Время после нас

                    Эрвин собирает всех во дворе до завтрака. Многие до сих пор не в курсе случившегося ночью и смотрят на незнакомцев с подозрением. Микаса стоит рядом с Сашей и Конни, прислушивается к тихим перешептываниям и вдруг понимает: она больше не чужая. Пока не одна из, но уже знакомая настолько, чтобы стоять среди остальных, а не там, в центре. Интересно, если бы её привёз не Леви, тоже прошла бы такой допрос? К слову о допросах: Эрвин так ничего и не сказал. Микаса видела, как от него выходил Леви, может, он как-то повлиял? И что теперь, надо его поблагодарить? Но ведь она не просила! За свои проступки надо отвечать, Микасу так учили. Раздражаясь, она ищет Леви глазами, но не находит.       — Это Райнер, Бертольд и Энни. Они прибыли из Марли, — громко говорит Эрвин, перекрывая гул голосов. — Они останутся с нами на время, пока не решат: присоединиться или двигаться дальше.       — Если не решили, пусть уезжают сейчас, что тянуть! — кричит кто-то из толпы. Микаса вытягивает голову, пытаясь разглядеть. Оруо. Один из тех, кто постоянно крутятся вокруг миловидной блондинки Петры. Имир саркастично заметила на днях, что парень помешан на Леви: подражает ему во всём. Тогда Микаса рассмеялась, а теперь замечает до смешного похожую одежду, даже причёска такая же, только у Леви просто отросли волосы, и он ерошит их руками, а Оруо явно не десять минут провёл за укладкой.       — Спасибо за вопрос, Оруо, — улыбается Эрвин, осаживая ледяным взглядом. — Теперь перейдём к главному: ночью титаны подошли к воротам.       Саша тонко ахает, все начинают говорить одновременно, перекрикивая друг друга, а Микаса думает, что надо всё же сказать Леви спасибо — Эрвин, продолжив, ни словом не упоминает её роль в случившемся.       — Все вылазки за ворота только по согласовании со мной. Не хочу слышать, что днём безопасно. Никакой самодеятельности. Я понятно выразился?       Эрвин обращается ко всем, но задерживается на новеньких и на Микасе. Будто она собиралась.       — Пока мы не знаем точно, сколько их, поэтому ночное дежурство я распределю после обеда. Мы попытаемся увести их отсюда. Желающих участвовать жду у себя. Беспокоиться не о чем, стены крепкие, ворота выдержат.       — Что-то не нравится мне спокойствие Эрвина, — вполголоса цедит Имир. Микаса мысленно соглашается с ней. Но надо учиться доверять лидерам, уроки Леви не прошли зря.       Своё наказание она получает сразу после завтрака: дневное дежурство на следующие пять дней. Ни о каком участии в готовящейся операции речи не идёт, не стоит и надеяться.       Вскоре ворота распахиваются, выпуская пеших Леви и Мика, Оруо и, внезапно, Петру. Разделившись на пары, они расходятся в стороны. С тяжело колотящимся сердцем Микаса смотрит, как Леви забрасывает руки за спину, достаёт катаны и что-то говорит Мику. Тот кивает, перекидывая в руке широкий тесак. Вдвоём они скрываются за углом. Микаса гипнотизирует взглядом здание, выдыхает, когда они вновь появляются, отряхивая потемневшие клинки. Совещаются, глядя на следующее, кивают и идут дальше. Возвращаются обратно к полудню, бурые от крови, но явно довольные собой. Микаса глубоко вздыхает, понимая, что всё это время дышала через раз. Лёгкость, с которой они зачистили пару домов, даёт чувство мнимой безопасности.       В чьих-то глазах это может выглядеть адом — жариться под солнцем от рассвета до заката. К вечеру Микаса понимает, что днём здесь ещё хуже, чем ночью. За стенами пусто и тихо. Но воображение с лёгкостью рисует десятки титанов, притаившихся в темноте разрушающихся зданий. Зато с другой стороны жизнь кипит, и ветер доносит смех и громкие голоса. Отвлечься от нависшей угрозы пытаются всеми возможными способами. Смысл скрываться и вводить режим молчания, если враг уже у ворот?       