Время после нас

                    В первые дни лагерь напоминает разворошенный муравейник: все бегают хаотично, но, если приглядеться, начинаешь видеть систему и смысл. Микаса не пытается быть везде и сразу, в этом как раз никакого смысла нет. Помогает Имир на складе, составляет бесконечные списки продуктов и восхищается тем, как много здесь запасов. А после — вздыхает: сколько придётся оставить? Вечерами перед ужином Имир тащит в пустой сарай и там гоняет, превращая в мокрый обмылок. Микаса уже жалеет, что попросила научить драться. Правда, пока удаётся лишь уворачиваться да ловить удары. Собой. Имир не делает поправок на неопытность: пару раз показав, заставляет оттачивать движения до автоматизма. В город Микасу больше не берут, хотя Леви выезжает постоянно. Его слова пробрали до нутра, пусть вида не показала. Никогда не считала себя бесполезной, даже наоборот, а тут выходит, обуза. Леви видит в ней вздорную девчонку, значит, остальные тоже? Выделяться Микаса не привыкла, не перед кем и ни к чему. Но как там Леви сказал? Не привык терять своих людей? Если хочет задержаться, эти люди тоже станут «её», и она сделает всё, чтобы не быть балластом. Хотя бы пока у них общая дорога.       Жан до сих пор не пришёл в себя. Делает вид, что всё в порядке, отшучивается от вопросов Саши и Кристы, но взгляд словно изнутри схлопнулся. Сперва Микаса думает: не моё дело. Но дни идут, и сгорбленная спина за общим столом постоянно приковывает внимание. Поборов смущение и придумав ответ на случай, если нагрубит, Микаса садится рядом, когда общий зал пустеет.       — Знаешь, — начинает задумчиво, — есть такая вещь — эффект попутчика. Слышал?       — Хочешь предложить в попутчики себя? — безжизненно отвечает он, что-то вращая в руках. Присмотревшись, Микаса видит верёвку, завязанную на множество мелких узлов.       — Почему нет? Незнакомцам легче открываться.       — Может, сама о себе расскажешь? — снова этот взгляд, абсолютно пустой. Жуткий, ведь глаза яркие, тёплые — янтарь на солнце.       — Так нечестно, — она натянуто улыбается. — Я первая спросила.       Жан молчит, верёвка в руках мелькает быстро-быстро, узлы то развязываются, то затягиваются вновь.       — Это меня Марко научил. — Начинает говорить тихо, нехотя, но постепенно слова льются — не остановить. — Мы жили на одной улице, дружили лет с семи. Нет, с пяти точно. Его семья с побережья перебралась в Трост. В одну школу ходили, за девчонками вместе бегали. Как-то он подговорил меня стащить упаковку колы прямо во время разгрузки. — Он задумчиво хмыкает. — Видела бы ты, как мы бежали! Мать потом мне всыпала. А родителям Марко ни слова не сказала. Он был всем, — рот кривится, подбородок начинает дрожать, — всем, понимаешь, что у меня осталось оттуда!       Жан утыкается лбом в её плечо и дрожит. Микаса осторожно касается виском его макушки и терпеливо ждёт, игнорируя боль от синяка, на который с силой давит Жан. Когда он выпрямляется, не удержавшись, морщится.       — Я выгляжу жалко, да? — грустно улыбается Жан.       — Нет, — она морщится сильнее, растирая плечо. — Просто на мне Имир живого места не оставила. Синяки заживать не успевают.       — Имир это может. Ты бы к Ханджи сходила, попроси у неё мазь от синяков. Она, правда, на вид не очень, но помогает отлично.       — Спасибо.       Они ещё недолго сидят рядом, молчат — говорить больше не о чем. Но пусть эмпатии в Микасе немного, она чувствует — ему стало легче.       