Время после нас

                    Микаса выходит из лаборатории, пошатываясь. Ноги заплетаются, подкашиваются, и она сползает по стене на землю. В голове шум. Рука Эрвина перед глазами, её тяжесть до сих пор ощущается. Ей на смену приходит Бертольд, из пробитого затылка хлещет кровь. Она убила человека. Живого, настоящего человека. Лишила жизни. Кислота опаляет глотку, Микаса резко сгибается, её выворачивает. Бросает в липкий ледяной пот. Убила человека. Убила того, кому сперва, как считала, спасла жизнь. Из-за её дурости погибли трое. Микасу к земле прибивает, начинает колотить. Безумным взглядом она окидывает двор, усеянный трупами, впивается в волосы — во всём виновата только она. Видит Мика — вместе с Конни они оттаскивают тела от дыры в заборе, рядом лежит сварочный аппарат. Имир подогнала фургон, чтобы забросить туда трупы и вывезти. Саша и Криста склонились над Оруо и Гюнтером, заматывают их в простыни.       Небо над головой яркое, с громкими криками носятся ласточки. Лёгкие печёт, Микаса задыхается, чувство вины непомерное, она полностью из него состоит. Хлопает дверь, из лаборатории выходит Леви. Сперва её не видит, достаёт смятую пачку из кармана, руки отчётливо дрожат. Закуривает, глубоко затягиваясь, тоже смотрит в небо. Он весь в крови: своей и чужой, волосы висят сосульками. Катаны до сих пор за спиной.       Горло сжимает спазм, Микаса закрывает рот ладонью, глуша всхлип. Леви поворачивается, хмурится, словно не сразу узнал. Подходит, и она вжимается в стену, мелкие камушки впиваются в ладони.       — Ты как? — спрашивает он тихо.       Судорожный выдох. Глаза стремительно заполняются слезами, Леви размывается, дрожит, — не заслужила участия. И сочувствия тоже. Лучше бы правда тогда её в городе бросил. Тяжело вздохнув, Леви протягивает руку, и, когда Микаса не реагирует, нетерпеливо бросает:       — Пойдём.       Она встаёт, понимая, что сейчас он её убьёт и будет прав. Поставит к стенке, или голову снесёт, неважно. Но Леви крепко держит за руку и ведёт к основному зданию. Мимо суеты в общем зале наверх, в свою комнату. Сажает на кровать, возится в столе, даёт белую таблетку. Наливает в чашку воду из чайника, с сомнением смотрит на Микасу, но всё же протягивает. Она не спорит, выпивает послушно: спасибо, что разрешил просто уснуть и не проснуться. Пропасть, разверзшаяся под ногами, уже не пугает. Виновата, за поступки надо отвечать. Вакуум в голове, полное отупение. Заторможено Микаса смотрит, как Леви достаёт из стола початую бутылку виски и снова наполняет чашку.       — Пей.       Микаса смотрит на чашку, на Леви, и понимает, что ничего не понимает. Выпивает после повторного, с нажимом, приказа. Опаленное кислотой горло печёт, Микаса кашляет, вытирает рот рукавом.       — До дна, — говорит Леви. Дождавшись, пока выпьет, сам делает глоток прямо из горлышка. — Первого убитого будешь всю жизнь помнить. Впрочем, — он усмехается, — второго и третьего тоже. После пятого все в одно пятно сливаются.       — Я не… я…       Как объяснить, что убийство Бертольда — меньшее, о чём сейчас переживает? Слов так много, что ни одно не может пробиться наружу, Микаса снова начинает задыхаться, чашка опасно дрожит, Леви осторожно забирает её, ставит на стол, прислоняется к нему бедром. Терпеливо ждёт.       — Я… — судорожно вздохнув, Микаса низко опускает голову. Отчаяние и горе, каких никогда не испытывала, вина за чужие жизни, собственная никчемность — всё собралось в тугой клубок, в чёрную дыру, засасывающую в себя.       — Ты не виновата, — резко говорит Леви. Сжимает переносицу, устало качает головой. — Тут никто не виноват.       — Я… — Микаса часто дышит, зажимает рот обеими руками, но уже не может остановиться. Смотрит на Леви и на очередном его «не виновата» качает головой, слёзы рассыпаются веером брызг. Текут, не переставая. Не остаётся ничего внутри, кроме рвущей на части истерики. Потерянная, одинокая Микаса бьётся в ней, воя на одной ноте.       Прогибается кровать: Леви сел рядом. Вдруг обнимает крепко, прижимая руки к своей груди, не давая вырваться, хотя она пытается. Слабо дёргается пару раз, вцепляется пальцами в майку, слюнявит солёную шею. Сердце распадается на части и собирается снова, пока Леви терпеливо ждёт, не ослабляя объятия. Постепенно рыдания стихают, в голове шумит, волнами накатывает долгожданное отупение. От Леви несёт потом и кровью, она дышит глубоко, как в последний раз.       — Я дал тебе снотворное.       Голос Леви звучит глухо. Придержав за спину, он кладёт Микасу на кровать, снимает ботинки, выдёргивает из-под неё одеяло. Укрывает, склоняется к уху, тихо говорит:       — Ты ни в чём не виновата. Ты молодец. Спи.       Микаса неразборчиво мычит, язык разбух, к векам привязали гири. Она проваливается в темноту, кружась в ней, как лист на ветру.                     Убедившись, что заснула, Леви шумно выдыхает. Времени на утешение не было. У него вообще сейчас со временем туго. Но, когда увидел её там, жалкую, на земле, с пустыми глазами, невольно себя вспомнил. Первую смерть на своих руках. Про то, что именно Микаса впустила марлийцев, не сразу подумал. Да и какая разница? Раз за Ханджи приходили, по-любому нашли бы способ проникнуть. Не она, так кто-то другой впустил бы. Если бы днём, например, приехали.       Леви устал как собака, спал от силы два часа, а впереди целый день в суете. И Эрвина рядом нет. Возня с Микасой отвлекла от главного, пусть Леви и так задвинул бы пережитый ужас, чтобы снова окунуться в него после. Внизу накрыли наспех стол: то ли Саша, то ли Криста додумались. Кто-то сует в руку бутерброд с холодным мясом, Леви машинально кусает, не чувствуя вкуса, отпивает холодный чай и выходит, так и не присев.       Во дворе уже чище: Мик и Жан таскают трупы к фургону, Конни всё ещё возится с забором. Первым делом Леви идёт в лабораторию — Эрвина положили в комнате, предназначенной под лазарет, с трудом вчетвером перетащили. Он бледный, без сознания, дышит слабо. Бинты на культе пропитались кровью. Без всех этих пищащих штук, считывающих жизненные показатели, особенно страшно на него смотреть. Он либо очнётся, либо нет. Ханджи спит рядом, прямо на стуле. Леви берёт её на руки, переносит на кровать, тонким одеялом накрывает.       Смотрит на двух дорогих людей, заставляет себя не думать, чего едва не лишился. Эрвин, если обойдётся, в строй вернётся нескоро. Надо решить, кому передать командование на это время. На ум только Мик приходит. Их четверо осталось, самых взрослых, хотя в их мире давно не в возрасте дело. Но остальные — молодняк до двадцати пяти. Опыта у того же Жана немало, да и Имир неплоха, но на роль лидера они не подходят. Не доросли ещё. Сам Леви больше исполнитель, не командир. Прикажут — сделает, но чтобы самому возглавить? Ответственность, официальная ответственность, нахуй не сдалась. Он и так за их жизни отвечает в случае чего. Ханджи больше нужна в лаборатории, а Мик… Леви тяжело вздыхает: Мику это поможет отвлечься.       