Конни, Жан, Саша и Имир решили сыграть в волейбол. Натянули сетку между двух фонарных столбов, притащили мяч. Криста судит, спрятавшись под козырьком, парни снимают майки и швыряют в неё. Микаса невольно увлекается матчем, изредка поглядывая за стену. Сама не замечает, как начинает болеть за девчонок, представляя себя в их команде. В школе неплохо играла. Мышцы невольно сокращаются, когда она повторяет в голове каждое движение. Микаса не замечает, как начинает переминаться с ноги на ногу, заражаясь азартом.        — Сейчас бы вниз, да? — к ней подходит Моблит, протягивает бутылку с водой. Микаса кивает, поворачивая крышку. С Миком и то веселее было, Моблит не разговорчив, хотя его молчание не мрачное и напряженное, как у Леви. Скорее, задумчивое, с полным погружением в себя.       Моблит из тех парней, которых обычно характеризуют: парень по соседству. Приятная внешность, умные глаза, спокойный голос… Из тех, кто, едва свернув за угол, начисто сотрется из памяти. Сравнение с Леви приходит невольно, но раз подумав, Микаса не может остановиться. Леви — чистый экспрессионизм. Ярко, дерзко, ничего не понятно, но выжигается на изнанке века. Не захочешь — запомнишь. И вспомнишь некстати, в самый ненужный момент. Моблит — классика. Пастельные тона, академическая школа, один в череде тысячи таких же. Несомненные достоинства против сложного рисунка с двойным дном.       Микаса думает: Моблит тоже сравнивает? Догадывается: сравнивает, ещё как.       Победные крики Жана и Конни отвлекают: матч закончился. Конни запрыгивает на Жана со спины, но тут же фыркает, отскакивая — тот трясёт головой, рассыпая веер брызг с волос. Жарко, все вспотели. Дверь лаборатории распахивается, выпуская Эрвина и спешащую за ним Ханджи. Она что-то доказывает, эмоционально жестикулируя, но слышно лишь интонацию, слов не разобрать.        — Опять отказал, — невольно вырывается у Моблита. Он неотрывно следит за Ханджи, тогда как Микаса моментально отвернулась к дороге. Не хватало ещё, чтобы Эрвин застукал за бездельем. Хотя там скучно, так скучно, что зевота разрывает рот на части. Где там сейчас Леви, чем занят? В последний раз видела, как он шёл в душ, а когда вышел — пропустила.       — Отказал в чём? — спрашивает Микаса, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Им тут ещё часов пять торчать, в общей неловкости. Днём на стенах спокойней, обходить не надо, и так всё видно. Каждая пара дозорных сидит в отведённых точках, под железными крышами. Лучше бы сразу в печку сунули, честное слово.        — Ханджи просит титанов для опытов. — Моблит говорит об этом так буднично, что мурашки бегут по телу. Микаса до сих пор не смогла избавиться от брезгливости и интуитивного ужаса перед теми, кто когда-то был людьми. Учёных ей не понять.        — Она ставит над ними опыты? — голос невольно поднимается вверх.       — Это не развлечение, а серьёзная работа! — горячо говорит Моблит, сходу готовый защищать Ханджи. Будто кто-то собирается на неё нападать. Они с ней на разных орбитах, Микаса не станет сравнивать. Просто равнодушно пожимает плечами, косясь на опустевший двор. На смену первой четвёрке за ворота выходят Гюнтер, Эрвин и два новеньких.       — Мало кто понимает, как много делает Ханджи для всего человечества, — печально продолжает Моблит. Микаса настороженно смотрит на него: кажется, наступила на любимую мозоль. Выслушивать лекцию о биологии, химии, генетике или чем там они вообще занимаются, она не хочет. Конечно, время за разговорами летит быстрее, но от таких клонит в сон.       — Хорошо, что у неё есть ты, — замечает она осторожно, надеясь, что на этом он успокоится. Моблит бросает странный взгляд, будто сомневается: правду говорит, или шутит. Не разглядев ничего подозрительного, заметно расслабляется и улыбается робко. И снова кажется, что это соседский мальчишка: заглянул через забор предложить первую землянику.       — Она удивительная, — говорит шепотом. Облокачивается о стену, задумчиво смотрит вдаль. Удивительная.       