До отбоя ещё часа полтора, Леви вернулся, но пропадает где-то. Решив, что времени у неё достаточно, Микаса настраивает себя на разговор с Ханджи. Они даже не знакомы толком, но её разговор с Леви о «присмотреться» засел в голове, хоть гвоздодёр бери. Ещё и слухи про их отношения, никак Микасу не касающиеся, отчего-то нарисовали в голове образ стервы, разбившей сердце хорошему человеку. С этой предвзятостью Микаса ничего поделать не может, пусть понимает, что, скорее всего, ошибается.       Жан сказал, Ханджи в лаборатории. Объяснил, как пройти: хорошо хоть в одном корпусе, не придётся через двор тащиться. Дверь приоткрыта, свет внутри яркий, белый, слепит после полумрака.       — Есть кто?       Микаса останавливается на пороге, щурится, удивлённо рассматривая… настоящую лабораторию. Даже стены выкрашены в белый и светло-серый, никакого мрачного бетона. Куча непонятных приборов, что-то, знакомое по школе и кабинету химии. Чтобы перевезти отсюда хотя бы часть, одной машины точно будет мало.       — Сейчас!       Радостный голос звучит откуда-то из-под стола, заваленного исписанными листами. Через мгновение показывается растрёпанная каштановая макушка и тёмные глаза под стёклами очков. Ханджи выпрямляется, убирает чёлку со лба и шумно переводит дух.       — Нашла наконец! Помню же, что куда-то сюда засовывала! Сам чёрт в моих документах обе ноги переломает и уползёт, лишь бы не копаться. А ты у нас… Микаса, да? Проходи, что застыла.       Ханджи улыбается так, словно встретила давнего друга и безумно рада его видеть. Когда-то белый халат покрыт бурыми, розовыми и жёлтыми пятнами, весь на дырах от реагентов. Руки в мелких царапинах и ожогах, под ногтями коричневая кромка. Волосы собраны кое-как, явно наспех, в уголке рта прилипла крошка, похожая на кусочек чипсины — открытая пачка лежит на столе. На стерву, разбивающую сердца, она похожа так мало, что Микаса теряется.       — Я… мне…       — Подожди, — Ханджи вытирает рот рукавом, кладёт папку, извлечённую из-под стола, сверху на груду документов и подходит к Микасе. Бесцеремонно хватает за плечи, поворачивает в стороны, рассматривая. Микаса несдержанно охает, пытается убрать руки.       — Мне мазь нужна, — шипит сквозь зубы. — От синяков.       — Ой, прости, — хохочет Ханджи, резко отпуская. — Просто хотела тебя поближе рассмотреть. Новые люди давно у нас редкость.       — Понимаю. — Подозрительность возвращается. Что-то здесь не так, эта женщина рядом с Леви вообще не вяжется. Может, речь о другой Ханджи шла?       — Откуда синяки?       Она уже подошла к полкам и копается в коробке с тюбиками.       — Имир тренирует. Учит боксировать.       — Бесполезное занятие, — замечает Ханджи, доставая искомое. Подходит, хватает за ворот майки, оттягивает в сторону, скептично рассматривая синяк.       — Почему? — вспыхивает Микаса, возвращая майку обратно. Ханджи, не обращая внимания, задирает её на животе, касается другого синяка на рёбрах.       — Хочешь научиться титанам морду бить? — она фыркает. — На спарринг пригласишь или на бой вызовешь?        Много она понимает! Сидит тут в своей лаборатории, зарылась в пробирки, а там, снаружи, между прочим люди погибают! Гнев обжигает, грудь печёт изнутри.       — И что ты предлагаешь взамен? — холодно спрашивает Микаса.       — Я? — Ханджи хитро улыбается. — За подготовку не я отвечаю, спроси у того, кто знает.       Ну конечно. Сначала обесценила чужой труд, а теперь за советом к другим посылает. Микаса думает, что с этой женщиной точно не сможет найти общий язык.       — Спасибо за мазь, — отрезает, вырывая тюбик из руки. — Спокойной ночи.       Развернувшись на пятках, она идёт к выходу, когда в спину летит:       — Передавай привет Леви!       