Время после нас

                    Толчок в бок выдёргивает из тяжелого сна. Микаса недовольно мычит: она лежит на боку, в щёку впился угол подушки. Открывает глаза и понимает, что просто перескочила из одного сна в другой. Гораздо более интересный. Рядом лежит Леви: растянулся на животе, занял почти всю подушку. От него пахнет виски. Пока приятно, как пахнет, когда только выпил. Лицо полностью скрыто в тени, лунный свет падает на обнажённые плечи. Определённо, это очень интересный сон, потому что Леви полностью обнажён. Микаса жадно рассматривает крепкую спину, подтянутые ягодицы, длинные ноги. Привстав на локте, замечает, что одна рука свисает с кровати.       Не то чтобы Микаса сильно фантазировала о голом Леви, но мысли, конечно, порой проскакивали. Наверное, она сама не понимала, как часто о нём думает, раз подсознание подарило такой сон. Осторожно, едва-едва касаясь, Микаса убирает волосы с его лба. Проводит по щеке, чертит линию на носу, гладит губы. В подушечки пальцев бьётся горячее дыхание. Она касается подбородка, шершавого — щетина только начала пробиваться. Подвигается вплотную, кладёт ладонь на плечо, плавно ведёт вниз. Сердце сошло с ума, колотится о грудную клетку. Микаса жалеет, что даже во сне он не обращает на неё внимание. Несправедливо, это её сон!       Тяжело дыша, пьянея от смелости, она тянется к его щеке, невесомо целует. Ведёт носом по коже, целует уголок рта, запах виски смешивается с её дыханием. Закрыв глаза, Микаса прихватывает верхнюю губу — она удивительно мягкая. Немного больше нижней — это она узнаёт со следующим поцелуем. Окончательно осмелев, гладит щёку, целует неторопливо, но влажно. Голова кружится от тихих звуков, которые производят их губы.       Было бы неплохо, чтобы он ответил. Едва успевает об этом подумать, и он действительно отвечает. Медленно, почти лениво. Глаза Леви по-прежнему закрыты, он дышит носом, приподнимает голову от подушки, тянется навстречу. Раскрывает рот шире, и Микаса вздрагивает всем телом, когда кончик его языка находит её язык. Она пытается подстроиться под его движения, зарывается в волосы на затылке, притягивает голову. Глубокий, горячий поцелуй заставляет внутренности сжиматься в предвкушении большего. Леви закидывает на неё руку, прижимается грудью, целует жадно, будто хочет съесть. Ладонь жжёт сквозь одежду, хочется скорее от неё избавиться. Их мысли сходятся: Леви задирает майку, ведёт по спине вверх, щёлкает пальцами, расстёгивая лифчик. Микаса слабо мычит в его рот, поднимает руки, помогая себя раздеть.       Тело простреливает током, когда их кожа соприкасается. Леви накрывает ладонью грудь, лихорадочно целует линию челюсти, спускается к шее и вдруг царапает зубами кожу. Яркая вспышка под сомкнутыми веками всё ещё горит, когда Микаса с ужасом понимает — это не сон. Распахивает глаза, задыхается, сердце вот-вот выскочит из груди.       — Леви, — зовёт срывающимся шепотом. — Леви, посмотри на меня.       Он подчиняется не сразу. Поднимает голову — взгляд пустой, смотрит сквозь. Она чувствует его член, упирающийся в голый живот, запоздалый стыд мешается с возбуждением. Леви сглатывает, тяжело, шумно дышит, сводит брови вместе.       — Микаса? — недоверчиво. Микаса понимает — другую представлял. Его рука всё ещё на её груди, они прижаты друг другу, ноги переплелись. Самое время нервно рассмеяться и сказать, что это просто нелепая ситуация. На утро при встрече попытаться сгладить острые углы, сделать вид, что ничего не произошло. Вместо этого Микаса приподнимается и робко целует. Леви всё ещё смотрит на неё, дрожит под её ладонями, ложащимися на плечи. Микаса целует снова, закидывает на него ногу, трётся, как кошка. И Леви сдаётся: закрывает глаза, отвечает изучающим поцелуем. Словно только что на вкус распробовал. Гладит спину, то стискивает, прижимая, то отпускает, скользит по коже широко раскрытой ладонью.       