***

             Каранесский институт генной инженерии был мечтой любого выпускника кафедры генетики, и Моблит Бернер не стал исключением. Он оказался единственным с выпуска, кому предложили практику у самой Ханджи Зое, и это до сих пор казалось сном. Всего на пять лет его старше, в свои двадцать семь Ханджи уже получила профессорскую степень и поднялась на один уровень с виднейшими светилами Парадиза, и не только. Она часто мелькала на экране: международные конференции, новаторские исследования, смелые предложения… Моблит следил за её карьерой с тем же рвением, с каким его сверстники следили за актёрами или певцами. Буквально жил её жизнью, мечтая стать тем, кто будет достоин хоть раз пожать ей руку. И тут такой шанс…       После первой личной встречи он ещё сутки пребывал в ступоре, а ведь она просто влетела в лабораторию, шумно поприветствовала новичков и скрылась в облаке белых халатов своих личных помощников. Два года Моблит боялся дышать в её сторону. Хватался за любые поручения, скрупулёзно следовал каждому указанию и со временем заслужил доверие.       Работа Ханджи приводила в немой восторг: бесцеремонное вмешательство в саму природу, смелые эксперименты с ДНК и РНК, полная перестройка цепочек на молекулярном уровне… Они были на пороге открытия, способного перевернуть мир — Ханджи верила, что сможет отменить старение. Моблит верил вместе с ней. Литрами носил кофе, мог часами слушать её рассуждения, часто похожие на бред сумасшедшего, но оттого и прекрасные, ходил на носочках, когда она засыпала прямо перед микроскопом. Два года тесной работы, во время которой не влюбиться было невозможно. Это даже не любовь была: Моблит боготворил Ханджи, ежедневно вытирая пьедестал, на который её возвёл, от несуществующей пыли.       Первые новости об эпидемии пробились в закрытую лабораторию слишком поздно: мир уже полыхал. Семейные сотрудники ушли сразу: привести на охраняемую территорию близких. И больше не вернулись. Спустя месяц остались только Ханджи, Моблит и пара перепуганных девчонок-лаборанток, которые жили на другом конце Парадиза и не могли вернуться домой. Еда в столовой стухла — минусы здорового питания: никаких консервов. Пришлось выбираться, на свой страх и риск: Моблит выходил с девушками, Ханджи работала, как проклятая. Ещё через два месяца пришло понимание: никакая армия на помощь не придёт. Никто не придёт, потому что больше никого не осталось. Тогда Моблит впервые увидел, как Ханджи плачет. Они оставляли лабораторию со всеми наработками, только несколько флешек с расчётами и данными опытов — дело всей жизни перечеркнулось желто-чёрной лентой с надписью «реальность».       Оказавшись за стенами института, Ханджи изменилась. Моблит с трудом узнавал её, потускневшую. Это длилось недолго, до первой встречи с титанами, когда в жизни появилась новая цель: найти лекарство от вируса. Ночами, пока девушки спали, вздрагивая во сне, Ханджи писала в потрёпанном блокноте, слюнявя карандаш. Она делала так всякий раз, увлекаясь, отчего в губы надолго въедался грифель.       У них была цель: добраться до военных. Учёные — ценный ресурс, которым не принято разбрасываться, особенно в апокалипсис. Это Ханджи твердила снова и снова, ободряя расклеившихся лаборанток. Но в конце концов они сдались. Сперва заговорили о возвращении домой, а как-то утром просто исчезли.       Моблиту было всё равно. В мире, каждый день взрывающемся на сотни новых осколков, он был счастлив, потому что нужен. Как два спятивших гения, они проводили вскрытия убитых титанов в подвалах при свете слабого фонарика. Спорили, строили теории, доказывали и опровергали, чтобы начать заново. Ели что придётся, не задерживались на одном месте надолго, упорно двигались вперёд, и каждую минуту этого времени Моблит был счастлив.       Они не нашли военных, зато встретили Эрвина. И Леви.       Моблит не сразу оценил угрозу: Леви был слишком далёк от Ханджи и её интересов. Презрительно закатывал глаза, стоило ей начать говорить об исследованиях, фыркал, когда она восхищалась титанами. Он был резким, мрачным и грубым тогда, когда в грубости не было никакой необходимости. Обычный вояка с мозгами размером с горошину. На таких Моблит привык смотреть свысока, и Леви платил тем же.       Нет, Моблит не видел угрозы, даже когда Леви стал чаще появляться на складе, отведённом под лабораторию Ханджи. И когда привёз целую машину различных приборов, большая часть из которых оказалась барахлом. Даже когда предложил перекрасить стены в белый, потому что «так у вас, фриков в халатах, принято», он просто усмехнулся. А потом застал их целующимися. Вся спина Леви была испачкана в краске, на стене остался смазанный след, а Ханджи… В тот день её пьедестал должен был пошатнуться и рассыпаться в труху, как рассыпалось всё для Моблита. Но он устоял.       