Время после нас

                    У него есть шанс отказаться. Мизерный, едва-едва уместится между двух плотно сведённых пальцев. У него с самого начала не было этого шанса. Её губы горчат от грифеля, Леви размазывает его языком, устремляясь дальше, жадно целуя, широко раскрывая рот. Голова идёт кругом, его ведёт, когда Ханджи нетерпеливо мычит, впиваясь в волосы. Он резко встаёт, чтобы быть на одном уровне с ней, стул падает, и громкий звук подобен пощёчине. Леви отрывается от неё, ловит потемневший взгляд, мотает головой. Но вместо грозного вопроса выходит жалкое:       — Зачем?       — Потому что иначе это никогда не закончится.       Ладони Ханджи скользят по его плечам, пока глаза удерживают, не давая отвернуться. Он и не может — блуждает взглядом по лицу, и сердце грохочет, заглушая голос рассудка.       — У тебя есть Моблит.       — Нет, — она сглатывает, продолжает с нарастающим жаром: — Нет и с самого начала не было. Я скажу ему, что мы расстались, когда он вернётся.       — Жестокая, — усмехается Леви. Машинально продолжает удерживать за талию, хотя в упор не может понять, когда обнял. Жестокая, близкая, нужная настолько, что внутренности в кашу, а кости в труху.       — Нам это нужно, — она снова тянется к губам, останавливается так близко, что его кожа плавится под прерывистым дыханием. — Ты знаешь это. Точка, Леви. Прощальный секс.       Шанс всё ещё есть. Точка полыхает поцелуем, для Леви она сейчас как огромный горящий жернов, придавивший грудь. Слова Ханджи впитываются в кровь, и та шипит, словно по венам пустили перекись водорода. Сила воли, последний оставшийся несгибаемым стержень, с треском ломается, когда он закрывает глаза. Смиряется. Целует, сгребая в охапку, до боли привычно соединяясь с изгибами её тела. Втягивает нижнюю губу, смотрит в глаза и решительно отстраняется. Без возможности передумать, пересекает лабораторию, закрывает дверь и поворачивает ключ. Грохот в ушах оглушает, когда он возвращается и нетерпеливо тянет её майку вверх. Ханджи поднимает руки, отбрасывает её в сторону и снимает майку с него.       Её кожа полыхает, на груди останутся ожоги. Они уже сейчас там, проникают глубже с каждым новым касанием. Его губы скользят по шее, вбирая её вкус, запах, всю её до остатка. Если бы мог — выпил бы до дна, пил бы, пока не захлебнулся. Широко раскрытые ладони шарят по спине, сминают кожу. В джинсах болезненно тесно, он трётся членом о её лобок, вдавливается с силой, от которой под веками рассыпаются искры.       Не отрываясь, не останавливаясь, стаскивает с неё кеды, ведёт руками вверх, от лодыжек к бёдрам. Пуговица на джинсах поддаётся не сразу, дыхание такое оглушительное, что кажется — их слышат все вокруг. Их взгляды пересекаются, губы пересыхают от горячего воздуха, толчками вырывающегося из лёгких. Нырнув в джинсы, Леви сжимает ягодицы, подталкивая её на себя, ближе. Ханджи становится на пол, рывком снимает джинсы вместе с трусами, переступает через них и снова садится на стол, обвивая ногами. Берёт его губы в плен, и он моментально капитулирует, расстёгивая лифчик — последнее, что на ней осталось.       Руки отчётливо дрожат, когда Леви возится с пуговицами на ширинке — додумался же надеть такие джинсы! Широким движением он проводит сверху вниз по влажным складкам, толкается пальцами, вызывая тихий отчётливый стон, от которого окончательно сносит крышу. Обхватывает член, направляет внутрь и протяжно шипит, погружаясь до конца. Ханджи откидывается в его руках, выгибая спину, когда он начинает толкаться, сперва неторопливо, постепенно ускоряясь. Леви ловит её стоны, глуша поцелуями, и сам едва не скулит от наслаждения, переливающегося через край.       