7. Если ты завтра умрёшь
28 января 2023 г., 19:03
Переехать в другую комнату можно в любой момент. Микаса выращивает в себе эту мысль, изредка поливая уверенностью, что это необходимо. Не давая засохнуть, но и не позволяя вырасти. Всё равно скоро уезжать, смысл таскаться с вещами туда-сюда? То, что этих вещей едва наберётся на полупустой рюкзак, не важно. Признавать, что это просто приятно — не быть одной — Микаса упрямо не желает. Хотя одиночек тут хватает, но все они как единый механизм, слаженный и отточенный до автоматизма. У них есть общая история, в которую Микаса пока вписывается лишь пометками на полях. Наверное, это и к лучшему — она упрямо отказывается привыкать, сама избегает лишнего общения. Вечерами чаще молчит, больше слушает, чем говорит, уходит в себя, радуясь, что никто не пытается пойти следом и вытащить наружу. Здесь уважают чужое одиночество. Только Микаса не одинока. Достаточно слышать чужое дыхание ночью, чтобы чувствовать это.
В их комнате даже пахнет по-особому. Как пахнет везде, где ты живёшь достаточно долго. Чем-то важным, свойственным людям, живущим здесь. Подсознание реагирует на этот запах, моментально успокаивая, расслабляя и даря ощущение безопасности. Микаса знает — всё это обманчиво, временно. И привыкать нельзя, совсем никак нельзя. Но к Леви сложно не привыкнуть. Каждое его действие перед сном: ритуал, а ритуалы откладываются на подкорке и успокаивают нервы.
То, как он ведёт плечами и трёт шею, подходя к столу. Как заваривает чай, методично отмеряя три чайных ложки. Как, пока тот заваривается, тянет шнурки на ботинках. Когда его губы касаются щербатого фарфорового края, сердце пропускает удар, и это тоже ритуал, но о нём Микаса не признается даже себе.
Сегодня впервые её очередь дежурить на стене. До этого не рвалась туда, но сейчас чувствует гордость — значит, доверяют. Хочется быть полезной, но постоянного дела у Микасы по-прежнему нет. Её отправляют то на огород, то в хлев, то на кухню, то в прачечную, а хочется на арсенал попасть. Злит, что ей доверяют работу, которая априори считается женской. Хотя шовинизм тут и под лупой не разглядишь — мужчины работают наравне с женщинами — Микаса чувствует, что способна на большее. И сегодняшнее дежурство — проверка, которую хочется пройти с честью.
Ожидание как всегда превосходит реальность: дежурство та ещё скука. Каждый час Микаса обходит отведённую ей часть стены и смотрит на унылый пейзаж заброшенной промзоны за воротами. Солнце наконец садится, но до прохлады далеко. Майка прилипла к телу, волосы слиплись, ноги в ботинках испеклись.
— Эй, мрачная девочка, заскучала?
Микаса едва заметно морщится: Мик не то чтобы не нравится, просто он порой бывает слишком шумным. Оптимисты настораживают: странные люди, способные найти хорошее в самой глухой заднице, пугают и заставляют задуматься об умственных способностях. Мик не глуп, но чересчур открыт. Он словно везде и сразу: хохочет с Сашей и Имир, отпускает сальные шуточки при виде Петры, подмигивает Ханджи. К Микасе только подход никак найти не может, прощупывает её броню тонким лезвием плоских острот.
— Жарко, — нехотя отвечает Микаса, глядя на горизонт. Там, вдалеке, темнеет, растворяясь в сумерках, полоса города, и острые пики небоскрёбов постепенно тают в сером небе. При мысли, что сейчас в этих каменных джунглях выбираются наружу тысячи титанов, пробегает холодный озноб.
— Если бы ты была тучей, пролилась бы дождём, — подмигивает Мик, подходя ближе и облокачиваясь о парапет. — Мрачная чёрная тучка Микаса.
— Это обязательно? — она смотрит угрюмо. — Давать людям прозвища, как собакам?
— Вот как ты это видишь? — Мик поворачивается к ней, склоняет голову набок. — Может, стоит попроще смотреть на жизнь, а?