Между ног печёт, Микаса выгибает спину, трётся снова, ликует, расслышав спрятанный в шумном дыхании стон.       — Ты девственница? — шепчет Леви на ухо. Обхватывает губами мочку, тычется носом в висок.       — Нет, — отвечает она рвано. Обнимает обеими руками, когда он укладывает на спину и ложится сверху. Приподнимает бёдра, пока он снимает штаны и трусы. Нетерпеливо разводит ноги, несдержанно ахает, чувствуя его глубоко внутри. Леви входит плавно, до конца, а когда начинает двигаться, Микаса забывает, кто она и где. Знает только одно: с кем. Простое понимание того, что это Леви, пронзает наслаждением от каждого встречного движения. Леви потрясающе владеет телом, он гибкий, подвижный, плавный. А через мгновение жесткий, резкий, почти агрессивный.       Кровать скрипит пружинами, шатается, ударяясь о стенку. Микаса стонет, ничего не слыша, кроме громкого дыхания Леви. От каждого толчка так хорошо, что почти больно. Хочется избавиться от этой сладкой боли, или продлить её, растянуть в вечности и остаться в этом моменте навсегда. Лицо Леви застывшее, только губы порой кривятся, и между бровей пролегает морщина.       Оба успели взмокнуть, у Микасы начинают затекать ноги, но Леви не думает останавливаться. Он явно намерен дойти до конца, но, доходит до Микасы, слишком пьян, чтобы кончить. Она кладёт ладонь на его щёку, ловит путанный взгляд, хрипло говорит:       — Хватит. Остановись. Мне уже очень хорошо.       Это не ложь, чистая правда — даже не испытав оргазм, который вообще зверь редкий, Микаса получила настоящее наслаждение от секса. Сам процесс превзошёл все ожидания, которые у неё были. Леви кивает, выходит из неё, ложится на спину и устало выдыхает. Его грудь тяжело вздымается, глаза закрыты. Медленно, нехотя спадает возбуждение. Микаса укрывает их одеялом и безумно хочет обнять, но вдруг робеет. Отворачивается к стенке, мечтая, чтобы обнял сам, ждёт, замирая, но вскоре понимает, что Леви уснул. Глаза слипаются от усталости, мысли отступают, и Микаса засыпает сном глубоко удовлетворённого человека.                     Ёб. Твою. Мать. Леви смотрит на Микасу, абсолютно точно обнажённую, тщетно пытается восстановить прошедшую ночь. Нихуя. Пусто там. Провал. Чёрная дыра. Подобное с ним лишь раз случилось, когда только в армию пришёл. Нажрался в первую годовщину смерти Изабель и Фарлана и проснулся со своим старшим лейтенантом, Кирой. Но даже тогда, понимая, что нарушил субординацию нахер, не было так стыдно, как сейчас.       — Доброе, — хрипло говорит он. Морщится — перегаром несёт. Садится, не давая одеялу сползти с бёдер, ищет трусы, вытряхивает их из джинсов и, по-прежнему под одеялом, натягивает их. Только тогда встаёт, жадно пьёт прямо из чайника. Ещё рано, по ощущениям между пятью и шестью, солнце только-только встало. Скоро вернутся со смены ребята, всё оживёт. Леви ерошит волосы, тяжело упираясь ладонью в стол. Трёт лицо, поворачивается — мозг с запозданием ударяется о черепную коробку.       Микаса сидит, прижимая одеяло к груди. Насторожено следит за ним, не говоря ни слова.       — У нас что-то было?       Вопрос — нелепее не придумаешь, но это первое, что приходит в похмельную голову. Микаса слабо краснеет, можно не дожидаться ответа. Но Леви всё же обречённо выдыхает, досадливо кривит губы от короткого:       — Да.       — Надеюсь, тебе понравилось, — шутит коряво. Что тут сказать? Ещё вчера говорил, что не хочет никаких отношений, это что, ебучая карма догнала? Он и сейчас не хочет. Его как в тиски сжало, как быть?!       — Понравилось, — говорит Микаса таким тоном, что Леви невольно поднимает глаза. Красивая, не поспоришь. Если бы он на одной красоте отношения строил, до потолка бы прыгал, что с такой в одной постели проснулся.       — Микаса, — глубоко вздыхает, сжимаясь от того, что скажет. Видит же надежду, Микаса ею так и светится. А он по этому светлому правдой безжалостной топчется. — У нас ничего не получится.       — Сейчас начнёшь говорить, что дело не во мне, а в тебе? — хмыкает она. Раскусила. Почти.       — Нет. — Леви смотрит жестко и говорит тоже. Максимально жестко. — Дело в тебе. Ты мне не нужна.       Ему никто не нужен, нахуй привязанности. С Ханджи расстался, с мясом кусок оторвав, и что, опять на те же грабли? Или, как Мик, выть потом от жалости к себе, потеряв? Быть вместе просто ради того, чтобы в одиночку не загнуться?       Микаса бледнеет. Смотрит так, словно ушам не верит.       — Тебе лучше уйти, пока никто не заметил, — говорит Леви, подбирая джинсы. — Я в душ. Надеюсь, когда вернусь, тебя уже не будет.       В ботинки ныряет, майку на плечо, и прочь отсюда. Шнуруется уже в коридоре. Майку надевает на ходу. Ублюдок. Пусть так и считает. Леви костерит себя на чём свет, отчётливо понимая, что отрезал все возможные пути сближения, если бы когда-нибудь захотел быть с Микасой. Думает — правильно сделал, а всё равно внутри скребётся, царапает рёбра. Когда он возвращается, комната уже пуста. О Микасе напоминает только запах секса, но Леви быстро избавляется от него, открыв форточку. Переодевается в чистое, думает, что надо устроить стирку.       После душа голова проясняется, просыпается голод. Леви вспоминает, что толком почти сутки не ел, когда внизу начинают греметь посудой. Заботы и тревоги возвращаются, вытесняя ночь, о которой всё равно ничего не помнит. Спустившись, Леви замечает помятого Мика. Тот смотрит мутными красными глазами, с завистью глядя на него, свежего. Снаружи да, Леви как всегда свеж, а вот внутри прогнил насквозь.       — Ты как? — спрашивает, садясь рядом.       — Сам как думаешь? — хрипит Мик.       — Держите, — на стол опускаются две банки холодного пива.       — Саша, ты святая! — Мик заметно веселеет, открывает банку и жадно пьёт. Леви присоединяется, жалея, что опохмел не может перерасти в новую пьянку.       — Леви, поздравляю! — Имир падает на лавку за соседним столом, переглядывается с широко улыбающейся Кристой. Зал уже полон, не хватает только Ханджи и Эрвина. Микаса бледной тенью сидит рядом с Конни, в сторону Леви вообще не смотрит.       — С чем? — интересуется Мик. Леви равнодушно пожимает плечами, потягивая пиво. Молоточки в голове начинают постепенно стихать.       — Он с Ханджи помирился. — Имир поигрывает бровями.       — Да ну?! Серьёзно? И молчишь?! — кричит Мик так громко, что Леви невольно закрывает глаза.       — С чего вы взяли? — спрашивает мрачно, переглядываясь с Микасой. Видимо, сейчас тайное станет явным.       — Мы живём через стенку, забыл? Я перед дежурством отлично слышала, как вы мирились.       — О чём речь? — Ханджи появляется в зале, непривычно серьёзная.       — Что с Эрвином? — моментально спрашивает Леви. Но переключить внимание надолго не выходит. Ханджи быстро, скупо сообщает, что тот до сих пор без сознания. Состояние стабильное.       — Ханджи, я рада, что вы помирились, — говорит Саша, улыбаясь. — Всегда считала, что вы идеально подходите друг другу.       — Помирились? — Ханджи недоуменно смотрит сперва на неё, потом на поникшего Моблита. — Мы не мирились, мы расстались.       — Я про Леви, — смеётся Саша.       