Смирение пришло не сразу. Сперва Моблит цеплялся за надежду, что это ненадолго. Что Ханджи просто нужно отвлечься, хотя лучше бы для этих целей она выбрала Эрвина. Раз за разом натыкаясь на запертую изнутри дверь, он упирался в неё лбом, пропуская через кровь каждый звук, доносящийся из лаборатории. Ханджи была выше этого, он никогда не думал о ней, как о сексуальном объекте. Богиню нельзя вожделеть, ей можно только поклоняться. Но Леви открыл ему глаза, рывком стащив Ханджи с небес на землю. И Моблит начал медленно сходить с ума, впервые ощутив всю силу влечения и слабость человеческой плоти. Он по-прежнему видел в ней непостижимый разум и заоблачный интеллект, но теперь смотрел на красивую женщину. Желанную женщину, принадлежащую другому.       До сих пор близкий, незаменимый, Моблит продолжал помогать ей, проглотив гордость, о наличии которой ещё недавно даже не подозревал. Но стоило появиться Леви, встать рядом, рассеянно растрепать её волосы или походя поцеловать в щёку, и Ханджи забывала об исследованиях. Забывала обо всём, вкладывая свою руку в его и позволяя увести.       Лаборатория теперь обрастала только необходимым. Пришлось признать, что Леви не настолько глуп и как минимум умеет слушать. Порой, когда Ханджи говорила, в его глазах Моблит ловил схожее чувство: обожание. Он должен был желать ей счастья, как желают все хорошие люди любимым. Однако Моблит всё меньше чувствовал себя хорошим. И, когда Леви не вернулся из вылазки, чёрная радость захлестнула с головой. После он со стыдом вспоминал те минуты, но тогда позволил себе насладиться каждой.       Тогда же он во второй раз увидел, как Ханджи плачет. Горько, тихо, обхватив себя руками. Всю ночь она простояла на стене, вглядываясь в темноту, а он был рядом незримой тенью. На следующий день она напилась, и он вновь был рядом. И тьма в нём — тоже. Именно она заставляла его губы искать её рот, его руки гладить, его тело — прижиматься к её телу, глуша слабые сопротивления, которые слишком быстро погасли под его напором. Моблит снова был счастлив, пусть и знал, что это счастье украл.       Леви не стал устраивать скандал, он просто молча ушёл, как не было. Оставил Ханджи, словно трофей завоевателю, но Моблит не чувствовал себя им. Не был сильнейшим перед слабым соперником. Он оказался жалким вором, прокравшимся в дом в отсутствие хозяина. И каждый день, проведённый рядом с Ханджи, приближал к неотвратимому финалу.       

***

             Да, она удивительная, другой такой нет и не будет. Не надо быть гением, чтобы понять — такие женщины редко задерживаются рядом с такими, как он. Моблит вздыхает в такт своим мыслям, косится на Микасу. Она два месяца живёт в одной комнате с Леви, почему до сих пор не ушла? Почему, раз не ушла, ведёт себя так, словно между ними ничего нет? И почему, мать вашу, между ними до сих пор ничего нет?! Моблит научился видеть угрозу, хотя толка от этого мало. Если Леви захочет вернуть Ханджи, ему даже усилий прилагать не придётся. И в этом их разница: Моблиту, чтобы остаться с ней, каждый день приходится бороться со страхом быть отвергнутым. Ночами, глядя на неё, спящую, он забывает обо всём, но с приходом утра с ужасом ждёт её первого слова, боясь, что оно будет: извини.                     Микаса зевает уже не скрываясь. От духоты её разморило, Моблит молчит, время тянется кленовым сиропом и пахнет им же. Она принюхивается: правда пахнет кленовым сиропом. Поскрипывает лестница, к ним поднимается Жан, держа тарелку с блинчиками.       — Там Имир и Саша проигрыш отрабатывают, — он подмигивает, протягивая их Микасе. — Решил, что вы должны разделить с нами победу.       — У тебя подача хромает, — замечает Микаса, усаживаясь на стену и свешивая ноги вниз, во двор. — Делаешь слишком большой замах. Надо бить коротко и чётко.       — Специалистов подвезли, — беззлобно скалится Жан, садясь рядом.       — Чемпионка Шиганшины среди старших классов, — парирует Микаса, макая блинчик в сироп и откусывая сразу половину.       — А я в школе плаванием занимался. — Жан ведёт широкими плечами, явно рисуясь. Микаса фыркает, закатывая глаза.       То ли приезд новых людей так повлиял, то ли она на самом деле уже привыкла: с сегодняшнего дня те, кто был чужими, стали на несколько шагов ближе. Не обязательно знать человека с детства, чтобы подпустить к себе — удивительное открытие, постепенно переворачивающее привычный мир. Микаса всегда считала, что дружба — что-то из разряда сакральных таинств, которые можно разделить только с теми, кто прошёл с тобой путь с самого начала. Но разве это не начало?       