Ярко, стремительно, звонко — их тела соприкасаются друг с другом, стремительно покрываясь потом. Позвоночник простреливает током, снова и снова. Внизу живота печёт, и Леви едва балансирует на грани, пытаясь растянуть удовольствие и разделить с ней. Ханджи с силой впивается в его плечи, содрогаясь от мощных движений его бёдер, сцепляет ноги в замок за спиной, но почти сразу широко их разводит, закатывая глаза и беззвучно выдыхая. Леви взрывается, несдержанно выдыхая её имя. Крупно дрожит, вжимаясь до предела. Несколько раз медленно толкается, изливаясь до конца, и устало упирается лбом в её лоб. Оба молчат. Она всё ещё в его руках, всё ещё его, но уже чужая. Осознание, что это действительно был последний раз, странным образом примиряет с реальностью. Глядя в глаза, Леви мягко трётся носом о нос, коротко целует и отпускает её. Оглядывается в поисках какой-нибудь тряпки, но Ханджи протягивает коробку с салфетками.       — Ты всё-таки научилась ими пользоваться?       Голос хриплый, горло до сих пор сжимается от тяжелого дыхания.       — Насморк недавно был, — отвечает Ханджи, отбирая коробку и вытираясь. Ни капли смущения, словно не расставались вовсе. Они молча одеваются, но между — никакой неловкости, только умиротворение. Леви хотел бы ставить подобную точку каждый день до конца своей жизни, но понимает, что многоточие не нужно ни ему, ни ей. Но, когда она заканчивает одеваться, молча обнимает, утыкается в плечо.       — Прости, — шепчет она горько. — Прости, что так вышло.       — Ты тоже, — отвечает он, шевеля губами майку. — Прости, нам надо было поговорить.       — Ты бы не стал слушать.       — Не стал, — соглашается Леви. Выпрямляется и ласково убирает волосы от висков за уши. — Я был счастлив с тобой.       — Ещё бы, — подмигивает Ханджи. Добавляет серьёзно: — Я тоже. Спасибо тебе за всё.       Несколько простых слов, от которых становится не легче, нет. Проще. Чувств внутри до сих пор слишком много, но они покрываются неизбежной патиной, которая лишь сейчас начала проявляться. Леви отпустит её, теперь знает точно. Почти отпустил. Руки опускаются, он отступает, оглядывается и берёт свой кофе. Делает глоток, морщась — остыл и слишком сильно горчит.       — Ты говорила, у тебя есть новости, — вспоминает, отставляя в сторону мерзкий кофе.       — Да! — с преувеличенным энтузиазмом отвечает Ханджи. — Новенькие. Не уверена, но кажется, я знаю одного из них.       — Откуда? — мысли вялые, цепляются за ненужное. За то, что кожа до сих пор пропитана её запахом.       — Шесть лет назад, на конференции в Марли, я видела похожего на Райнера среди сопровождающих профессора Зика Йегера.       — Уверена? — Леви подбирается. Совпадение? Скорее всего да. Мир и прежде был слишком тесен, теперь умещается в ладони.       — Не знаю, — вздыхает Ханджи, виновато опуская глаза. — У меня всегда было плохо с памятью на лица, ты же помнишь.       — А в интернет мы теперь не залезем, — тянет Леви. — А что говорит Моблит? Он помнит Райнера?       — Он ту конференцию вообще не помнит, пролежал все три дня с расстройством желудка.       — Хорошо. Если ты права, почему он не сказал, что знаком с тобой?       — Как раз это и заставило меня сомневаться.       — Чем занимался этот Йегер?       — У него были феноменальные разработки в сфере устойчивости к генным мутациям организма. — Глаза Ханджи знакомо вспыхивают, когда она седлает любимого конька: работу. Леви привычно пропускает мимо ушей непонятную информацию, выцепляя главное: Райнер, возможно, работал в той же сфере, что и Ханджи. А значит, отлично знал, чем именно она занимается. Вероятность того, что марлийская троица появилась здесь из-за неё, всё ещё слишком мала. Но сбрасывать со счетов её не стоит.       — Я скажу Эрвину, — говорит Леви, пока тревога щекочет под лопатками. Что, если им нужна Ханджи? Как её защитить? Приставить охрану? Полнейший бред.       — Будь осторожна.       — Кому я нужна? — беззаботно пожимает плечами Ханджи. Но, поймав серьёзный взгляд, кивает не менее серьёзно: — Буду.       