Абсурдность происходящего начинает зашкаливать. Леви втягивает голову в плечи, игнорируя вопросительные взгляды Мика.       — С Леви мы тоже не мирились, — отвечает Ханджи, глядя на него. Леви виновато, криво улыбается.       — Тогда кто это мог… — Имир проходится взглядом по залу и останавливается на Микасе. Ей и отвечать не надо, всё на лице написано. — Кхм. Да. Неловко получилось. Тогда поздравляю вас двоих, что ли.       — Не с чем. — Микаса поднимает голову, гордо выдерживает прицел нескольких взглядов. — Мы просто решили сбросить напряжение. Ничего особенного.       После её слов повисает тишина. Некоторое время Микасу и Леви бомбардируют взглядами, но, поняв, что больше комментариев не дождутся, возвращаются к насущному: пролому в стене, побегу марлийцев, ранению Эрвина и смертям друзей.       — Ты трахнул Микасу? — шепчет Мик, притягивая Леви за плечо.       — Видимо да, — угрюмо отвечает тот. — Нихуя не помню. Проснулся — она рядом, голая.       Мик долго молчит, переваривая. Или накапливая силы для насмешек. Леви же смотрит на Микасу, вспоминает утренний разговор. Понравилось ей. Надо же. Знать бы, что именно понравилось. Сидит гордая, что-то Саше отвечает. Может, рассказывает подробности ночи, которые ему самому хотелось бы узнать.       — Ну ты даёшь, — тянет наконец Мик. — Ты её позвал, или она сама пришла?       — Говорю же: не помню! — приглушенно огрызается Леви. — Помню только, как к себе пришёл, потом провал.       — Ты раньше алкоголиком был? Поэтому здесь почти не пьёшь? Допивался до беспамятства? — участливо спрашивает Мик, а губы так и дрожат от сдерживаемой улыбки.       — Отвали, а, и без тебя тошно.       — Может, тебя чаще поить надо? Глядишь, личную жизнь тебе устроим.       — Свою лич… Прости. — Леви виновато смотрит на окаменевшего Мика. Тот с усилием улыбается, продолжает:       — Нет. Теперь о тебе будем думать.                     Завтрак тянется бесконечно. Микаса смотрит на недовольного Леви, что-то говорящего Мику, и от тоски сердце сжимается. Она может понять причины, что заставили так ответить. Она ему не нужна, не потому что это она. Просто никто не нужен, будь на её месте Саша, ответил бы так же. Это для неё ночь была особенной, Леви вообще ничего не помнит. Микаса пытается представить, что чувствовала бы на его месте, а когда получается, холодеет. Плохо бы себя чувствовала. Было бы стыдно. И перед собой, и перед тем, с кем проснулась. Гадко бы чувствовала. Им надо поговорить ещё раз. Объясниться, что этот секс действительно ничего не значит, даже если оба понимают, что это не так.       Забыть, как с ним было? Да Микаса никогда не забудет! До сих пор внизу живота сладко крутит, стоит вспомнить. И повторить хочется, нет смысла отпираться. Она теперь на Леви иначе смотрит, по-старому уже никогда не сможет.       Он прав, она ему не нужна. Просто потому, что он её не знает. Сама ничего о нём не знает, кроме того, что на виду. Их разговоры всегда были на общие темы, о личном спрашивать было бы слишком грубо. Микаса понятия не имеет, кем он был раньше. Каким был. Лишь сейчас начинает понимать, как глубока между ними пропасть из-за разницы в возрасте: её детство прошло в привычном мире, но юность началась в новой реальности. Осознанное взросление пришлось на крушение прежнего. Для Леви четыре года хаоса — это просто четыре года. Для неё целая жизнь.       