Время после нас

                    Микаса знает, что давно пора привыкнуть к чужой смерти, но как привыкнешь, когда за последние два года она никого не теряла? Когда потери остались в прошлом, подёрнутом кровавой дымкой? Родные и друзья… Стыдно признаться, но Микаса успела очерстветь настолько, что их смерть давно не трогает. Она и слезинки не пролила, когда погибли родители. Запретила себе, запечатала эмоции и до сих пор не может найти ключ. Да и нужен ли он?       Но смерть Марко выбивает из колеи, резко и стремительно. Словно кто-то зарядил в солнечное сплетение — до сих пор дышать тяжело. Жан плачет, не скрываясь. Размазывает слёзы по лицу, не замечая, что до сих пор держит газировку в безвольно повисшей руке. Мик и Леви молча курят, Моблит жуёт губы, смотрит блестящими сухими глазами на угнанный фургон. Со злостью коротко выдыхает и идёт к нему. Бросает в ответ на вопросительные взгляды:       — Надо узнать, то мы вообще угнали, или…       Или смерть Марко была напрасной. Жан громко всхлипывает, запрокидывает голову, с явным усилием пытается успокоиться. Леви швыряет бычок щелчком пальца и идёт к Моблиту. А Микаса так и стоит, оглушённая, а в голове крики Марко. Отчего так больно, ведь они толком даже знакомы не были?..       — Всё в порядке, — с облегчением говорит Моблит, захлопывая задние двери. — Можем ехать.       Мик кивает, тянет Жана за собой, заботливо так, осторожно. Микаса закидывает рюкзак за спину, и банки снова гремят, больно впиваются краями в лопатки. Леви терпеливо ждёт, когда она сядет, заводит мотор. Дорога до дома пролетает перед глазами смазанным серым пятном. Начинает накрапывать дождь, хлещет по лицу. Уже в амбаре, под едва слышное икание Жана, Леви тихо говорит:       — К этому никогда не привыкнешь.       — А? — Микаса поднимает голову, тупо смотрит на него.       — К смерти. Ты никогда к ней не привыкнешь.       — Если ты не привык, поздравляю — держишься отлично, — зачем-то язвит она, пытаясь найти щель в его броне и уколоть больнее.       — По лицу можно много чего прочитать. — К её удивлению, Леви отвечает. Неохотно, но всё же. — Научись носить маску.       — Если по твоему лицу ничего нельзя прочитать, как понять, что у тебя на уме?       Он мрачно усмехается и выходит, оставляя одну. Смысла лезть в его голову нет никакого. Что бы там Леви ни говорил, его маска охотно трещит, когда речь заходит о Ханджи. Микаса думает: наверняка его это злит, и сильно. В целом странно вообще видеть, как эмоции пробиваются сквозь непроницаемость, которой Леви себя окружил. Провожая взглядом удаляющуюся фигуру, Микаса внезапно понимает, что не хотела бы оказаться рядом, когда они только расстались.       В зале висит мрачная тишина. Саша беззвучно плачет, уткнувшись носом в плечо Жана. Рядом сидит потухший парень с коротким ёжиком абсолютно седых волос. Микаса пытается вспомнить его имя, но в голове пусто. Эти люди — семья, сплотившаяся над общим горем. А она тут чужая, не вошедшая в круг доверия, и горевать перед ними кажется лицемерием. Глубоко вздохнув, Микаса открывает рюкзак и ставит на стол банки, одну за другой. Все моментально отвлекаются, смотрят на них с застывшими лицами. Взяв колу, Микаса оглушительно громко пшикает, дёргая кольцо, поднимает в воздух и глухо говорит:       — За Марко.       Жан с ожесточенным выражением хватает ближайшую фанту, открывает и надломлено говорит:       — За Марко.       Слёзы снова начинают течь из глаз, но он не пытается их стереть. Все присоединяются к тосту, Криста вдруг дрожит и прячет лицо на груди Имир.       — Наверное, у многих возник вопрос, — Эрвин, сидевший за другим столом, внезапно поднимается, — зачем нам вообще понадобилось туда ехать. — Обведя всех тяжелым взглядом и убедившись, что все слушают, он продолжает: — Мы переезжаем.       Тишина взрывается громкими «куда?», «зачем?», «когда?». Смерть моментально отступает, затмеваясь насущными вопросами, на которые Эрвин не спешит отвечать. Просто смотрит, ожидая, когда все опять замолчат.       — Я объясню позже, пока просто знайте — скоро придётся уезжать.       — Не слишком честно, Эрвин, — говорит Имир. — Сказал «а», говори «б». Такие новости просто так не вываливают.       Все глаза устремлены на него. В тишине слышно, как барабанит по металлической крыше дождь.       — У нас проблемы с водоснабжением, — нехотя говорит он. — Неизвестно, сколько времени осталось. Лучше быть готовыми ко всему. Пока просто копим силы и средства, чтобы уехать, когда придёт время. Трубы могут выдержать и несколько месяцев, и даже год. А могут лопнуть в любой момент.       — Отлично. И когда ты собирался об этом сказать? — приподнимает бровь Имир. Остальные одобрительно гудят, но в открытую спорить с лидером никто не решается.       — Когда для переезда всё будет готово, — отрезает Эрвин, пригвождая взглядом. — Если ты думаешь, что мне было легко хранить всё в тайне, то нет. Нелегко. Впрочем, — он слабо улыбается, — есть и хорошая новость. Раз теперь все в курсе, завтра соберёмся и решим, кто чем будет заниматься.       — А животных мы бросим здесь? — спрашивает Саша. — Всех? И свиней, и кур, и кроликов?       — Я пока не придумал, как бы мы могли их перевезти, — разводит руками Эрвин. — Если придумаешь, говори, будем решать. Если нет — придётся всех забить и заготовить мясо впрок.       — Холодильники мы за собой точно не утащим, — вздыхает Криста. — Придётся коптить.       — Я придумаю! — перебивает Саша. Добавляет тише: — Обязательно придумаю.       На неё смотрят с жалостью: понятно, что никто не потащит в дорогу десяток свиней. С птицей и кроликами хоть проще. Оставшийся вечер проходит за обсуждением неясного будущего и переезда. О Марко никто больше не вспоминает, только Жан сидит в дальнем углу и вертит в руке давно опустевшую банку.       Возвращаться после душа через двор холодно. Микаса дрожит, перескакивая через лужи, хлюпает носом, заходя в тёплое помещение бывшего склада. Вспоминает скорбные фигуры в плащпалатках, шагающие вдоль стен — дежурство никто не отменял. В общем зале Криста и Имир убирают со столов, сегодня они дежурят по кухне.       — Ты как? — спрашивает Имир, подходя с пакетом, полным пустых банок.       — Я его почти не знала, — признаётся Микаса. И как-то становится легче на душе. — Но мне его очень жалко, — добавляет полушепотом.       Имир кивает. Жалость — нормальное человеческое чувство. Гораздо лучше показного горя, которое Микаса, даже попытавшись, не смогла бы изобразить. С этими мыслями она медленно поднимается к себе, заходит внутрь и глубоко вдыхает терпкий аромат чая. Свет ещё не выключили, Леви сидит за столом, прикрыв глаза, и держит в руке чашку без ручки.       — Тебе вообще знакомо слово «субординация»? — спрашивает, не открывая глаз. Не дождавшись ответа, монотонно продолжает: — Безоговорочное подчинение командиру, беспрекословное выполнение приказов. Знакомо?       Он смотрит через плечо тяжело, зло. Приглушённо цыкает сквозь зубы.       — По-твоему, это весело? Ставить под сомнение мой авторитет, нарушать приказ на глазах у остальных?       — Прости, — шепчет Микаса онемевшими от холода губами. — Я не думала, что это…       — Ты вообще мало думаешь, как я погляжу. — Леви отворачивается, делает глоток и бережно опускает чашку на стол. — Если все начнут делать только то, что хочется, у нас очень быстро закончатся люди. А я своих людей терять не люблю.       Он поднимается, медленно подходит к застывшей у двери Микасе, и она подавляет желание отшатнуться.       — Не знаю, в каком парнике тебя выращивали. Выбрасывай дерьмо из головы, как раньше не будет.       — Меня не в парнике выращивали! — протест, зревший в груди, вырывается возмущением. — Я умею убивать! И выживать, как видишь, тоже умею!       — Похвально, — выплёвывает Леви. Под его пристальным взглядом слишком неуютно. Он словно не раздевает даже — кожу срывает и рассматривает внутренности. — Тут все убивали. И все умеют слушаться.       — Я уже сказала: это больше не повторится, чего тебе ещё надо? — Микаса замёрзла, устала и хочет одного — лечь, завернувшись в одеяло. Но у Леви явно настроение прочесть лекцию, а может, не одну.       — Мне надо понять, что от тебя ждать.       Он стоит слишком близко. От жара тела Микаса невольно начинает согреваться, сердце стучит быстрее. Пусть она выше его на полголовы, сейчас кажется, что Леви подпирает потолок. Кровь гудит в ушах, когда он поднимает руку, тянется к ней и вдруг касается тыльной стороной ладони кончика носа. Закатывает глаза, ворчит беззлобно:       — Замёрзла и молчишь.       — Зато ты говоришь слишком много, — смутившись, она трёт нос. Леви возвращается к столу, смотрит на свою чашку, потом на Микасу — с сомнением. Словно решает, оказать ли честь и позволить выпить из неё чай. Это выглядит слишком смешно: словно чашка принадлежала королевской особе, не меньше. Микаса забирается на кровать с ногами, кутается в одеяло и перестаёт дышать, когда Леви протягивает чай.       — Держи осторожно, можешь обжечься.       Он расстаётся с чашкой слишком неохотно, и у Микасы по позвоночнику скользят мурашки — он всё-таки ей доверяет? Глупо делать выводы на основании старой чашки, но они напрашиваются сами собой.       — Спасибо.       Она неловко берёт её за края, осторожно дует, делает глоток под внимательным взглядом. Этим вечером Леви смотрит на неё слишком часто, это нервирует. Непрошенное воспоминание обжигает внутренности — его крепкие руки, держащие за талию, когда рвалась на помощь Марко. К щекам приливает кровь. Микаса не может вспомнить, когда в последний раз её кто-то обнимал. Кто-то вообще касался. После того, как они с Эреном решили, что проще оставаться друзьями, он больше её не трогал. Микасу это более чем устраивало, она вообще не любит лишние прикосновения. Не любит обниматься по поводу и без. Но Леви не обнимал. И повод был. Тогда почему стало так жарко при одной лишь мысли, что они одни в его комнате, и она спит в его кровати?..       Леви давно потерял к ней интерес и снова сидит за столом. Что-то быстро пишет в потрепанный блокнот. Микаса вытягивает шею: почерк у него резкий, угловатый, стремительный. Похож на выстрелы: короткая очередь, длинная, одиночный, снова длинная. Взгляд невольно скользит выше, по руке с выступающими венами, к шее и прокатывающемуся под кожей кадыку. Задерживается на тонких, приоткрытых губах и испуганно вспархивает к носу. У Леви длинные прямые ресницы, лоб рассекает неглубокая морщинка. Он достаточно привлекателен — нехотя признаёт Микаса. Достаточно для чего? — вспыхивает в голове.       Чай давно остыл. Микаса допивает одним длинным глотком, тянется к столу, чтобы поставить чашку, но Леви подставляет ладонь. Так резко, словно не был занят до этого. Он же вообще в её сторону не смотрел! Взгляды пересекаются. Мгновение, не больше — Микаса первой опускает глаза. Значит, он знал, что она его рассматривала? Позорище.       — Спокойной ночи, — бурчит она, ложась и отворачиваясь к стенке.       — Интересно, — задумчиво тянет Леви, и волосы на затылке становятся дыбом. — Как долго ты будешь занимать мою кровать?       Микаса резко оборачивается:       — Прости. Я вернусь на пол.       Порывается встать, но Леви останавливает, надавливая на плечо и заставляя лечь обратно. Когда успел оказаться так близко?       — Лежи. Я пошутил.       — Нет, серьёзно. Я занимаю твою кровать, это неудобно.       — Разве она неудобная? — он приподнимает бровь.       Микаса не знает, что ответить: его ладонь всё ещё на её плече, прожигает сквозь тонкое шерстяное одеяло. Она демонстративно смотрит на неё, и Леви моментально убирает руку. Отворачивается, начиная раскатывать матрас.       — Как думаешь, — тихо говорит Микаса, — куда мы поедем?       — Не знаю. — Он взбивает подушку, кладёт, начинает звенеть ремнём на джинсах. — У Эрвина всегда есть план. Верь в него.       Микаса крепко жмурится, когда Леви, так и не повернувшись, снимает джинсы. Видение его зада в чёрных трусах непрошено встаёт под сомкнутыми веками. Сегодняшний день был слишком насыщенным на события, поэтому мозг ищет за что зацепиться. Микаса говорит это себе, слушая, как он гасит свет и забирается под одеяло. Она просто начинает привыкать к людям, видеть их, а не обезличенную толпу, как было поначалу.       Просто начинает привыкать, постепенно смиряясь, что Эрена и Армина больше никогда не увидит.       У Эрвина всегда есть план. Леви говорит уверенно, только сам не верит. Сейчас плана нет, а ответственность за людей — есть.       Они сидят в кабинете Эрвина, на столе разложена карта округа Сина. Скрестив руки на груди, Эрвин смотрит на неё, скользя глазами по паутине дорог. Леви сидит рядом, но смотрит не на карту — на Эрвина.       — Ты не знаешь, — заключает тяжело. Эрвин нехотя качает головой.       — Поначалу я думал поехать в Орвуд. — Палец ложится на карту. — Но рядом нет рек, неизвестно, что там с водой. Даже если найдём себе место, в конце концов упрёмся в ту же проблему.       — Почему обязательно большой город? — Леви облокачивается о стол. — Там больше шансов нарваться на неприятности, и я сейчас не о титанах.       — Об этом я тоже думал, — вздыхает Эрвин. — Поэтому предлагаю ехать в Стохес. Он небольшой, расположен удачно. Вокруг — фермы. Найдём пустующую, разместимся там.       — Звучит слишком оптимистично.       — Так и должно быть. Мы должны верить, тогда остальные тоже поверят.       — Рискованно, и ты это понимаешь.       — У нас нет выбора. Куда бы ни поехали, везде может быть два исхода: либо выживем, либо нет.       — Может, лучше к побережью? Или на юг. — Леви готов куда угодно, только не в Стохес. Не к прошлому, от которого ничего не осталось. Кроме чашки и воспоминаний.       — Будем решать вместе, — вздыхает Эрвин. — Но я голосую за Стохес.       Эрвин умеет воодушевлять и заражать идеями. Леви с самого начала знал, что иначе не будет: все за Стохес, один голос против ничего не решает. Взгляд Ханджи слишком сочувствующий, хочется сбросить его с себя, но Леви отвечает тенью кислой улыбки. Зря он всё рассказал тогда.       — Ты как?       Она находит его в амбаре. Она всегда его находит, как ни прячься. Леви сидит на байке, подпирая пяткой подножку, и водит ветошью по лезвию катаны. Не поднимая глаз, равнодушно пожимает плечами:       — Стохес так Стохес.       — Леви. — Ханджи прислоняется бедром к байку, заглядывает в глаза. — Ты всегда можешь поговорить об этом со мной.       Леви молчит, продолжая полировать катану. Ханджи умеет хранить секреты, его секреты. Но откровенности больше не дождётся. Не в этой жизни.       — Это просто город, — отвечает наконец. — Ничем не лучше и не хуже других.       — Это твой город, — упрямо говорит она.       — И что? — он разрешает себе посмотреть на неё. Слишком близко, глаза в глаза. Она сдаётся первой, отводит взгляд.       — Мне было бы тяжело вернуться домой, — говорит тихо.       «Когда-то моим домом была ты», — думает Леви горько. Понимает: плевать на Стохес, плевать на дорогу и будущее, ему на всё было бы плевать, лишь бы вернулось то чувство, что делало целым. Нужным. Когда вдвоём хоть против всего мира.       — Что твои исследования? — спрашивает, убирая одну катану и доставая вторую.       — Отлично! — Ханджи легко отвлечь — достаточно спросить о работе. — Один из титанов отреагировал на сыворотку. Правда, эффект длился тринадцать секунд, но это уже прогресс.       — Один? А с остальными что?       — Остальные не перенесли, — вздыхает Ханджи. — С переездом новых не поймать, придётся притормозить. Но это даже к лучшему, всё равно сейчас на эксперименты нет времени.       Ему хочется поддержать её. Сказать, что она справится, что если не она, то кто? Леви молчит, скользя тканью по металлу, едва не касаясь кончиками пальцев отточенного лезвия. «Нахрена стоять так близко?» — думает с лёгким раздражением. Почти плечом к плечу.        — Не боишься, что задену? — взмах кисти, и острие катаны упирается Ханджи в живот.       — Если ты меня и порежешь, то только специально. Случайности не про тебя.       — Поэтому ты так ко мне прижимаешься? — он опускает руку, не обращая внимание на тихий лязг, с которым острие катаны касается пола. Несколько сантиметров, стремительное движение, и он мог бы впиться в её губы, точно зная, что не встретит никакого сопротивления. Толкнуть к боку фургона, заставить обоих задыхаться и гореть. Ворваться в неё и двигаться, двигаться, пока перед глазами не вспыхнут искры. А потом лениво целоваться и ловить путанный взгляд.       Было. Это всё было и осталось в прошлом. Таком же далёком, как Стохес.       Ханджи смотрит на его губы, и мысли у них наверняка сейчас схожи. Но Леви из своих уже вынырнул. Отодвигается, убирает катану, спрыгивает с байка на пол. Под лопатками печёт — она смотрит. Леви не оборачивается. Ведёт плечами, подхватывает висящую на руле куртку, забрасывает за спину. Слышит протяжный, долгий выдох, и буквально заставляет себя переставлять ноги. Дальше от душного амбара с его воспоминаниями.       Выйдя под открытое небо, Леви смотрит на здания перед собой и понимает — пусть хоть Стохес, только бы скорее отсюда. Те призраки давно развеялись, а здешние всё ещё пугают до дрожи.