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзней некуда. — Он смотрит на город, криво улыбается. — Она у нас и так короткая. Так почему бы не жить на всю катушку? Когда ещё представится такой шанс? Можно откладывать свои желания на завтра, на месяц, на год… А если подумать, что у тебя нет этого времени, что тогда, м, Тучка? Если бы точно знала, что завтра умрёшь, что бы сделала?
— Банальный вопрос. — Микаса пожимает плечами. — То же, что делаю сейчас.
— А если бы мир был прежним?
Прежним? Сказала бы родителям, как сильно их любит. Прыгнула бы с парашютом. Сходила бы с Армином и Эреном в тот клуб, куда Эрен постоянно тащил. А ещё… Микаса теряется: других желаний нет.
— Ты не умеешь жить, — констатирует Мик, печально улыбаясь. Добавляет тихо: — Я тоже когда-то не умел.
— И как научился? — невольно интересуется Микаса.
— Не знаю. Само получилось.
***
— Наконец-то, — простонал Мик, разминая затёкшую шею. Сутки на дежурстве, когда ничего не происходит, всегда казались бесконечными. Пожар сложно назвать развлечением, но Мик пошёл в пожарные, чтобы спасать людей, а не пялиться на очередной матч Джинай-Яркет, когда болеешь за Митрас. Сутки перед отпуском каждый раз удлинялись втрое. — Придёте к нам на выходные? — Пайк вышел из раздевалки: уже успел переодеться. — Марта приготовит лазанью. — Спрошу Таби. — Мик вздохнул. — Рори приболела. Если до выходных поправится, напишу. — Марк тоже разболелся. Сейчас вирус какой-то ходит. От пожарной части до дома ехать пятнадцать минут, но сегодня дороги были загружены слишком плотно для утра среды. По пути ещё пришлось заскочить в аптеку — Таби просила забрать заказ, и заглянуть в пиццерию — это уже самому Мику захотелось побаловать своих девочек. — Ты через Трост добирался? — недовольно спросила Таби. Вырвала пакет с лекарствами и скрылась в детской. — И тебе доброе утро, — вздохнул Мик, занося пиццу на кухню. — Папа приехал! Из коридора выбежала Клэр, и Мик подхватил её на руки, подбросив под потолок. — Хоть кто-то в этом доме рад, что я вернулся, — проворчал шутливо. — Как дела, Веснушка? — Мама весь день сидит с Рори, ей плохо. — Рори болеет, милая. Но ты же себя хорошо чувствуешь, да? — он ущипнул за бок, и Клэр заливисто рассмеялась. Порой друзья подкалывали: женское королевство, как с ними управиться? Но Мику было комфортно. Раз королевство, значит, я король, чем плохо? — неизменно отвечал он. Жаль, что времени для них получалось выделять слишком мало: работа тяжелая, отдых редкий, отпуск — роскошь. Едва удалось выбить пять дней в счёт переработки, и то не факт, что не выдернут тушить лесной пожар — летом вокруг Троста полыхает постоянно. — Уснула. Таби тихо прикрыла дверь в детскую, тяжело вздохнула и укоризненно посмотрела на Мика и Клэр, увлечённо расправляющихся с пиццей под мультики. — Пицца с утра, — покачала она головой. — Зачем тогда жить, если нельзя нарушать правила? — подмигнул Мик. К вечеру Рори стало хуже, поднялась температура. А следом слегла Клэр. Из-за расползающейся эпидемии врачи сбились с ног, домашний педиатр обещал заглянуть через два дня, дав рекомендации по телефону. Но прошло два дня, три, никто до сих пор не пришёл. — Вот и съездили к озеру, — вздохнула Таби, прижавшись щекой к плечу Мика. Телевизор работал без звука, показывая жуткие кадры из эпидемиологических центров. — В другой раз поедем. — Мик коротко поцеловал макушку. — Как девочки поправятся, пожарим барбекю во дворе. — Звучит неплохо. — Таби заворочалась, устраиваясь удобнее. Почти весь день не спала, плясала над заболевшими детьми. Мик поправил сползшее одеяло, нахмурился: кто-то перепутал федеральный канал с кабельным. Откуда зомби в новостях? Раздражённо цыкнув, выключил телевизор. Он проснулся в пустой постели, половина Таби