После завтрака Мик официально берет на себя командование, пока Эрвин не выздоровеет. В другом исходе никто не сомневается, но тревога читается во всех глазах. Сегодняшний день, в отличие от вчерашнего, почти обычный. Вчерашние мысли о том, что натворила, померкли после ночи с Леви. Никто не упрекает Микасу в том, что впустила марлийцев. Все либо забыли, либо вообще над этим не задумываются. Гадают, вернутся ли, понимают, что, если приведут подкрепление, придётся отбиваться. Это пугает, Микаса не готова вновь убивать людей. Как там говорил Леви? Первых пятерых будешь помнить… Она не хочет открывать счёт, пусть Бертольд останется единственным.       Мысли перетекают к Петре, Оруо и Гюнтеру. Микаса не представляла, что их отсутствие будет ощущаться так остро: пустые места в общем зале отзываются болью. Они не были друзьями, но и чужими, как Марко, тоже уже не были.       Жизнь постепенно входит в привычную колею. Останавливаться нет времени, после завтрака все расходятся по делам: кто на кухню, кто в хлев, кто в прачечную. Микаса понимает, как сильно ударила потеря сразу трёх человек, к вечеру, когда буквально валится с ног после напряжённого дня. Надо было успеть везде и сразу, только к концу дня Имир решительно заявила, что придётся перекраивать график, иначе такими темпами и на стенах дежурить будет некому.       — Эрвин всё ещё без сознания, — говорит Мик, когда собираются за ужином. — Его планы по переезду до сих пор в силе. Теперь это особенно актуально. Мы все понимаем, что марлийцы могут вернуться. Им нужна Ханджи, для чего — неизвестно.       — Надо готовиться, — добавляет стоящий рядом Леви. — Как только Эрвин встанет на ноги, мы уедем.       Саша понуро опускает голову. Остальные подавленно молчат: успели свыкнуться с мыслью, что переезд — это что-то далекое, абстрактное.       — Мы с Жаном завтра займёмся амбаром, — продолжает Мик. — Надо разделить расходники от запчастей, которые могут понадобиться в необозримом будущем. Криста и Конни — кухня: все ваши красивые кастрюльки и чашечки придётся оставить. Хорошенько подумайте, что пригодится в дороге. Мы уезжаем в пустоту, но бытовые мелочи можно найти по пути. Ханджи и Моблит начнут сворачивать лабораторию. Лекарства, как вы понимаете, мы забираем все. Саша днём дежурит на стене. Я тебя сменю, как освобожусь.       — А я? — подаёт голос Микаса. Не мог же Мик про неё забыть. Ну точно, смотрит хитро, отвечает серьёзно:       — Вы с Леви отправитесь на хозяйственный склад. Там всё нужное, решить, что бросить, а что с собой взять, будет сложно.       Микаса смотрит на скрестившего руки на груди Леви, понимает — они с Миком уже всё обсудили. Сердце подскакивает: это он предложил? Но тут же падает вниз: нет, иначе не был таким недовольным.                     Удовольствия Леви действительно испытывает мало. Мик в сводники заделался, как ещё объяснить его желание непременно оставить их с Микасой наедине? Весь день Леви безрезультатно пытался выцепить в памяти хоть мимолётное воспоминание. Ноль. Пусто. Благо, дела отвлекают, но ночью отвлечься сложнее. Особенно, когда подушка пропахла Микасой насквозь. Даже сменив бельё, Леви чувствует незнакомый запах. Вертится ужом на сковородке, пытаясь найти удобную позу. Кажется, или кровать стала скрипеть сильнее? Вскочив на пол, Леви распахивает форточку и достаёт сигареты из кармана висящих на стуле джинсов. Ненавидит запах дыма в помещении, но всё равно закуривает, выдыхая в форточку.       Спит нервно, урывками. К утру разбит напрочь, упрямо собирает себя по кускам: проварился в мыслях так, что мясо от костей отстало. Там и без Микасы достаточно было, а она добавила, шаткое равновесие грозит вот-вот рухнуть. Проблемы представляются башней из Дженги: уберёшь не тот брусок, и обрушится, погребёт под собой.       — Эрвин всё ещё не пришёл в себя, — тихо говорит Ханджи, когда Леви занимает место за столом. Заходил к нему вчера два раза, последний — сразу после перевязки. Эрвин вроде стал меньше походить на спящий труп, но всё равно зрелище то ещё.       — Как долго это может продлиться?       — Не знаю. Несколько дней. Заражения нет, иначе уже бы обратился. Заживление идёт хорошо. Будем надеяться, что сегодня очнётся. — Ханджи замолкает, катает кружку по столу, и Леви внутренне замирает: слишком хорошо знает этот вид. Она готовится сказать что-то, что ему не понравится. Вот оно: — Ты теперь с Микасой?       — Ты же знаешь, что нет. — Он встречает её взгляд, думает, что она сейчас, должно быть, чувствует то же, что и он тогда. Только легче от этого не становится. Меньше всего Леви хотел причинить ей боль.       — Зря.       Ханджи отворачивается, и Леви понимает, что говорить больше не о чем, но не может вовремя замолчать.       — Почему?       Она смотрит с тоской, грустно улыбается. Коротко пожимает его руку, держащую вилку.       — Иди вперёд, Леви. Ты и сам понимаешь, что это правильно.       Почему все вокруг решили, что знают, как и что для него правильно? Леви раздражённо думает об этом, куря перед входом на хозяйственный склад. Он стоит в стороне от остальных — слишком много внутри горюче-смазочных материалов. Справа, за огородом, виднеется крыша хлева, дальше, на холме, свежие могилы. От невидной отсюда реки тянет прохладой. Тщательно затушив сигарету, Леви кидает её в консервную банку у ног. Микасы до сих пор нет. Навряд ли решила проигнорировать, скорее всего поменялась с кем-то.       Стоять и ждать без дела Леви не собирается. Входит в прохладный полумрак, слабо пахнущий машинным маслом. Зажигает тусклый свет и смотрит на расставленные вдоль стен запасы. М-да, Мик прав, решать будет тяжело. Свечи или керосин? Если керосин, то нужны ли стекла для ламп? Верёвки много не бывает, но не тащить же всё, что здесь есть. А сколько достаточно? Гвозди, молотки (тут и парой можно обойтись), паяльники (одного хватит), пилы, топоры, инструменты, поливочные шланги… Леви ходит между стеллажей и пытается понять, когда, а главное, зачем они столько всего набрали?       Туалетная бумага поднимается до потолка, женские принадлежности рядом. Даже памперсов куча, хотя детей у них нет. Над этими горами Леви останавливается и критически на них смотрит.       — Беспокоишься о потомстве? — раздаётся голос Микасы.       — Думаю, нужно ли нам это.       — Это, — она кивает на прокладки и тампоны, — точно нужно. А это, — кивок на памперсы, — пока нет.       — Пока? — он приподнимает бровь. Дыхание перехватывает. Серьёзно, осталось только узнать, что он в неё кончил. Ёбаная, блядь, мелодрама. Цензурных слов не подобрать.       — Нет, — отвечает она с лёгкой насмешкой. — На этот счёт не беспокойся. Процент того, что я забеременела, стремится к нулю.       Много чего хочется спросить. Например, если она так уверена, он был в презервативе? Но откуда? В комнате нет, давно не хранит. Выходит, она сама пришла и принесла? Твою мать, да что там было?!       — Ты не кончил, — сухо говорит Микаса и отходит к полке с батарейками. — Это нам точно понадобится. И фонарики.       Не кончил?! Леви прикрывает глаза и качает головой. Охуенно. Что ей там понравилось тогда?! Хуже пьяного секса может быть только пьяный куни, очень хочется верить, что до этого не дошло… Микаса ходит вдоль полок, бодро комментируя всё, что видит, и Леви приходится подключиться, взять блокнот и делать пометки, что надо взять точно. Над остальным потом подумают. Наклонившись над ящиком с какой-то мелочевкой, Микаса увлечённо копается в нём, а Леви не менее увлечённо смотрит на её задницу в джинсах. Нужно быть полным отморозком, чтобы не запомнить секс с такой женщиной.