. Тогда всё быстро было. Закрутилось, и обиды отошли далеко, без бинокля не увидеть.       Эрен снова стал другом, снова важным. Даже подкатить пару раз пытался, но Микаса не позволила. Ей хватило того, первого раза, чтобы понять — она ему не нужна. А он ей… теперь уже неважно. Может, и нужен был. Может, до сих пор нужен. Шарф его до сих пор таскает, единственный подарок за десять лет дружбы.       Отношения. Микаса тихо фыркает. Эрен был её семьёй. Армин был её семьёй. Вот единственные возможные отношения, и никаких родственных связей не нужно. Что бы там Леви ни говорил, она обязательно найдёт свою семью. Будет искать, пока хоть один шанс, что живы, останется. Надо только план продумать, понять, в каком направлении двигаться. Над картами у них обычно Армин сидел. У Эрена топографический кретинизм, это ещё со школы ясно стало. А Микаса просто на Армина полагалась. Не думала, что когда-то расстаться придётся. И в какой стороне искать Марли, понятия не имеет. Знает только, что где-то на западе.       Саша что-то говорит, кажется, теперь уже про Марко и Жана, который вроде как по девочкам, но слишком странно к нему привязан, но Микаса не слушает. Грудь сжало крепко, боль, тщательно сдерживаемая, вспыхивает белым, дойдя, наконец, по нервам до мозга. В глаза как песка насыпало. Крепко зажмурившись, Микаса стискивает зубы, старается дышать медленно, через нос. Они живы. Живы и всё тут. Пусть хоть кто-то посмеет сказать, что это не так — глотку перегрызёт. Может, они в Митрасе до сих пор? Где гарантия, что ушли?       Отросшие глазки разлетаются в стороны. Микаса срезает их, не обращая внимание на то, что вместе с ними убирает часть картошки.       Что бы там Леви ни говорил, она не дура. Прекрасно сознаёт свои шансы один на один с титанами. Ноль целых ноль десятых. Отбиться в случае чего может. От одного-двух. На этом всё. У неё отличная реакция, Эрен всегда хвалил. И потрясающий контроль над телом — тоже его слова. Каждая скупая похвала отложилась в голове, полыхает неоновой вывеской. Микаса так сильно поверила, что едва не погибла, выйдя на улицу одна. За водой. С битой. Всё-таки дура.       Чтобы уйти, надо подготовиться. Оружие найти. Научиться с ним обращаться. Помнит, как Леви с катанами управляется, вот от чего дух захватывает. Микаса хочет так же. Чтобы каждый удар насмерть. Чтобы если бояться, то только стаи, и то, потому что может банально сил не хватить.       Им везло всё это время. Короткие перебежки, долгие остановки на одном месте, редкие титаны, выскакивающие из тёмной подворотни на солнечный свет. Слабые и оттого не слишком опасные. Только в Митрасе стало понятно, как далеки они были от реальности. Привыкли к чувству мнимой безопасности, расслабились. Забыли, что днём в темноте может скрываться не один, не два титана, а несколько десятков.       Ужас, сковавший тело, Микаса тоже только сейчас вспоминает. Отдача бьёт с такой силой, что нож выпадает из рук. Оскаленные рожи с жуткими улыбками, пустые глаза тех, кто когда-то был людьми. Ходил, говорил, ел, спал. Вроде привыкнуть давно пора, но оказалось, не привыкла. Страх заморозил, сердце стало огромным, застучало быстро-быстро. В голове ни одной мысли, только панический визг. А потом Микаса побежала. Так, как никогда не бегала. Не думала даже, что так умеет — стой кто-нибудь с секундомером, и рекорд Усейна Болта был бы побит на раз-два.       Когда всё началось, Микаса не думала о смерти. Вокруг погибали люди, но это походило на эпизод компьютерной игры с 5д графикой. Даже смерть родных прошлась как-то поверху, разум тогда просто отключился, после — подумать было некогда. Но когда смерть оказалась буквально за спиной, смрадная, жуткая, Микаса поняла, как сильно хочет жить. А ещё, что скоро упадёт без сил и её разорвут. Живьём. В лёгких уже пекло, ноги гудели, и звук приближающегося мотора показался игрой разума.       — Эй, Микаса! Ты чего?       Оказывается, Саша давно трясёт за плечо. Открыв глаза, Микаса отшатывается — чужие глаза слишком близко. Слишком большими кажутся.       — Всё в порядке, — выдыхает, тянется к бутылке с водой. — Вспомнилось что-то…       — Нам всем тут порой что-то вспоминается, — понимающе тянет Саша, возвращаясь к картошке. — Я поначалу вообще спать не могла. Постоянно семью видела. Мама, папа, сестра… У нас был дом в Даупере. Маленький городок в горах, ты про него не слышала. Все думали, вирус до нас не доберётся. Кто-то даже смеялся, когда по телеку Шиганшину показывали. Говорил, что это кара небесная, потому что по божественным законам жить перестали. У нас вообще община сильная была. В церковь все ходили… Ты веришь в Бога?       — Я? — растерялась Микаса. Слишком давно об этом не задумывалась. — Не знаю. Наверное, уже нет.       — А я верю. Может, глупо звучит, но верю. И когда умру, обязательно с родными встречусь.       Спорить бессмысленно. Микаса и не думает переубеждать. Невольно вспоминает звезду на груди Леви, думает, что это один из вопросов, который она хотела бы ему задать. Он же разрешил задавать вопросы?       — Ты часто за стену выходишь? — переводит она тему.       — Ни разу не выходила, как здесь оказалась. И не хочу. Как вспомню всё это… Будто в другой жизни было.       Наверное, это правильно — отгородиться от происходящего. Засунуть голову в песок и сделать вид, что всё в прошлом. Микаса так не может и не хочет. Ей надо дальше двигаться, а не отрывать дни в календаре, радуясь, что небо снова на голову не рухнуло.       — Ладно. — Саша встаёт, отряхивает джинсы. — Пойдём, нам ещё ужин готовить. И дождь, кажется, заканчивается.       Дождь и правда стал меньше. Редкие капли падают в мутные лужи. Хлопает железная дверь на противоположном конце двора. Из неё стремительно выходит Леви, на ходу доставая пачку сигарет. Прикуривает, скрываясь в ангаре, где стоят машины.       — Иди, я сейчас приду, — говорит Микаса, выскакивая из склада. Шарф всё ещё в кофре, и без него ей плохо, словно Эрен и Армин на самом деле больше не вернутся. Кажется, оберни его вокруг шеи, и всё как прежде станет.       В амбаре полумрак, сквозь высокие, под потолком, окна, свет пробивается с трудом. Микаса проходит мимо джипов и пары военных грузовиков, останавливается, заметив Леви. Он ходит вокруг байка, и без того идеально чистого, и натирает его серой тряпкой. Услышав её поднимает глаза. Пустые.       — Что? — спрашивает сухо, возвращаясь к байку.       — Шарф. Мой шарф у тебя.       Отчего-то Микасе стыдно. Словно в замочную скважину подглядела. После рассказов Саши ещё и тошно — не пыталась о его прошлом вызнать, само получилось. Леви молча открывает кофр, достаёт шарф и бросает Микасе. Она едва успевает поймать, но конец всё равно мажет по пыльному полу.       — Спасибо. — Она прижимает его к груди, но облегчения не чувствует. Только тепло старой потёртой ткани.       — Что-то ещё? — раздражённо спрашивает Леви, глядя исподлобья.       — Нет. Скоро ужин.       Он коротко кивает, всем своим видом давая понять, что для вопросов сейчас не время. Микаса бесшумно выходит, на ходу заматывая шарф. Растерянно останавливается посреди двора, пытаясь вспомнить, где кухня.       — За углом налево, — доносится за спиной. Она оборачивается: Леви стоит у входа в амбар, подпирая плечом дверной косяк. Тряпка мелькает в руках — он вытирает пальцы, но Микаса готова поклясться, что они и до этого были чистые. — Кухня за углом налево, — поясняет Леви. — Не заблудись.       Кажется, он прекрасно знает о разговоре с Сашей. И мысли её тоже знает. Сердце падает в желудок, Микаса разворачивается и бежит к кухне, словно за ней снова гонится стая. И если догонит, она точно умрёт, на этот раз по-настоящему.