Передаст, как же. Ни слова не скажет, пусть не надеется даже. Неприятная, грубая, резкая и неряшливая. Сумасшедший учёный, вот она кто! Откуда взялось столько злости, Микаса разобраться не пытается. Привыкла оценивать людей не по внешнему виду, а по поступкам, но тут одно на другое наложилось.       Всё ещё злясь неизвестно на что, Микаса демонстративно раскатывает матрас, меняет постельное белье, снимает майку и, скрестив ноги, придирчиво осматривает себя, подсвечивая тусклым фонариком — лампа под потолком уже горит в полнакала. Синяков немного, какие-то уже пожелтели, но есть свежие, яркие, твёрдые. Она мажет их осторожно, шипя сквозь зубы и прокручивая в голове короткий разговор с Ханджи. Бессмысленное занятие. Сама бы попробовала, потом говорила.       — Однако.       От тихого голоса Микаса подскакивает, резко оборачивается: Леви стоит, прислонившись к закрытой двери. Руки скрещены на груди, влажные волосы тускло блестят.       — Я снова буду спать на полу.       — Это я уже понял. — Он склоняет голову набок и приподнимает бровь, лишь тогда Микаса понимает, что сидит без майки, в одном узком топе. Резко покраснев, тянется к майке, но одёргивает себя — поздно прикрываться, и так уже всё увидел.       — Ты чего такая красивая? — отлипнув от двери, Леви подходит, присаживается на корточки, внимательно разглядывает синяки.       — С Имир занималась, — смущенно бормочет Микаса, вновь возвращаясь к словам Ханджи. Снова останавливает себя, когда руки тянутся накрыть грудь. — Боксом, — добавляет с вызовом.       — Нужное дело, — внезапно говорит он и берёт мазь, лежащую на одеяле. Прикосновение холодных пальцев заставляет кожу покрыться мурашками.       — Что ты делаешь?!       — У тебя на спине пара синяков, сама не дотянешься, — спокойно отвечает Леви, едва касаясь лопатки. — Если хочешь, позову кого-нибудь из девчонок.       Микаса молчит, пряча покрасневшие щёки под упавшими на лицо волосами. Её резко бросает в жар, хочется зажмуриться и провалиться сквозь землю.       — Бокс — это хорошо, — продолжает Леви как ни в чём не бывало. — Он держит в тонусе. Но только его мало.       — И что ты посоветуешь? — шепчет Микаса, боясь, что голос дрогнет.       Закончив с одним синяком, Леви переходит к другому, над поясницей, и дышать становиться тяжело. Стиснув руки на коленях, Микаса молится, чтобы он скорее прекратил — слишком много эмоций будят короткие прикосновения. Впервые кто-то дотрагивается до неё так. Кто-то незнакомый, не Эрен или мама в детстве. Надо было настоять, чтобы позвал Кристу или Имир, потому что это что-то за гранью. Только за какой именно — Микаса не знает. Сегодня от Леви тянет влажной прохладой, пахнет машинным маслом от куртки и слабым ароматом чего-то хвойного — она уже успела запомнить запах его геля для душа. Когда он откладывает мазь и поднимается, она беззвучно выдыхает, спешно надевает майку, избегая смотреть в его сторону.       — Для начала бегать по утрам. Быстро бегать не помешает. И, — он вдруг наклоняется и щиплет за предплечье, — мышцы подкачать не помешает. У тебя они есть, но плохо развиты.       — Скажи ещё, что у вас здесь где-то тренажерный зал есть, — фыркает она.       — Нет.       Леви снимает куртку, разувается, и Микаса едва успевает отвернуться, когда он начинает раздеваться. С шумным и довольным вздохом Леви вытягивается на кровати, Микаса решается посмотреть, только когда стихает скрип пружин.       — Хочешь тренироваться — приходи в шесть на задний двор, — говорит он, закидывая руки за голову и широко зевая. — Только не опаздывай, ждать не буду.       