успела остыть. Наверняка пошла к детям. Час пролетел незаметно — Мик залез в телефон. С каждой новостью волосы на загривке приподнимались: эпидемия принимала гигантский масштаб. Наверняка скоро мобилизуют всех, включая пожарных. Надо бы вывезти семью к озеру, там крепкий дом, людей вокруг нет, безопасно… Мик нахмурился — Таби до сих пор не заглянула даже, чтобы проверить, проснулся или нет. Что, если с девочками совсем плохо? Тишина в коридоре поначалу успокоила. Мик даже усмехнулся собственным страхам — насмотрелся, наслушался. Из-за двери в детскую не доносилось ни звука. Она отворилась бесшумно, и Мик выдохнул — невольно задержал дыхание. Таби сидела на полу, обнимая девочек, спавших на её руках. Крадучись, Мик подошёл к окну, распахнул шторы и собрался крикнуть: "Просыпайтесь, сони!" Но слова застряли в глотке. Горло Таби было разодрано: белые позвонки, раздробленная гортань, грудь, залитая кровью. На лицо Клэр упал свет, она резко подняла глаза и зашипела, раскрывая ставший неестественно большим окровавленный рот. Ещё вчера в нём не хватало пары молочных зубов, сегодня он был полон других — острых, длинных. Мик отшатнулся, споткнувшись о брошенную на пол игрушку. Прижался к стене, когда Рори, его трёхлетняя принцесса, с чавканьем оторвалась от шеи Таби и оскалилась. — Клэр, — позвал тихо. — Рори. Не переставая шипеть, Клэр сползла с маминых колен и быстро, на четвереньках попятилась в тень, забилась в дальний угол. — Девочки, — прошептал Мик, сглотнув. Приснится же такое. Во сне не умирают. Надо выбраться в коридор и проснуться. Проснуться, обнять Таби и… нет, рассказывать ей о таком не стоит, слишком впечатлительная. Шаг за шагом, не сводя глаз с дочерей, Мик по стенке выбрался из детской, избегая смотреть на Таби. Прикрыл дверь, и ноги вмиг ослабли. Он сполз вниз, зажмурился и приказал себе проснуться. Прямо сейчас. Проснуться и засунуть голову под ледяную воду… Зазвонивший телефон бензопилой проехался по нервам. Мик открыл глаза, втайне надеясь, что лежит в постели. Нет. Коридор, за спиной — детская, из которой доносится жуткая возня. От слабости, разлившейся по телу, сразу встать не получилось. Ноги постоянно подкашивались, пока он шёл, руки дрожали, пальцы не сразу попали на зелёный кружок вызова. — Мик! Тут пиздец творится! Быстро приезжай в часть, общий сбор! Твою мать!.. Голос Пайка оборвался, в трубке что-то защёлкало, визгливо закричало, оборвалось и влажно зачавкало. Пульт нашёлся под подушкой в гостиной. Картинка в телевизоре не изменилась: повтор вчерашних новостей, слово в слово. А Мика вдруг охватило спокойствие. Ставшее нормой безумие повернуло рубильник, выключив эмоции. Он подошёл к окну, уже зная, что там увидит. Телефон звонил ещё несколько раз, солнце медленно шло по небу, тени удлинились. Мик прошёл на кухню, выбрал подходящий нож и, ни на секунду не поколебавшись, пошёл в детскую. Какая это была по счёту ночь — он не знал. Мир вокруг перестал существовать, Мик — тоже. Виски, вино, пиво… Алкоголь в доме закончился. Фонари на улице горели по-прежнему, и, если бы не крики, звучащие всё реже, можно было обмануться, что ничего не изменилось. Прислонившись к кровати, Мик вытянул ноги, взял пистолет и взвёл курок. Поднёс дуло к раскрытому рту. По дому уже плыл сладковатый гнилостный запах, скоро он станет гуще. Прикрыв глаза, Мик положил палец на спусковой крючок, подумал, что это тот момент, когда надо бы вспомнить хоть одну молитву, но на ум не пришло ни строчки. Может, оно и к лучшему. Короткое усилие, и всё будет кончено… — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня… Тонкий, дрожащий девичий голос зазвучал прямо под окном. Зубы щёлкнули по дулу, Мик застыл, прислушиваясь. Голос продолжал звучать, то прерываясь, то становясь