Время после нас

                    За последние дни кабинет Эрвина осточертел. Долбаный любитель совещаний по поводу и без! Леви косится на Мика: тот увлечённо сковыривает заусенец с большого пальца. На щеке тонкая полоса присохшей крови. Каждый раз, упираясь в неё взглядом, Леви чувствует собственную грязь. Мелкие порезы щиплет от пота, но Эрвин заставил зайти сразу, как вернулись. Петра сидит, устало облокотившись о колени, Оруо подпирает стену с видом полного равнодушия, хотя пальцы, лежащие поверх локтей, заметно подрагивают.       — Мы стреляем из пушки по воробьям, — говорит Мик, не отрываясь от своего занятия. — Ты и сам это понимаешь.       — Людям нужна видимость работы, да, Эрвин? — тихо произносит Петра, не поднимая головы.       — Нужна, — сухо соглашается он.       — Такими темпами через год мы ото всех избавимся. — Леви поднимает глаза к потолку. — Но сперва сдохнем от какой-нибудь чумы, когда трупы гнить начнут.       — Надо их увести. — Эрвин неторопливо барабанит по столу, не глядя ни на кого и на всех сразу.       — Надо, — вкрадчиво начинает Леви, опуская ногу, которой до этого привычно подпирал стол. — Выехать на закате, посигналить и позвать за собой. И они, конечно, пойдут. Ага. Сейчас, когда свежее мясо почуяли.       — Пойдут, — с нажимом отвечает Эрвин, отражая взвинченный взгляд своим — спокойным. — Потому что у них нет мозгов, есть только инстинкты, а они…       — Хуя с два у них нет мозгов! — взрывается Леви, с силой опуская ладони на стол. — Ты не слышал, что мы сказали? Они, блядь, в группы собираются! В группы, как, мать его, бойцы! Мы ни одной женщины не увидели, ни одного ребёнка! Как ты это объяснишь?       — Мы вообще их косить должны были, — подхватывает Мик, — а вместо этого оборонялись. Да, в темноте, да, на солнце титаны не выходят. Но это правда. Они больше не тупые зомби.       — Что говорит Ханджи? — Эрвин переводит взгляд на Леви. Тот отвечает, пожимая плечами:       — Последний месяц она больше к переезду готовилась, чем к исследованиям. А последних титанов для неё мы добыли полгода назад.       Леви пригнал их в фургоне, забив его до отказа. Правда, пришлось три дня в городе проторчать, а потом потерять всё, что здесь своим считал.       — Предлагаешь отловить ещё десяток для опытов? — интересуется Оруо.       — Нихуя я не предлагаю, — устало огрызается Леви.       — В любом случае, мы обязаны попробовать отвести стадо от стен. Только кто поедет?       — Новеньких отправь, — хмыкает Мик. — А что? Они их привели, пусть они и выводят.       — Жестоко выбрасывать людей обратно, едва приютив. — Петра укоризненно качает головой.       Все молчат. Желающих тащиться в ночь, ведя на хвосте стадо, и не знать, не идёт ли подобное навстречу, как ни странно, нет.       — Идите отдыхать, — отпускает наконец Эрвин. — Обсудим со всеми вечером.       Обсуждать тут нечего. Леви подставляет лицо под тёплую воду, закрывая глаза. Вот бы смыть все мысли в слив — без мозгов жить удобнее. По спине мажет сквозняком, кто-то вошёл. Не оборачиваясь, Леви выливает на ладонь гель, намыливает плечи, подмышки, грудь и сквозь шум воды слышит неразборчивый звук. Резко оборачивается, и брови взлетают вверх: в дверном проёме стоит Микаса. Прижимает к груди полотенце и мыльно-рыльные и смотрит так, словно голого мужика впервые увидела.       — Хочешь присоединиться — проходи, — отвечает Леви, отворачиваясь и возвращаясь к прерванному занятию. — Не хочешь — жди на улице, я скоро закончу.       Он успевает про неё забыть, не сомневаясь в выборе, когда рядом начинает шуметь вода. Однако. Приходится приложить усилие, чтобы не обернуться: просто так, из интереса. Не оценить прелести, а в глаза заглянуть. Что-то подсказывает — там сейчас штормовое небо, лучше не провоцировать лишний раз.       