К щекам приливает кровь. Это имела в виду Ханджи, когда говорила: спроси у того, кто знает? Леви хочет тренировать её? Вот так, просто? А что здесь такого? Ничего, но внутри всё трепещет.       Она почти не спит ночью — боится проспать. Но, когда открывает глаза, кровать Леви уже пуста, хотя на часах половина шестого. Быстро умывшись, Микаса путается в шнурках на ботинках, пальцы дрожат и почти не слушаются. Предвкушение щекочет, сердце бьётся с перебоями, когда она огибает основное здание и разочарованно выдыхает, замечая Имир, Кристу, Сашу, Жана и седого парня — Конни. Заметив её, Леви сухо кивает и смотрит на остальных.       — Начнём с привычной пробежки. Вы тут все заржавели, пока на жопе ровно сидели.       — Опять пробежка, — стонет Саша.       Опять? Сколько времени они так занимаются? Почему ей никто не сказал? Стыд обжигает — за мысли, в которых Леви было слишком много. За то, что напридумывала себе то, чего нет. Хотя что именно напридумывала? Это просто общая комната сближает. Ночевала бы с Жаном, может, тоже стала бы его замечать. Просто невольно начинает считать его членом семьи, как Эрена и Армина. Конечно: первый человек, с которым столько времени спит под одной крышей. Вроде неплохо уже здесь освоилась, самое время поговорить с Эрвином и попросить отдельную комнату.       Мысли наползают друг на друга, пока она бежит, наворачивая круг за кругом на заднем дворе. Под ногами хлюпает грязь, ноги гудят, поначалу приятно, потом не очень, потом начинает печь мышцы.       — Хватит, — останавливает Леви, с нескрываемым отвращением глядя на них, запыхавшихся. — Сегодня лучше, но всё равно отвратительно.       — Будь я поменьше ростом, тоже бегал бы быстро, — язвит Жан.       — Ты это легкоатлетам скажи, — едко отвечает Леви. — Хочешь отдохнуть — вперёд, я никого не держу.       Это утро походит на непрекращающийся ад, где после бега приходится отжиматься, приседать, качать пресс. Зала здесь нет, но есть помещение за амбаром, холодное, продуваемое ветром. Микаса мрачно думает, что после все свалятся с воспалением лёгких. А на следующее утро с трудом и стонами поднимается, чтобы спуститься на задний двор.       Что бы там ни сидело в голове до, после тренировок испаряется вместе с любой симпатией к Леви. Он безжалостен и глух к мольбам, гоняет всех так, будто они уже оказались за стенами и должны прямо сейчас спасаться от титанов. Дневную работу никто не отменял, а вечерами Микаса упорно тренируется с Имир, со временем замечая, как становится проще. Ночами падает без сил и почти моментально отключается.                     Месяц проходит без происшествий, суета постепенно сменяется привычной расслабленностью, угроза скорого переезда уже не висит над головой. Погода меняется, на смену дождям приходит удушливая жара, железные стены амбара прогреваются так, что воздух внутри невозможно вдыхать. Подкатив джинсы до колен, сбросив майку, Леви ковыряется в грузовике, Мик стоит рядом.       — Думаешь, время ещё есть? — спрашивает Мик, нависая над правым плечом.       — До отъезда? — уточняет Леви. — Понятия не имею.       — Ты сам как, хочешь уехать?       — А ты?       — Да. Знаю, звучит странно, просто… Здесь стало слишком пусто.       — А там хер пойми что.       Выпрямившись, Леви вытирает руки о засаленную тряпку, смотрит на Мика.       — У тебя здесь, — тычет пальцем в грудь, — пусто. И здесь порой, — показывает на голову. — Но это уже навсегда, смирись.       — Как ты смирился со своим ростом? — хмыкает Мик.       — Очень остроумно. — Леви вырывает из его рук бутылку с водой и захлопывает капот.       