крепче. Не выпуская пистолет, на коленях Мик подполз к окну, выглянул: внизу, прижавшись к дому, сидела растрёпанная девушка. В темноте, за кругами света от уличных фонарей, мелькали тени. — Эй, — шепнул Мик, поднимая стекло. — Эй, иди сюда. Девушка испуганно подняла огромные оленьи глаза, дёрнулась на шум в кустах и с неожиданной прытью забралась в дом. — Спасибо. Саша. — Что? — не понял Мик. — Меня зовут Саша. Спасибо, что спасли. — Мик, — заторможено сказал он. Неожиданно развеселившись, спросил: — Не боишься забираться в дом к незнакомым мужчинам? — Вы хотя бы живой.***
Ночной обход тянется бесконечно. Микаса зевает в кулак, ёжится на ветру, залезающем под майку. Тихо. В двух десятках шагов тлеет огонёк — кто-то из патрульных курит. Невольно вспоминается Леви, и его привычка прятать сигарету в кулак. Мысли перетекают к нему плавно и уже привычно, пока взгляд равнодушно скользит по равнине за постройками. Сердце останавливается. Падает вниз и начинает бешено колотиться, когда вдалеке мелькает огонь. — Мик! — тихо зовёт Микаса, не сводя глаз с дороги. — Мик, там кто-то есть! — Где? Свет то пропадает, то появляется. Напряжённо вглядываясь в темноту, Микаса кусает губу, безмолвно подгоняя, пока не доходит — проедут мимо. Ни один фонарь на стене не горит, только мелкие вдоль, скрытые от посторонних глаз. — Нам надо им посветить, — заявляет она, направляясь к большому прожектору, закрепленному у ворот. — Стой! — Мик хватает за рукав. — Неизвестно, кто у них на хвосте. Ты можешь гарантировать, что следом не бежит стадо титанов? — А если и так, то что? Бросим их там? — Она вырывает руку, смотрит злобно. — Там люди! Живые люди, а ты предлагаешь просто отпустить их? — Откуда ты знаешь, что там за люди? Готова впускать всех подряд? — А ты — нет? Они мерят друг друга упрямыми взглядами. Огни приближаются, уже можно различить звук мотора, а за ним… Знакомое шипение и щёлканье, словно стая саранчи, пока не видная, но неминуемая. Приняв решение, Микаса срывается с места и бежит к прожектору. Свет вспарывает небо, спускается вниз, выхватывая заляпанный грязью внедорожник. — Что ты творишь! — рычит Мик, пытаясь отцепить её руки, но Микаса крепко вцепилась в металлические края, поворачивает луч так, чтобы было видно поворот. И резко гасит свет, выхватив серую массу, бегущую за машиной. Всё внутри обрывается, кто-то бежит к ним по стене, что-то кричит, но она не слышит. — … идиотка! — голос Мика пробивается сквозь вату, которой заложило уши. — Леви надо было тебя в Митрасе бросить! — Что случилось? — к ним подбегает запыхавшийся Жан. Замечает стремительно приближающийся внедорожник, машет рукой, перегнувшись через стену: — Открывай! Скрипят ворота, ревёт мотор, шелест и щёлканье шумят прибоем, неминуемым, неотвратимым. Шины визжат, машина замирает посреди двора, оглушительно стучит сердце. Микаса стряхивает оцепенение, делает шаг к лестнице, но Мик с силой тянет обратно, толкает к стене и, схватив за загривок, заставляет посмотреть вниз. — Видишь, — шипит на ухо. — Видишь, что натворила? Пространство между стеной и ближайшими постройками стремительно заполняется. Воздух звенит от непрерывного щёлканья зубов, вверх поднимается удушливый запах гнили, от которого скручивает желудок. — Они… они уйдут к утру, — произносит она, с трудом шевеля онемевшими губами. — Уйдут, — соглашается Мик. — Как думаешь, далеко? Микаса судорожно сглатывает. Теперь наружу не выбраться. Волна титанов огибает стены, растекаясь в стороны. Дребезжат ворота, раскачиваясь на петлях. — Какого хрена? — доносится голос Эрвина — он только что вышел во двор. Микаса вскидывает подбородок, расправляет плечи и спускается, не оборачиваясь. От капота идёт пар, мотор заглох, но никто до сих пор не вышел. — Это