Не смотреть, не обращать внимание, заниматься тем, зачем, собственно говоря, сюда пришёл. Но вдруг накатывает неуместное смущение: как он перед ней задницу намывать будет? Выдохнув, Леви всё же оборачивается через плечо, хмыкает беззвучно — стоит спиной, сжалась в комок. Героиня, мать его. Кому что доказала? Ну, хоть не подсматривает, значит, и он не станет. Быстро домывается, выключает душ и, не удержавшись, снова проходится взглядом по её спине. Ростом с Ханджи, но в кости тоньше, бёдра уже, плечи тощие. Анализ занимает меньше двух ударов сердца. Леви выходит, в предбаннике оборачивается полотенцем, невольно прислушиваясь к плеску воды — тоже мыться начала. Выговор бы влепить за бездумную трату ресурсов…       Выйдя из душевых, пересекается взглядом с Жаном — тот стоит у амбара перед открытым капотом машины, на которой вчера новички прикатили. Рядом один из них крутится, то ли Райнер, то ли Бертольд. Девушки с орлиным носом нигде не видно.       — Как водичка, Леви? — Жан поигрывает бровями, выразительно смотрит на закрытую дверь.       — Как обычно, — сухо отвечает Леви, думая, что Микаса после сегодняшнего наконец съедет. Давно пора. Это уже не смешно даже: больше месяца под его боком. Всех уже знает, может, если одиноко, к Саше попроситься.       После душа клонит в сон. До ужина ещё два часа, Леви решает позволить себе поспать, всё равно никаких срочных дел нет. Тянется на кровати, чувствуя каждую мышцу, выдыхает, расслабляясь, прикрывает глаза и тут же открывает их недоверчиво. Микаса входит, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем, закрывает дверь и спотыкается на ровном месте.       — Сюрприз, — иронично бросает Леви.       — Я… прости, не думала, что ты тут…       — Что я тут живу?       — Что ты тут… лежишь. — Она краснеет так отчётливо, что он мог бы собрать эту краску со щёк кончиками пальцев, растереть и попробовать на вкус.       — А когда я голый стоял, ты тоже не думала? — спрашивает резко. Микаса мнётся, подбородок трясётся, а Леви вдруг злость берёт. Что, в душе, значит, смелая была? Или решила, что он за неё всё решит и… И что?!       — Если спермотоксикоз замучил, можешь к Жану обратиться, он против не будет. Мика не рекомендую, хотя никто вроде не жаловался. Да, у нас же ещё и пополнение, один из братьев точно свободен, так что…       Он не успевает договорить: на лицо приземляется мокрое полотенце. Хлопает дверь. Леви сбрасывает полотенце на пол, но запах её волос успевает проникнуть в ноздри и отложиться на подкорке, там, где хранится сто тысяч никому не нужных и ничего не значащих деталей. Обидел? Пусть. Возраст, когда не умеешь ртом говорить, а гадаешь по чужим намёкам, за других додумывая, он давно пережил. Пришла в душ, когда он там был для чего? В мире взрослых дядь и тёть это тонкий намёк на толстые обстоятельства. Такой же тонкий, как его равнодушие, тоже послужившее ответом. И драма о безответной любви нахуй не сдалась.       Сон пропал. Леви долго пытается, уговаривая себя, что надо, но в итоге, сдавшись, идёт к Мику. Тот в это время обычно либо на кухне ошивается, либо в амбаре. Второй вариант выигрывает.       — Не спится? — иронично спрашивает Мик, стоя перед железными стеллажами, заполненными запчастями. На другом конце вышагивает Жан, у обоих в руках планшеты с записями — инвентаризацию проводят.       — А должно? — Леви подцепляет ногой засаленный табурет, придвигает, с сомнением смотрит на него и, передумав, отпихивает обратно.       — Говорят, ты с Микасой в душе напряжение сбросил, грех не поспать после. — Мик подмигивает и, отвернувшись, кричит: — Тормозные колодки на хаммер, сорок штук!       — Блядь, — выдыхает Леви, качая головой. — Кто говорит? Хотя и так знаю. Иди сюда!       Жан улыбается, подходя, но улыбка застывает при виде Леви.       — И многим ты об этом рассказал?       — Нет. Только Мику пока. А в чём проблема? Давно пора.       — В том, что это неправда. Нехуй про девчонку слухи распускать, она и так только с людьми общаться начала.       — Думаешь, тут кому-то дело есть, кто с кем спит? — Мик хлопает Леви по плечу, но, встретив скептичный взгляд, вздыхает: — Ладно, тут всем до этого дело есть. Хочешь хранить это в тайне, мы — могила.       — Нечего в тайне хранить, говорю же, — огрызается Леви.       — Мо-ги-ла, — говорит Мик, закрывает рот на воображаемый замок и выбрасывает ключ. Жан серьёзно кивает, застёгивая рот на не менее воображаемую молнию. Леви закатывает глаза, цедит обречённо:       — Придурки.       Зря полез, надо было промолчать, само бы в дурных бошках утихло. Но уже поздно, тем более, после его слов Микаса точно переберётся в другую комнату. На ужине она в его сторону даже не смотрит, ковыряется в тарелке, катая брюссельскую капусту от одного борта к другому. Нет, он тоже не особый любитель овощей в больших количествах: на готовке сегодня явно Криста была. Просто давно привык есть то, что дают, не морщась и с благодарностью, что вообще можно что-то в желудок забросить.       — Как вы знаете, у нас образовалась небольшая проблема за стенами, — серьёзно говорит Эрвин, когда все заканчивают есть. Он даже не улыбается при слове «небольшая», что само за себя говорит. — Вечером прошу лишний раз не выходить. Повторяю, стены крепкие, выдержат, но и соседство с большой стаей грозит нам скорыми неприятностями без опасности быть съеденными.       — Эрвин, милый, можно мне отловить десяток титанов, а? — Ханджи подпирает щёку ладонью и смотрит поверх очков. — Ну правда, последние давно закончились.       — А зачем вам титаны? — спрашивает носатая девушка. Точно, её зовут Энни, — вспоминает Леви.       — На рассаду собирает, — хмыкает Жан. Эрвин едва успевает предостерегающе посмотреть на открывшего было рот Оруо. Они пока понятия не имеют, кто эти люди, можно ли им доверять.       — Из кожи получаются хорошие дождевики, — подхватывает Мик, подмигивая. — Хотите, поделюсь парочкой?       Энни кривится, Райнер и Бертольд переглядываются. Пусть лучше поехавшими ублюдками считают, чем сходу все карты на стол выкладывать.       — Я изучаю скорость реакции и восприимчивость к свету, а также атрофию нервов, чтобы понять, как их проще убить, — говорит Ханджи, прямо глядя на Энни.       — Полезная работа, — кивает та.       — Возвращаясь к титанам за стенами, — продолжает Эрвин, взглядом давая Ханджи понять, что лучше его не перебивать, — мы должны придумать, как их оттуда убрать.       — Так сегодня начали вроде, или нет? — тихо спрашивает Саша.       — Слишком медленно для такого количества, — вдруг говорит Райнер. Смотрит прямо на Эрвина, и Леви думает: они во многом похожи. И внешне и, что-то подсказывает, внутри. — Надо увести стадо. И так как мы — причина его появления, предлагаю свою помощь.       Энни крепко сжимает его руку, лежащую на столе, но он предупреждающе качает головой, пресекая возражения. Леви слушает, пытаясь отделаться от непонятного чувства фальши. Вроде бы всё логично, возразить на это некому: братья хотят, во-первых, попытаться всё исправить, во-вторых, дать понять, что им можно доверять. Всё как по нотам разыграно — на таких поступках доверие зарабатывается на раз-два.       — Я тоже поеду, — заявляет Мик. — В случае чего нужен план для отхода. Выеду раньше, буду ждать на перекрёстке, уводите стадо и, если увидите, что что-то пошло не так, пошлёте сигнал, я поведу их в другую сторону.       — Я с тобой, — вырывается у Леви, прежде чем он успевает подумать. Просто не хочется оставлять Мика одного. Не с этими двумя. Он чувствует, как Микаса смотрит — щёку печёт от её взгляда. Эрвин кивает, соглашаясь.       — Тогда завтра попытаемся.       Все начинают расходиться, Леви собирается подойти к Мику, когда на пути встаёт Ханджи. Касается локтя, останавливая, спасибо, что хоть отпускает сразу.       — Не надо, — говорит она тихо.       — Что именно?       — Ты знаешь, что. Не надо.       — Очкастая, ты что, решила, я во второй раз полезу тебе титанов добывать? — хмуро спрашивает он, глядя в глаза за стёклами. Нет, не может он ей в глаза смотреть долго, даже с защитой этой ебучей. Спускает взгляд ниже, поджимает губы и останавливается на нейтральной шее. Нет. На плече. Выше её плеча в самый раз.       — Просто не рискуй собой понапрасну.       — С чего вдруг такая забота? Раньше тебя это не волновало.       — Леви, — Ханджи больше ни слова не произносит, но он слышит их, каждое. В том, как стучит вена на её шее, как пульсируют зрачки. Так много невысказанного, что воздух густеет и становится вязким.       — Удачное ты место для таких разговоров выбрала, — иронично хмыкает он. Вокруг всё ещё полно людей, но кажется, что они в вакууме, где только гулкий шум и стук сердца. Леви не знает, что хочет услышать в ответ. Точнее, знает, но не хочет в этом признаваться.       — Зайди ко мне завтра перед отъездом, — деловым тоном говорит она. — Мне надо обсудить несколько вопросов.       — Нет, — отвечает он. А про себя кричит: «Хватит уже! Хватит меня испытывать!». Испытывать, когда он всё больше готов сдаться. Ханджи вдруг склоняется к уху, и сердце в горло подскакивает, распирая.       — Мне правда нужны титаны. Но есть ещё подозрения, о которых, кроме тебя, пока никому сказать не могу. Прошу, это правда очень важно.       Она выпрямляется, а он не сразу вспоминает, что надо дышать. Кивает, разворачивается на пятках и уходит, надеясь, что это не похоже на бегство. На улице душно, и сердце ещё стучит в неправильном ритме. Глубокая затяжка не прогоняет туман в голове, наоборот, делает его гуще. Мысли в нём вязнут. В ушах шебуршит и пощёлкивает, Леви не сразу понимает, что это не внутри — снаружи, за стенами. Там сотни титанов, которых стадом считать привыкли. Снова закурив, Леви понимает, что эта новость точно пригодится Ханджи. И что он сам бы к ней пришёл рассказать, если бы Микаса не отвлекла днём. Выходит, что повод для встречи есть у обоих.       — Ты ещё здесь? — вырывается при виде Микасы, устроившейся на матрасе.       — Я так и думала, что ты сказал это, надеясь, что уйду, — бурчит она недовольно. Леви изумляется про себя: сперва напрашивается, а потом тебя же виноватым делает.       — Но ты всё ещё здесь, значит, всё, что я сказал, правда.       Он устал, заёбан собственными мыслями, и копаться в чужой голове не хочет. Ведёт плечами, пытаясь избавиться от накопившегося за день, трёт шею, чувствуя, что нихера не помогает. Тянется к чайнику и только тогда, обернувшись, спрашивает в упор:       — Чего ты от меня хочешь?       — С чего ты взял, что я что-то от тебя хочу? — она упрямо вскидывает подбородок.       — Зачем тогда осталась там, в душе? Проверяла границы моей сдержанности, или собственной стыдливости?       — Я просто хотела помыться.       — Ага. Так сильно хотела, что подождать за дверью три минуты не могла. Или обосралась? — Когда Микаса знакомо вспыхивает, Леви обречённо машет рукой: — Проехали.       — Так мне завтра уйти?       — Как хочешь, — отвечает он равнодушно. Раздевается, забыв о чайнике, отворачивается к стенке и с головой накрывается простынёй. Нет сил что-то обсуждать и выискивать причины. Захочет — сама скажет, не маленькая. Далеко не маленькая, с такой-то фигурой. Только мозгов пока не подвезли, в этом Леви убеждается с каждым днём всё больше.                     Ханджи расхаживает по лаборатории, пытаясь сделать вид, что сильно занята. То склоняется над микроскопом, то подбирает блокнот со стола, принимаясь что-то в нём черкать. Опомнившись, отбрасывает в сторону, вновь принимаясь бесцельно нарезать круги. Броуновское движение в действии. Моблит ушёл на стену, а в голове слишком шумно, чтобы различить единственно важные шаги.       