Солнце садится, блинчики остывают и постепенно исчезают с тарелки. Жан болтает без умолку, вспоминая забавные случаи из школы и колледжа. Когда уходит, Микаса с сожалением провожает его взглядом.       — Ты ему нравишься, — замечает Моблит.       — Правда? — Микаса недоверчиво смотрит на него. — Бред. Он со всеми такой.       — Может, мне только показалось.       Моблит соглашается слишком легко. Прикусив губу, Микаса растерянно смотрит на Жана, пересекающего двор. Нравится. Придумает же такое.       Она не хочет нравиться Жану. Никому не хочет. Но сменившись, смотрит на Кристу, подкладывающую на тарелку Имир лишние кусочки мяса, на Петру, кокетливо улыбающуюся Мику, и думает, что нравиться кому-то не так плохо. Эрен — не единственный, кто должен остаться в её памяти, если завтра умирать. У Микасы не было времени задумываться о будущем с кем-то. Растерянно она понимает, что вообще толком не думала об отношениях. Армин и Эрен — другое, и это она тоже понимает только сейчас. Их присутствия в жизни было достаточно, чтобы чувствовать себя полноценной. А если бы они были рядом? Стал бы Эрен заигрывать с Петрой, или Армин обратил бы внимание на Сашу?       Микаса думает об этом весь вечер и продолжает думать, укладываясь спать. Неприятное, но необходимое открытие — она не осталась бы уникальной для Эрена и Армина. Она уникальна сама по себе, без них, с ними — неважно. Возможно, их уже нет в живых. Можно бросить всё и отправиться на поиски, погибнуть по дороге или добраться до другой группы. А можно остаться здесь. Не потому что иначе никак, а потому что по-настоящему хочется. Задумавшись, Микаса застывает с одеялом в руках, так и не разложив до конца матрас. Простое разрешение самой себе жить прежде всего своими интересами вызывает чувство неконтролируемого полёта. В животе всё замирает, лопатки печёт, будто из них вот-вот вырастут крылья.       Когда она ложится, в общем зале ещё слышны голоса. Новенькие не спешат уходить, тихо переговариваются, не привыкли пока к местному режиму. Микаса невольно улыбается, снова чувствуя себя «местной». Своей.       — Не спишь? — Леви заходит и первым делом смотрит на неё. — Замёрзла?       По рассеянности Микаса не заметила, как укрылась одеялом, в последние дни лежащим в углу, вместо тонкой простыни. И, как по приказу, бросает в жар, щёки вспыхивают: разделась-то уже привычно, до трусов и топа. Леви её присутствие вообще не беспокоит, он не скрывает, что укрываться жарко, спит, едва прикрыв простынёй бёдра. И то делает это лишь щадя Микасину скромность.       «Жить для себя!» — думает Микаса, сбрасывая одеяло и облегчённо вздыхая. Леви чертит глазами длинную линию от подбородка до кончиков пальцев на ногах, и кожа под его взглядом вспыхивает, покрываясь мурашками. Храбрости хватает ненадолго: Микаса тянется за простынёй, стараясь, чтобы движения не были слишком поспешными. Ловит насмешку в его глазах, вспыхивает сильнее и раздражённо отворачивается к стене. Стискивает зубы, слыша отчётливое хмыканье.       Спать рано. Она чувствует себя ребёнком, что сам себя наказал, а теперь не знает, как вернуться к родителям и при этом сделать вид, что ничего не произошло.       Чай сухо шелестит, мягко льётся кипяток, по комнате расходится терпкость, оседая на губах. Злиться глупо, тем более не на что. Тяжело вздохнув, Микаса ложится на спину и смотрит на Леви. Разочарование колет остро — её борьба с самой собой осталась незамеченной. Он снова пишет. Заглянуть бы хоть раз, что именно. Изредка подносит чашку к губам, делает глоток: кадык плавно прокатывается по горлу сверху-вниз. Свет рассеивается на кончиках ресниц, удлиняя их.        — Леви, — тихо зовёт Микаса, повернувшись на бок. Дождавшись мычания в ответ, спрашивает: — А в какую спортивную секцию ты ходил в школе?       — Спортивная гимнастика, — отвечает он, не задумываясь. Хмурится, смотрит на неё с подозрением: — А что?       — Ничего. — Микаса представляет его на коне и думает, что с удовольствием посмотрела бы на это. Или лучше кольца? Перекладина? Опорный прыжок? — Какой твой любимый снаряд?       — Ты хочешь подать заявку на моё участие в Олимпийских играх? — спрашивает он недовольно, откладывая ручку.       — А ты бы прошёл?       — Брусья.       Леви снова отворачивается, но больше не пишет, молча допивая чай.       Больше они не разговаривают, но Микаса твёрдо обещает себе, что с этого дня будет узнавать понемногу о каждом, кто здесь живёт. Потому что больше здесь не чужая.