Леви неловко хлопает её по плечу, сжимает ладонь и тут же отпускает. Криво улыбается.       — Если всё пройдёт как надо, мы привезём тебе несколько титанов для опытов. А пока… Держи лабораторию закрытой, а важные записи лучше прячь.       — Ты меня пугаешь.       — Просто предостерегаю.       — И беспокоишься?       — И беспокоюсь. — Это правда, которую бессмысленно скрывать. Коротко попрощавшись, Леви уходит, и, только оказавшись во дворе, чувствует себя так, словно был выдернут из реальности. Вокруг ничего не изменилось, а поселившееся было спокойствие растворяется в нехорошем предчувствии. Интуиция редко подводит, сейчас при мысли о марлийцах поднимаются волосы на загривке. Но набрасываться на людей из-за пустых подозрений нельзя, даже если очень хочется.                     У Микасы внутри буря, и успокоить её никак не получается. Слишком много Леви, он мешает сосредоточиться, заставляет искать глазами, ждать его одобрения. Кожу колет от одного присутствия рядом, и всю ночь не удаётся сомкнуть глаз: вместо этого Микаса прислушивается к мерному дыханию, доносящемуся с кровати.       Что дёрнуло раздеться перед ним, как такое вообще в голову пришло?! До сих пор вспоминать стыдно, а его жесткие слова царапают наждаком по внутренностям. Она падает в его глазах, с каждым поступком всё ниже, но отчего так важно заслужить одобрение? Жан или Мик не действуют так: когда от одного взгляда хочется застыть и обратиться в камень, или, наоборот, стать водой и обернуться вокруг него. Микаса пропустила тот момент, когда сердце начало сбиваться с ритма при встрече. Это произошло так постепенно и незаметно, что она не может вспомнить, когда в последний раз могла нормально на него смотреть.       Теперь он решил, что она хочет его. Может, даже думает, что влюбилась. От этих мыслей разбирает смех — ни о какой влюблённости конечно же речь не идёт! Да и в кого тут влюбляться — в вечно недовольного, холодного мужика за тридцать с проблемами в личной жизни? Он вообще себя в зеркало видел? Микаса фыркает, собираясь вниз, к завтраку. Смотрится в крохотное мутное зеркало, кивает сама себе: никакой влюблённости здесь нет. Просто хотелось посмотреть на его реакцию. Впрочем, Леви не подвёл — примерно этого она и ожидала. И, конечно, на мгновение не представляла, что он может поступить иначе. Например, что захочет её рассмотреть.       Стоит представить, как его взгляд скользит по её телу, как тогда, когда лежала недавно, сбросив простыню, и кожа покрывается мурашками, а в животе всё трепещет. У Леви удивительная способность одним взглядом воспламенять всё вокруг. Скорее всего, он о ней даже не догадывается, но Микасу от короткой ртутной молнии, порой мелькающей сквозь ресницы, пробирает до самого нутра. Его пальцы длинные, с виду изящные, но их прикосновение Микаса отлично помнит — жёсткая грубость, от которой печёт кожу. Те синяки, что он помазал, даже прошли быстрее, она точно запомнила. Микаса не хочет его и уж тем более не влюблена, но слышать его ровный голос приятно, а вызывать на эмоции — приятнее в разы. Когда Леви говорит громче, в желудке становится пусто, а если переходит на шепот — под диафрагмой печёт.       Ей стоит уйти, перестать говорить самой себе, что в совместном проживании есть какой-то скрытый смысл. Но правда такова, что Микасе невольно начало нравится, как говорят: вы с Леви, в вашей комнате. Она хочет привлечь его внимание, неважно каким способом. Зачем? Другой вопрос. Просто нравится, когда никого, кроме неё, он не видит.       За завтраком Леви сидит слишком далеко, нервирует, что приходится постоянно искать его глазами. Он о чём-то тихо переговаривается с Миком, скорее всего, обсуждают сегодняшнюю вылазку. Напоминание об этом бьёт молотом по затылку, тревога скручивает внутренности: вдруг с ним что-то случится? Хочется стать сильной, сильнее всех вокруг, чтобы не отмахивались, как от балласта, и брали с собой. Это стремление было и прежде, а сейчас становится целью, к которой Микаса твёрдо решила идти, несмотря ни на что. Кроме Имир, никто из девушек не выходит за ворота, не потому, что не берут — они сами не хотят. Саша открыто говорит, что боится, Криста отмалчивается, Ханджи занята в лаборатории. Теперь у них появилась Энни, но её мнение на этот счёт никто не знает.       