***

             Леви. Впервые Ханджи увидела его на дороге. Три машины с людьми, Эрвин, почти двухметровый викинг с ярко-голубыми глазами, а взгляд отчего-то прикипел к коротышке на байке. Ханджи подумала тогда: слишком сильно он от остальных отличается. И тем, как смотрит, и тем, как себя ведёт. От него веяло скрытой силой, и поначалу Ханджи решила, что ничего интересного здесь нет и быть не может. Леви разговаривал коротко, сухо, по делу, и своего пренебрежения к ним с Моблитом не скрывал. Но в первый же вечер помог, показав, где можно устроиться на ночь, чем удивил.       Ханджи с детства что-то изучала. Дождевых червей, гниение яблок, полевых мышей и тараканов. Она доводила маму до истерики, таща в дом всё, что можно, и каждый раз с восторгом рассказывала о сделанных открытиях, даже если они были совершены за сотни лет до этого дня. Ханджи познавала мир на ощупь, ей недостаточно было чужих слов, чтобы поверить в истину. С каждым новым днём она любила этот мир и всех, кто его населяет, со всей искренностью, на которую способна. Когда в школе начали называть фриком, рассмеялась и сказала:       — Да. Быть фриком круто. А чего добился ты?       К выпуску не было ни одного человека, оставшегося бы к ней равнодушным. Были те, кто крутил пальцем у виска (и их оказалось большинство), но были и те, кто разделял увлечения, просиживал часами в кабинете химии или биологии, готовил вместе доклады и презентации. Именно с ними позже Ханджи основала собственную кафедру в Каранесском институте генной инженерии, получив заманчивое предложение сразу после выпуска. К своим достижениям она, как к чему-то, приносившему прибыль и признание, всегда была равнодушна, ведь занималась любимым делом не ради славы. Просто, когда очередной пазл в устройстве мира вставал на своё место, она чувствовала чистейший восторг. И вирус вызывал восторг тоже — такие возможности для исследований!       К Леви Ханджи тоже сперва отнеслась как к предмету, который необходимо исследовать: в её заполненной наукой и окруженной людьми науки жизни никогда не встречалось подобных экземпляров. Внутри всё трепетало от желания изучить, докопаться до сути, понять. Но постепенно до неё начала доходить истина: Леви не надо изучать, его надо принимать таким, какой есть. Его хочется принимать таким, какой есть.       Скупой опыт отношений вечно занятой женщины не давал простора для сравнений. Её редкими партнёрами становились люди одного круга и схожего образа мыслей. И все они делились на две категории: завидуют её достижениям или боготворят. И те, и другие очень быстро отправлялись в утиль: Ханджи не видела смысла тратить на них своё время, когда можно потратить его с большей пользой. Леви на её достижения было глубоко наплевать, о чём он заявил спустя месяц после знакомства. Они сидели во дворе недавно обретённой базы, перед большим костром, и рассказывали о себе. Ханджи тогда и слова вставить не успела: Моблит принялся расписывать её ум, открытия, звания, выигранные гранты… Все сидели, распахнув глаза, только Леви в наступившей тишине сказал:       — И что?       — В смысле «что»?! — поразился Моблит.       — В прямом. И что теперь? Где они, эти гранты, бабки, слава? У неё есть мозги? Отлично. А остальное — хрень собачья.       Ханджи смотрела и не верила своим ушам. Незнакомое чувство вдруг заполнило грудь: желание доказать, что мозги у неё на самом деле есть. Она отвела Леви в сторону, когда все стали расходиться, и тихо сказала:       — Будь у меня лаборатория, я бы смогла приносить пользу. Правда. Может, смогла бы создать вакцину от вируса. Или даже то, что сможет повернуть его воздействие вспять.       