я показала им путь. Она смотрит на Эрвина, не пытаясь отвести взгляд. Вины не чувствует. Ни капли. Поступила бы так же снова. Если не спасать других, смысл жить? И если это её последний день, то вот оно — последнее желание. Посвятить себя будущему человечества. Всё это она выпаливает Эрвину, и на короткий миг становится тихо. Пока Мик не фыркает отчётливо, выходя из-за спины. — Прости, Тучка, но кажется, я переборщил. Вбил в неокрепший детский ум тупые вопросы, на которые ни у кого никогда не будет ответа. Это я включил свет. Эй, ребята, — он стучит по крыше, — выбирайтесь, здесь вас никто не укусит. Эрвин бросает в сторону Микасы суровый взгляд, обещающий долгий разговор после. Дверь открывается, и всё отступает на время. Вышедший мужчина высоко поднимает руки, и Микаса только сейчас замечает за спиной Эрвина Ханджи с автоматом в руках. Даже не успевает удивиться, когда за ней выходит Леви и демонстративно взводит курок пистолета. — Я Райнер, — глухо, но твёрдо говорит незнакомец. — Со мной мой брат, Бертольд, и его девушка, Энни. Мы ехали из Марли. Марли. Микаса вздрагивает, но заставляет себя оставаться на месте. Разве не туда ушли Эрен и Армин? — Почему вы уехали оттуда? Говорят, там спокойно. — Было. — Девушка выходит из машины и становится рядом с Райнером. Невысокая, Райнеру по плечо, светлые волосы собраны в пучок на затылке. У неё орлиный нос и высокомерно вздёрнутый подбородок, а голос резкий и холодный. — Но это место больше нам не подходит. — Наш лидер… Скажем так: некоторых людей власть меняет слишком сильно, — говорит Райнер. Тем временем появляется третий — Бертольд. Заслоняет Энни плечом, смотрит на Эрвина. — Мы больше не могли там оставаться. — Думаете, здесь лучше? — спрашивает Эрвин, делая знак Леви и Ханджи опустить оружие. — Мы ехали не к вам, — отвечает Энни. — Мы просто хотели убраться подальше от Марли. Завтра поедем дальше. — Удачи, — хмыкает Мик. — Благодаря вам отсюда теперь нескоро выберешься. — Мертвяки не выходят на свет, — говорит Бертольд. — А у нас тут и днём света немного. Строений много, везде сплошная тень. — Мик смотрит на Микасу, она раздражённо отворачивается. — Оставайтесь, — тяжело роняет Эрвин. — Мик, проводи их на третий склад и дай матрасы. Завтра решим, что делать. — Отличная выдалась ночка. Ты умеешь развлечь, Тучка, — беззлобно ворчит Мик. Все постепенно расходятся, небо светлеет, дежурство подходит к концу. Микаса тяжело вздыхает, прислушиваясь к гулу за стеной. — Почему-то я даже не удивлён. Вздрогнув, она оборачивается — Леви стоит в двух шагах, смотрит изучающе, наполовину засунув руки в узкие карманы джинсов. — Не удивлён чему? — Ещё вчера сказал Эрвину, что тебя нельзя ставить на стену. Не готова. — Я спасла людей. Ты тоже спас меня. — И уже начинаю жалеть. — Вот как? — обида щекочет в носу. — Значит, если бы ты вернулся в прошлое, оставил бы меня там? Он не отвечает. Долго, слишком долго смотрит и, развернувшись, уходит. Сначала Мик сказал, что она поступила глупо, теперь Леви, потом будет Эрвин… Микаса чувствует себя одинокой, сильнее даже, чем чувствовала, когда попала сюда. Сдав дежурство, она долго стоит под еле тёплым душем, глотая ненужные эмоции, слишком сильно похожие на жалость к себе. Возвращается в комнату, надеясь, что Леви уже спит. Тихо устраивается под одеялом, замирая от ужаса, постепенно начиная осознавать, что натворила. Пальцы леденеют, внутренности покрываются инеем, от страха начинает тошнить. — Я бы всё равно тебя спас, — тихо говорит Леви. Микаса вскидывает глаза на кровать — он лежит к ней спиной, укрытый по пояс. — Я бы всё равно тебя спас, Микаса. Ты правильно поступила. От облегчения дрожат губы. Леви на её стороне, а значит, она сможет выстоять даже если весь мир будет против.