Он помнит пустой взгляд, так уже было полтора года назад, когда Нанабу потеряли. Теперь, вот, Петра… Если его не отвлечь, сломается без возможности починить. Но это будут завтра обсуждать, сегодня придётся всё на себя взять. Только до утра, не дольше. Бросив на лежащих последний взгляд, Леви выходит.       — Как он? — спрашивает Жан, вытирая пот со лба. Леви интересно, так же выглядит: в поту, пыли и крови? Сейчас мысли о чистоте кажутся далёкими и неважными.       — Без сознания, — отвечает он и пытается поймать взгляд Мика, но тот упорно отводит глаза. Поправляет очередное тело в фургоне, спрыгивает на землю, идёт за следующим. Беззвучно вздохнув, Леви присоединяется: втроём сподручнее.       — Мы с Жаном вывезем их за дорогу, — говорит Мик.       — Нет, — отрезает Леви. Пустота в чужих глазах пугает до одури. — Ты мне здесь нужен, понял?       — Тут людей достаточно.       — Ты хотел сказать «детей». — Леви пристально смотрит на него, дожидается неохотного кивка, позволяет себе немного расслабиться. — Жан возьмёт Моблита. Давайте по-шустрому там, не задерживайтесь. И оружие возьмите, мало ли, наши друзья далеко не уехали.       Жан уходит за Моблитом, оставляя их наедине. Мик засовывает руки в карманы, смотрит под ноги. Леви знает: сейчас любые слова будут лишними. Но и молчать нельзя, надо фактами сыпать, вытаскивать наружу.       — Надо похоронить погибших, — говорит, замечая, как напрягся Мик. — Ты сам знаешь, что надо. Сегодня.       Мик кивает, задирает глаза к небу, глаза влажно блестят. Леви неловко сжимает его плечо, отпускает, давая понять, что рядом. Давно понял: сколько бы ни чувствовал себя одиночкой, близкие нужны и важны рядом. Не где-то далеко, именно рядом.       — Выпьем вечером? — спрашивает Мик, деревянно улыбаясь. Леви кивает. Не сторонник попоек, но сегодня всем необходимо. Надо только с ночным караулом определиться. Придётся ставить Жана, Конни и Имир. Самому тоже не мешало бы, но Мику он нужнее, чем остальным.       — Мик, пойдём поможешь! — кричит Саша, появившись в дверях продовольственного склада. С ней его можно оставить, Мик для Саши как старший брат. Пришли в группу вместе, он её спас, а она — его. Один — один, такая вот межличностная арифметика. Проводив их взглядом, Леви заходит в общее здание, тут Криста, шмыгая носом, убирает остатки завтрако-обеда.       — Хорошо заварил, будет держаться. — Конни входит следом, глаза огромные, до сих пор адреналин хлещет.       — Иди поспи пару часов. Разбужу, копать пойдём. Потом тоже спать — сегодня ночью на стену.       Что именно копать, объяснять не приходится. Криста икает, отворачивается, тихо трясётся от беззвучного плача.       — Криста, найди Имир, пусть тоже выспится, с Конни будет дежурить.       Леви не привык командовать, да и сейчас скорее не приказы отдаёт, просто людей распределяет. Поднимается к себе: Микаса даже не шелохнулась. Как откатилась к стене, сжавшись в комок, так и спит. Снотворное осталось с тех времён, когда кошмары мучали. Ханджи дала, сказала, что надоело по ночам подрываться и бояться, что задушит во сне. Для Микасы сейчас самое то выспаться, потрепало девчонку. За одну ночь сразу столько всего свалилось. Она сама пока не подозревает, насколько сильная. Справится, закалится.       