Энни здесь новичок, совсем как недавно была Микаса, поэтому желание сблизиться с ней может выглядеть естественно. В голову вдруг приходит: что, если она сможет помочь остальным, подружившись с незнакомцами? Микаса одёргивает себя — до сих пор не со всеми местными общий язык нашла, какая из неё подруга? Привыкла рассчитывать на себя и близких, а здесь до сих пор никого близкого не появилось. Есть люди, с которыми проще, чем с остальными, на этом всё.       Она пропускает момент, когда Леви уходит. Стоит извиниться перед ним за вчерашнее, на этот раз искренне. И объяснить, что это было недоразумение, которое больше никогда не повторится. Прозвучит, конечно, жалко, но хуже, чем есть, уже точно не станет. Микаса выходит во двор, но Леви здесь тоже нет.       — Кого-то потеряла? — следом выходит Имир, упирает руки в бока, по-доброму усмехается, замечая Мика, только что давшего за что-то подзатыльник Жану.       — Леви, — не скрывает Микаса. — Они скоро уедут, — добавляет зачем-то.       — Хочешь напроситься с ними? Не пытайся, не возьмут.       — Почему? — не то, чтобы она собиралась просить, но ответ уязвляет.       — Слишком опасно, а ты не готова.       — Как я хоть когда-нибудь буду готова, если меня не выпускают за стену?!       — У тебя наказание на стене, если не забыла.       Забудешь тут. Микаса смотрит наверх, замечая Моблита, и тяжело вздыхает: ещё один день под палящим солнцем. Её озаряет:       — Слушай, давай поменяемся: ты подежуришь днём, а я за тебя ночью.       — С чего такая щедрость? — щурится Имир с подозрением. Ночные дежурства сложнее дневных, днём хоть можно с кем-то снизу поболтать, а ночью… Тем более сейчас, когда с другой стороны полно титанов. То ещё испытание для нервов.       — Просто… — Микаса смущается и отводит глаза, — хочется посмотреть, получится ли у отряда увести титанов.       — Переживаешь, — понятливо, по-доброму улыбается Имир. — Хорошо. Криста точно спасибо скажет. Она ночью плохо спит, кошмары, — поясняет в ответ на вопросительный взгляд.       Микасе сны не снятся уже много лет. Каждую ночь она проваливается в чёрную яму и просыпается, словно не спала. Армин сказал когда-то, что это мозг купирует страшные воспоминания и защищает психику. Может так и есть, ведь Микаса многое не может вспомнить из первых дней наступившего ада.       — Мы с ней на одном курсе учились, — тихо говорит Имир, глядя в безоблачное небо. — Она всегда казалась мне совершенным существом, из тех, к кому страшно приблизиться, чтобы не запачкать. Я была другой. Тусовки, пьянки, травка — стандартный студенческий набор. Как удавалось с учёбой совмещать, до сих пор не понимаю. Говорят, любовь способна менять, но знаешь, как по мне, всё это хрень собачья. Человек либо принимает тебя таким, какой ты есть, либо нет. И если ты меняешься ради него, то где гарантия, что полюбили именно тебя, а не созданный образ?       Каждое слово находит отклик в душе. Микаса впитывает их жадно, понимая — если меняться, то только ради себя. Имир задумалась, не сразу слышит вопрос:       — Ты не изменилась?       — Нет. — Имир ерошит волосы на затылке. — До сих пор не понимаю, что она во мне нашла.       — Человека, — говорит Криста, подходя со спины и обнимая её. — Самого лучшего человека на свете.       — Да ну тебя.       Имир редко можно увидеть смущённой, но сейчас она краснеет, не пряча довольную улыбку. Накрывает чужие ладони, лежащие на животе, своими, привычно переплетает пальцы. Наблюдать за ними странно: словно чужая любовь перехлёстывает через край, согревая. Микаса пытается понять — хочет ли так же? Чтобы открыто, честно, искренне? Насколько это сложно — впустить в себя чужого человека, довериться? Леви доверял Ханджи?..       