Они выходят наружу, одновременно вздыхают с облегчением, присаживаются в тени на железные бочки. Леви достаёт пачку, вытряхивает сигарету, прикуривая, прячет в ладони. Воздух дрожит, здания расплываются в мареве.       — Сколько ты служил? — спрашивает Мик, вытягивая ноги.       — Шесть лет.       — Значит, в эвакуации участвовал?       — Нет. — Леви глубоко затягивается, смотрит на тлеющую сигарету.       — Армия помогала при эвакуации, это я точно знаю. Где тогда ты был?       — Тебе поговорить не о чем?       — Ладно, проехали. Просто интересно. Четыре года знакомы, а я о тебе почти ничего не знаю.       — Знаешь то, что надо знать. Я о тебе тоже мало чего знаю, живу же как-то.       Во дворе тихо. Все попрятались, только на стене порой мелькают дежурные. К тишине поначалу привыкнуть было сложнее всего, казалось, уши заложило: ни звука проезжающих машин, ни музыки, доносящейся из открытых окон. Небо чистое, ни одного росчерка самолёта, только птицы. Леви полюбил тишину, она гораздо лучше криков, до сих пор звучащих в голове по ночам. На войне было проще, там ясно, кто враг, а кто свой. Есть приказ — выполняй, это вдолбили в подкорку, до автоматизма довели. Может, поэтому, из-за автоматизма ёбаного, он по инерции выполнял приказы, когда в городах началась паника. А может, потому что к тому времени сдохнуть внутри успел, завоняться, разложиться и превратиться в высохшую мумию.       

***

             Когда сказали: отстреливай всех, кто пытается за ограждение, выстроенное военными, прорваться, стрелял без раздумий. Все они там были заражёнными. Точнее, так ему сказали. Тогда тоже было жарко. Крыша, на которой он лежал, раскалилась и обжигала сквозь форму. И марево дрожало также. Только было громко. Над головой носились вертолёты, истошно кричал в громкоговоритель командир, призывая людей остановиться. Чёрный дым поднимался столбами в небо — Шиганшина, из которой бежали люди, погибала на глазах.       Леви стрелял, целясь в самых дерзких. За годы научился отличать зачинщиков от тех, кто просто пойдёт следом. Перезаряжал, стрелял снова. С утра до ночи, с ночи до утра. Когда сменяли — шёл спать и не мучился совестью. Возвращался на позицию, и всё повторялось сначала. Люди постепенно стали успокаиваться, разбили лагерь прямо перед сетчатой стеной, военные выносили воду и еду, появилась иллюзия того, что скоро всё наладится. Пока из штаба не пришёл приказ, и в небо не взлетели истребители.       К тому времени уже стало известно, как быстро распространяется болезнь. Также стало известно, что все, по кому он стрелял, были обычными людьми. Здоровыми. Армию спешно эвакуировали, а всех, кто остался за стеной, поглотил огонь.       Принципы у Леви ещё оставались, он даже не подозревал, как глубоко они засели. Только идти было некуда, да и далеко уйдёшь один? Друзья погибли, семья… Армия стала его семьёй, не бросишь никак. Случай решил за него: в следующем городе живых не осталось, зато мёртвых — слишком много даже для хорошо подготовленного и вооруженного отряда. Тогда Леви потерял семью во второй раз. Если бы не Эрвин, наверное, пустил бы пулю в лоб.       

***

             — Пойдём помоемся, что ли, — говорит Мик, когда Леви тушит бычок. Перекинув майки через плечи, они идут к душевой, Мик заходит первым, но тут же выскакивает под возмущённый женский визг. Снимает с лица намыленную мочалку и отплёвывается.       — Как будто ты не знал, что там занято, — хмыкает Леви.       — Знал, — широко улыбается Мик. — Но оно того стоило.       Это третья семья Леви, и больше всего он боится её потерять.