Леви не врал, когда говорил, что ни в чём не виновата. Мик тоже это понимает, не может не понимать. Взяв чистую одежду и мыльно-рыльные, Леви идёт в душ. Включает воду и несколько минут просто стоит, упираясь в кафельную стену. Неизбежная отдача находит наконец. Последние крохи адреналина растворяются в крови, бьёт усталость, бьёт страх. Пальцы скользят по кафелю, сжимаются в кулаки. Если бы не проснулся? Если бы не успел? Если, если, если…       Сердце бьётся гулко, Леви сплёвывает вязкую слюну под ноги, шумно дышит носом. Визжит о кость пила, кровь льётся на пол, кровь везде, он тонет в ней, захлёбываясь. Под плотно сомкнутыми веками вспышки взрывов, кто-то кричит, руки скользят по чужой груди, пытаясь закрыть рану. Ноздри забивает запах крови и гари, отчаяние захлёстывает, лёгкие слипаются. Вдох-выдох, медленно, вдох-выдох.       Звуки возвращаются. Шумит вода, стекая по плечам. Сведённые судорогой мышцы слабо покалывает. Леви моется быстро, только чистым себя не чувствует. Потом заставляет себя проглотить тарелку бобов, что Саша перед ним поставила.       — Мик с ней, — отвечает она на вопросительный взгляд. Уголок рта дёргается, Леви мрачно смотрит в тарелку — аппетита и так не было, опять кусок в горло не лезет.       Конни и Имир спят, Саша с Кристой плачут на кухне. С лопатой наперевес Леви идёт за пристройки у реки, к небольшому кладбищу: за три года всего пять могил. Пять за три года, свежий холмик, где Марко похоронили. Когда заканчивает рыть первую яму, возвращаются Жан и Моблит — слышно звук двигателя, скрипят ворота, открываясь — наверное, Мик вышел к ним. Вскоре он сам появляется с лопатой, присоединяется молча.       За работой думается только том, как удобнее лопату воткнуть. Нахуя мылся — не понятно, снова в поту и в пыли. Плечи ломит, голову печёт. Жан и Конни подходят последними. Пока копают третью могилу, Леви и Мик сидят на земляной куче. Леви курит, Мик вертит в руках тонкую травинку с крохотным белым цветком на вершине.       — Знаешь, тебе завтра командование принимать.       Краем глаза Леви замечает, как начинают выходить из общего дома ребята: разбившись на пары, каждый несёт носилки с телами.       — Почему мне? — безжизненно спрашивает Мик.       — А кому, мне что ли? Пока Эрвин в себя не придёт, будешь нашим королём.       Мик как-то криво усмехается, гримаса пробегает по лицу, уродуя до неузнаваемости. Он судорожно выдыхает, берёт себя в руки, поднимается и топает к холму, поросшему цветами. Леви наблюдает, как носилки устраивают перед каждой ямой, оглядывается: Микасы нет, до сих пор спит. Как и Ханджи. Но это к лучшему — похороны не лучший повод собраться вместе.       Криста всхлипывает, сжимает руку Имир. Саша стоит, потерянная, между Жаном и Конни. Моблит и Леви поочерёдно опускают тела, дожидаются Мика. В его руках букет разнотравья, яркий, душистый. Сухой звук, с которым земля падает на тело, ни с чем никогда не спутать, стоит лишь раз услышать — не забудешь. Перед глазами проплывают лица, слышится смех, голоса отдаляются. Леви пытается что-то конкретное вспомнить, но в памяти всё в кучу сбилось, слиплось комком. Он этот комок глотает снова и снова, пока горло не начинает болеть. Ровняют холмики, тянутся к дому. Мик остаётся один, Леви хочет сказать, что зайдёт, но только рукой машет.       — Мы не можем оставить стену без присмотра, — говорит, когда все собираются в общем зале. До заката ещё пара часов, усталые лица осунулись. — Жан, Конни и Имир, идите поспите немного. Остальные, — он пожимает плечами, — сами решайте, чем заняться.       — Я тоже дежурить буду, — внезапно говорит Криста.       — И я. — Саша встаёт, сжимая и разжимая кулаки.       — Я тоже, — говорит Моблит.       Леви качает головой, спорить не собирается.       — Тогда будете сменять друг друга. Сами распределите, кто первым будет дежурить, кто вторым.       Когда Мик возвращается в зал, по столу гуляет бутылка виски. Одна — чтобы никто не напился. Леви двигается в сторону, освобождая место. За их столом пусто, не хватает двоих. Ханджи проснулась, поела и снова уснула — Моблит отчитался. Хер знает, что ей там вкололи, раз до сих пор отойти не может. Эрвин до сих пор не пришёл в себя, но высокой температуры нет, всё в пределах нормы.       — Ты там выпить предлагал, — говорит Леви, чувствуя, как паника постепенно подпирает горло. От него не зависит, когда скрючит, тут только отвлекаться.       — Пойдём, — отвечает Мик, поднимаясь.       Его комната большая, на стене, выходящей на улицу, висит толстый ковёр — зимой из щелей задувает. Присутствие Петры ощущается во всём: щётка со светлыми волосами на тумбочке, забытый лифчик на полу у кровати, сложенные стопкой чистые вещи — не разобрала. Мик тяжело проходит мимо, к комоду, достаёт литровую бутылку восемнадцатилетнего Макаллана, два стакана берёт с тумбочек по обе стороны кровати. Леви падает на продавленную тахту, заваленную подушками: помнит, как их Нанаба расшивала, когда зимой делать нечего было. Первый стакан выпивают молча.       Леви сидит, прислонившись к стене и подтянув одну ногу к груди. Мик, ссутулившись, рядом.       — Давно этот раритет раздобыл?       — Месяца три назад. Хотел до Рождества приберечь. — Он поворачивается, кивает: — Ага. Сейчас твой подарок пьём.       — Раз мой — наливай больше.       Леви хочет напиться. Не так даже — нажраться в хламину, чтобы ни одной мысли. Чтобы, если снова нападут, прирезали во сне, сожрали нахуй, пока он в отключке слюни пускает.       Виски отличный, мягкий, обволакивает приятно. Пьёшь и почти человеком себя чувствуешь. Почти прежним.        — Не получается у нас по-нормальному жить, да, — криво улыбается Мик.       — Ты хоть когда-то нормально жил, — задумчиво говорит Леви, делая глоток и прокатывая виски по нёбу.       — Я этого почти не помню.       — Но продолжаешь привязываться, искать новое.       — Потому что иначе постоянно сдохнуть хочется.       Леви поворачивает голову, всматривается в его лицо, ищет тревожные признаки. Но Мик всё тот же. С силой трёт шею, смотрит в стакан. Жуткая улыбка не сходит с губ.       — Мне тоже, — признаётся Леви внезапно. Виски и правда хорош, бьёт прямо в мозг, задевая сердце. Распахивая его, вываливая всё наружу.       — Сейчас тоже хочется? — тихо-тихо спрашивает Мик, глядя исподлобья.       — Хуй его знает. Может быть. Нет времени об этом подумать. — Опрокинув остатки из стакана, Леви стукается головой о стену, елозит по ковру затылком.       — Ты же сказал, что отпустил.       — Не о том речь.       — А мне кажется, о том. — Мик тяжело вздыхает, вновь наполняет стаканы. Леви смотрит сколько осталось, радуется — ещё достаточно.       — Нет, — он шевелит пальцами в воздухе. — Не из-за Ханджи это. Просто… — Протяжно выдыхает, задирает глаза: — Пиздецки устал просто.       — Как и все мы здесь.       — Наверное. А может, ты прав, и она меня добила.       Они молчат. Леви думает, что тема для разговора не лучшая, особенно сейчас. Но начав, остановиться не может. Да и Мику сейчас о другом говорить наверняка легче. Или нет. Если нет, пусть скажет, и он заткнётся.       — Поэтому я и говорю: к Микасе присмотрись. Она тебе подходит. Очень подходит. Думаю, ты и сам это понимаешь, только принимать не хочешь.       — Как у тебя всё просто: раз подходит, хватай и тащи в пещеру? — усмехается Леви. Волосы падают на лоб, он раздражённо пытается их смахнуть, но те снова в глаза лезут. Бесят.       — Только если девушка не против! — Мик поднимает руки. Мрачнеет моментально, прерывисто вздыхает. Скользит взглядом по комнате. — Она очень мне нравилась. Очень.       — Но ты её не любил, — заключает Леви.       — Не знаю. Может, любил. Как умею. После Таби сложно найти такую же. Петра была на неё очень похожа.       — Отношения — полное дерьмо, — глубокомысленно тянет Леви и многозначительно вертит пустой стакан в руке. Мик понимает без слов, плещет щедро.       — У тебя их много было-то? — усмехается.       Леви презрительно на него смотрит, приподнимает губу и цедит:       — Достаточно.       — А у меня только Таби, Нанаба и Петра. — Мик тяжело вздыхает и вдруг роняет стакан, а за ним — лицо в ладони. Плакать начинает резко, почти беззвучно. Жутко. Леви смотрит на него, думает: сегодня день, когда он жилетка. И всё вроде ничего, только… Кто бы его пожалел? Хоть когда-нибудь. Хоть раз. Хоть раз за эти ёбаные полгода хоть бы кто сказал не банальное «всё будет хорошо», «всё пройдёт», а просто, сука, взял и пожалел!       Злость уходит так же быстро, как появилась. Чтобы тебя жалели, надо открываться, этого он больше не умеет. Всё дерьмо, что на душе было, уже когда-то на Ханджи вывалил, остальные и трети не знают. Советуют к Микасе присмотреться… А нахуя он ей такой нужен, с душой на инвалидной коляске? Даже если бы захотел начать с ней что-то, ни к чему бы не привело.       Мик успокаивается. Выпрямляется, хлюпая носом. Леви как ни в чём не бывало протягивает оба стакана.       — Давай за Петру, — говорит тихо.       Разговоры долгие, под конец вообще ни о чём. Нажраться получилось, Леви в сопли. Забирает остатки виски, бессвязно заявляя, что тот принадлежит ему. Раскинувшийся на тахте Мик вяло мычит и машет рукой. Спотыкаясь, Леви бредёт к себе, цепляя стены. Останавливается в общем зале, смотрит на дверь во двор. Зайти к Ханджи? Нахуй это прошлое. К себе. В свою прекрасную пустую постель с призраками под боком.       Свет уже не горит. На ощупь Леви проходит в комнату, стаскивает ботинки, матерясь сквозь зубы на шнурки — точно пора переходить на сапоги. А что? Удобно. Пафосно. Оруо бы оценил. Оруо. Тонко вздохнув, Леви стаскивает майку, возится с джинсами, тянет вниз вместе с трусами и падает на кровать. Всё вокруг вращается, тепло обволакивает, качает на мягких волнах.       Он выныривает из него нехотя. Морщится — во рту кошки насрали, давно так не было. Почему, когда нажираешься — хорошо, а наутро всегда жалеешь: нахуя вообще пил? Глухо замычав, Леви переворачивается на бок, трёт глаза и хмурится. Обнаженное плечо, торчащее из-под простыни, не принадлежит призраку, оно вполне материально. Беглый взгляд от плеча по лопаткам к голове, внутри тоскливо ноет и сжимается: Микаса. Леви даже шелохнуться не может. Не может вспомнить, что произошло, и как она здесь оказалась. Нихуя не помнит. Только точно знает, что пришёл в свою комнату и лёг на свою кровать. Сердце останавливается, когда она протяжно выдыхает, перекатывается на спину и открывает глаза. Слабо улыбается и неуверенно говорит:       — Доброе утро.