Хочется дать себе оплеуху. К чему вообще об этом думать? Не начинает ли она вести себя как Моблит? Сама же недавно думала, что тот постоянно с Леви сравнивает, а теперь, выходит, тоже начала. Но Моблит любит, а она — нет, это просто любопытство и анализ. Статистика чужих отношений, ошибки, которые не хочется повторять в своих. Даже гипотетических.       — Микаса предложила поменяться сменами. — Имир поворачивается в кольце Кристиных рук и звонко целует в лоб. — Приготовишь ей какую-нибудь вкусняшку в благодарность.       — Эй, я не ради этого предложила! — возмущается Микаса.       — Знаю, — слишком понятливо хмыкает Имир.       — Лучше потренируй меня потом. — Микаса окончательно смущается.       — Замётано! Кстати, — она подмигивает, — я слышала, Леви собирался заглянуть в лабораторию. Может, договориться о новых титанах, не знаю.       — Спасибо! — искренне благодарит Микаса, оставляя девушек. По пути в лабораторию размышляет: какой повод для разговора найти? Сходу заявить, что пришла извиниться, и пусть Ханджи думает, что у них появились причины для извинений? В любом случае, так оно и есть, к чему скрываться и изобретать велосипед?       В помещении прохладно, тихо потрескивают лампочки под потолком. Микаса идёт к приоткрытой двери, в голове прокручивая разговор. Просто попросит выйти на пару минут, а потом пусть обсуждают что хотят. Это необходимо прежде всего ей: они до сих пор соседи по комнате, и любые недомолвки ни к чему хорошему не приведут. Глубоко вздохнув, Микаса заносит руку, чтобы постучать, потом думает, что, раз дверь открыта, можно просто заглянуть. Что она и делает, застывая при виде ног Ханджи, обвивших торс Леви. Они целуются, никого и ничего не замечая вокруг. Горячая волна холода проходит по телу, падает на дно желудка. Тихо отступив, Микаса, прижимается спиной к стене, ноги отказываются идти, мелко дрожат.       Она прикрывает глаза — в них словно песка насыпали. Сквозь гул в ушах слышит приближающиеся шаги, понимает, что надо бежать, но по-прежнему не может заставить себя сдвинуться с места. Дверь закрывается, поворачивается ключ в замке, и только тогда Микаса отмирает и бросается прочь. Выскакивает во двор, щурится на солнце, бежит вперёд, не разбирая дороги. Останавливается, когда в лёгких начинает печь, а в ноздри ударяет острый запах навоза. Мычат коровы, похрюкивают свиньи, кудахчут куры: звуки обрушиваются все и сразу.       Сердце так болит, что хочется вырезать его, чтобы полегчало. Микаса прижимает руки к груди, дышит с трудом. Ей не должно быть больно, но установка «не должно» не работает. Кажется, вопрос с переездом решился без её участия.              Ревность прежде не была знакома, оттого перед ней Микаса абсолютно беззащитна. Безжалостно покрывая порезами сердце, ревность проникает в кровь, отравляя. Микаса резко сгибается пополам, её тошнит желчью вперемешку с завтраком. Дышать становится легче, но в груди болит по-прежнему.       — О, Микаса! — из амбара выходит Саша. — Стошнило, да? С непривычки со многими бывает, запашок тот ещё. Зайдёшь, или пойдёшь на свежий воздух?       — Спасибо, — сипло отвечает Микаса. Горло обожгло и печёт. — Лучше спущусь к реке.       — Понимаю. Тут мало кто может выдержать долго. А я привыкла.       Микаса не слушает — Саша продолжает болтать, слова отлетают от спины.       Леви снова с Ханджи? Даже если и так, её какое дело? Она ему никто, как и он ей. Просто было неприятно подглядывать за другими. Вот и всё.       Сев у воды, Микаса бросает в неё камни, с каждым придумывая новый аргумент. Постепенно успокаивается, принимает реальность, уговаривая себя, что даже если и была лёгкая влюблённость в Леви, она уже точно исчезла.