Он смотрел недоверчиво, с насмешкой, а Ханджи вдруг испугалась, что не верит. Что думает, будто она похваляется.       — Мне нужна лаборатория, — повторила твёрже. — Не потому что заняться больше нечем, а потому, что я реально могу это сделать.       Леви не ответил. Смерил долгим глубоким взглядом и растворился в темноте. На следующее утро уехал, а к вечеру вернулся с целым грузовиком лабораторных приборов, стащенных явно из ближайшей школы. Моблит фыркнул и пробормотал что-то, а у Ханджи натурально перехватило дыхание. И в глазах защипало. Она машинально определила у себя аритмию и всплеск адреналина, заставившего сердце забиться быстрее. Хотела сказать спасибо, но Моблит опередил, по полочкам разложив, что именно привёз Леви. Ханджи вдруг испугалась, что он сейчас уйдёт, процедив что-то напоследок, она даже открыла рот, чтобы остановить, но Леви вдруг посмотрел прямо в глаза:       — Тогда скажи, что именно тебе надо.       Чувства к Леви не стали загадкой, они оказались откровением. Впервые она понимала, что нужна кому-то просто потому что есть. Без привязки к способностям и прошлым заслугам. Ловя на себе его взгляд, плавилась. Случайные прикосновения вызывали неконтролируемую дрожь, и по-хорошему стоило разобраться в этих реакциях, но впервые Ханджи не хотела ничего изучать.       — Здесь слишком мрачно для лаборатории, — заметил Леви ясным весенним утром. Посреди помещения на стащенных из других комнат столах стояли коробки и мешки с оборудованием. Ханджи только закончила рассматривать один из них, когда он зашёл. С ведром краски, мешком и двумя валиками в руках.       — Ты же знаешь, что учёные не занимаются покраской стен, — хмыкнула она.       — Найми кого-нибудь, — пожал он плечами. Поставил краску на стол, открыл и осторожно перемешал принесённой деревяшкой.       — Если нанимать, придётся платить, а у меня нет денег, — вздохнула Ханджи, получив то, на что и рассчитывала: долгий тёмный взгляд. Леви сунул в руки валик, вылил краску в одну из ванночек, которые сам же привёз.       — Эй! — возмутилась Ханджи.       — Это водоэмульсионка, легко отмоется, — ответил и начал красить. Просто красить, без лишних слов. Ханджи пыталась, честно, но дело было не в том, что она не умеет, а в том, как сильно отвлекали его руки, напрягавшиеся каждый раз, когда приходилось проводить валиком сверху вниз. И мелкие белые брызги, оседавшие на коже, ресницах и волосах. Осторожно отставив валик в сторону, она подошла к Леви, развернула за плечо и резко поцеловала. Не рассчитала силу — он впечатался в стену, размазывая краску по спине и затылку, но в следующее мгновение запустил руку в волосы, притянул к себе, перехватывая инициативу, и развернул, заставляя испачкаться тоже. Они не целовались: пожирали друг друга, полыхая. Кто первым оказался на полу, позже Ханджи не смогла вспомнить. Запомнились только скольжение кожи по коже, ладонь, угодившая в ванночку с краской, горящие глаза напротив и чувство наполненности. Им было плевать, что кто-то может зайти, вообще на всё плевать, главное — движения, дыхание, вкус губ.       — Охуеть, — сказал Леви позже, тяжело дыша. Он лежал на спине и рассматривал свою ладонь, покрытую размазанной краской. — Охуеть, — добавил, глядя на Ханджи и следы на её теле.       — Пойдём в душ, — предложила она, оглядываясь в поисках разбросанной одежды.       Леви тяжело вздохнул, скептично осмотрел пол, ботинки, её волосы, а потом, не выдержав, широко улыбнулся.       Она упала в него и в их отношения сразу, с обрыва, и чувство полёта не отпускало три года, пока Леви не уехал привезти ей очередную партию титанов и не пропал. Тогда Ханджи поняла, что не летела всё это время, а падала, чтобы потом разбиться в лепёшку. Все силы высосало разом, все эмоции — тоже. Если боль можно потрогать, то тогда она стала её концентрированным сгустком, воспалённым и пульсирующим. Ханджи плохо помнила те дни, плохо помнила слова Моблита, плохо помнила его поцелуи. Ей было плевать настолько, что, захоти в ту ночь с ней переспать вся команда, не очнулась бы. Тело без души — просто тело.       А потом Леви вернулся. И в ней умерло то, что не умерло до этого. Ханджи не могла смотреть ему в глаза. Объяснять, почему так поступила: любые попытки оправдаться выглядели бы жалко. Отлично зная его отношение к предательству, даже пробовать не стала. Молча приняла его выбор, попыталась остаться друзьями. И с Моблитом тоже… осталась. Хотя до сих пор не могла себе объяснить, почему. Может, потому что за эти полгода он стал тем, кто не позволяет окончательно скатиться во тьму, когда остаёшься один на один с виной и отвращением к себе. Любил тихо, почти незаметно, постепенно латая разорванную в клочья душу. Только латки выходили непрочными, ткань расползалась всякий раз, стоит увидеть Леви. Каждый чёртов день.       Когда появилась Микаса и стала жить в его комнате, Ханджи обрадовалась. Как радуются преступники, узнавая, что у жертвы наконец наладилась жизнь. Её жизнь тоже наладится когда-нибудь. А пока в ней осталась одна цель — найти вакцину. Остальное неважно, и она будет повторять себе это снова и снова, пока не поверит.       

***

             Леви входит, оставляя дверь приоткрытой. Кивает — за завтраком не виделись. Смотрит на грязные кружки на столе, выбирает самую чистую и сыплет в неё растворимый кофе. Заливает кипятком, отпивает и морщится:       — Бурда. Старый уже закончился?       — Я берегу его для особых случаев, — хмыкает Ханджи. Правда ведь бережёт.       — Мне надо сказать одну важную вещь, в которой я совсем не уверен, — Леви вдруг подходит ближе, смотрит предельно серьёзно: — У нас есть все основания полагать, что у титанов появился разум.       Ханджи, успевшая задержать дыхание, поражённо выдыхает и мигом забывает обо всём, кроме только что услышанного. Тянет Леви за руку, сажает на стул, сама забирается на стол, вытаскивает из кучи блокнотов самый свежий, хватает ручку и кивает:       — Рассказывай.       Он давно научился говорить только то, что ей необходимо знать, легко отбрасывая ненужные подробности. Ханджи кивает, быстро записывая. Грызёт кончик карандаша, окрашивая губы в чёрный. Спрашивает, получает ответы и снова пишет. Леви замолкает, а она пытается осмыслить то, что он только что сказал. Смотрит на него с восторгом:       — Ты понимаешь, что это значит?       — Ты же знаешь, как у меня туго с аналитическим мышлением, — иронично отвечает он, глядя снизу вверх. Как всегда без лишних слов даёт возможность озвучить выводы.       — Вирус мутирует. Возвращаются базовые навыки, первый из которых — инстинкт самосохранения и сохранения потомства и самок! — Последние слова Ханджи выкрикивает и вдруг склоняется к Леви, крепко обнимая. — Так быстро, Леви! Ещё немного, и в мире появится новая раса!       — Не слишком обнадёживает, — ворчит Леви, едва касаясь её плеч. Ханджи отстраняется, смотрит в глаза, выдыхает и вдруг медленно тянется к его губам.