Время после нас

                    Леви выходит из склада в паршивом настроении. Боялся, что Микаса замкнётся или будет сыпать обвинениями, вместо этого пришлось вариться в её неприкрытом сарказме. Лоханулся, в глаза смотреть стыдно. В принципе взрослые люди, было бы из-за чего переживать. Только сказать легко, а внутри скребётся чувство вины. Достав пачку из кармана, Леви смотрит на последнюю сигарету и, вздохнув, убирает обратно.       Ещё и Ханджи расстроил. Леви думает об этом, пересекая двор и направляясь к Эрвину. Надеется не встретить её по пути. Повезло. В комнате, где он лежит, тихо. Солнце садится, скоро надо будет зажигать свет. Леви тихо подходит к кровати, садится на стул, смотрит на бледное лицо. На культю и пустое место рядом. Тяжело вздыхает: воспоминания наваливаются разом, как не уходили никуда. С силой он трёт глаза, пытаясь от них избавиться.       — Всё в порядке.       Леви открывает глаза: Эрвин смотрит на него, повернув голову. Ободряюще так смотрит, и внутри комок собирается. С первого раза не получается его проглотить, Леви пытается, но комок больно царапает горло, на глазах выступают слёзы.       — Прости, — говорит глухо, опуская глаза.       — Эй, — хмыкает Эрвин. — Я жив благодаря тебе, за что прости-то?       — Ханджи, может, отрезала бы лучше. — Он и сам не знает, за что извиняться. Действовал правильно, по протоколу, который сами же с Эрвином разработали.       — А я рад, что это был ты, — глухо говорит Эрвин, в свою очередь отворачиваясь. Неловкая пауза повисает между ними. — Кстати, — он слабо улыбается, — говорят, у тебя с Микасой что-то наметилось?       — Блядь, ты-то когда успел узнать?! — не выдерживает Леви.       — Мик час назад заходил. Я с обеда очнулся, пока вы там на складе работали. Или, может, не работали?       Он приподнимает густую бровь, продолжая улыбаться, только улыбка не поднимается выше, в глазах тоска. Леви отлично знает её причину, только помочь никак не может.                     Когда вокруг начался ад, Эрвин был в отпуске, первом за два года. Служил на флоте капитаном линкора, охранявшего границы Парадиза. Не спешил сходить на берег по простой причине: семейным нужнее. У Эрвина семьи не было. Родители давно лежали в земле, друзей раскидало по острову, связь с ними постепенно потерялась, растворилась в чужом бытовом счастье. В целом Эрвина всё устраивало: службу любил, сослуживцев ценил, был на хорошем счету у начальства. Оно-то и выпнуло в отпуск под предлогом восстановления сил. Зачем? Их всегда было хоть отбавляй.       На берегу Эрвин заскучал: занять себя было нечем. Сперва навестил родную Шиганшину, потом отправился глубже на материк, останавливаясь в дешевых мотелях и порой проводя ночи с одноразовыми партнёрами, имени которых на утро не вспомнишь. Давно смирился, что всю жизнь будет один. Требования к другим никогда не были завышены, достаточно честности, а честность, как оказалось, в наше время практически вымерла. Годы шли, а тот самый человек не попадался, всё не то и не так.       Улицы заполонили титаны, мир окончательно изменился, и Эрвин наконец понял своё предназначение: спасать уцелевших. Сражаться за человечество. Понял, встретив Мика и Сашу. Они пробирались к окраине города и едва не столкнулись с ним нос к носу. Мик тогда этот самый нос едва не снёс топором, приняв Эрвина за желающего забрать Сашу девочкой для утех. Таких тогда на улицах было немало. После к ним присоединились Петра, Оруо и Гюнтер — вчерашние выпускники инженерного факультета держались вместе и сперва не хотели уходить. Конни, Имир, Криста, Нанаба — их отряд расширился за месяц. Вместе нашли базу, вместе начали её обустраивать. И искать новых людей. Спасать. Леви Эрвин увидел случайно: Мик уговорил подняться на плоскую крышу двухэтажного магазина, осмотреться и решить, куда двигать дальше. Припасов тогда вечно не хватало. Пока Мик таращился в бинокль, Эрвин смотрел на улицы, ища хоть какое-нибудь движение, но, кроме редких котов и нередких крыс, никого не было.       Тело на крыше танка, стоящего с другой стороны магазина, сперва тоже не шевелилось. Но вот рука потянулась к кобуре на поясе, и взгляд моментально зацепился. Военный — щуплый парень, одна нога вывернута под неестественным углом, форма в крови. Эрвин не знал, почему следит с таким волнением, как будто от этого зависит его жизнь. Вытащив рожок, парень проверил его и холодно усмехнулся. Может, дело было в той усмешке, пугающей и ледяной — от неё озноб прошёл по телу. Рассмотреть, сколько осталось патронов, Эрвину не удалось, но по выражению чужого лица стало понятно — дело дрянь.       — Эй! — крикнул он, взмахнув рукой. Приложив руку козырьком, военный прищурился. — Лежи, мы сейчас спустимся.       Вдвоём с Миком они стащили его с танка, усадили на землю. При первом же взгляде стало понятно: не парень, мужчина лет тридцати — у молодых не бывает такого взгляда. Лицо заросло щетиной, на лбу блестел пот, глаза смотрели равнодушно, только зрачки сузились от боли.       — Я — Эрвин, это Мик.       — Леви. — Голос оказался сухим, ровным. Леви выглядел так, словно они отвлекли его от долгожданной чашки кофе, а не пытались спасти.       — Ты один?       — Уже да. — Его губы дёрнулись — единственная эмоция, которую удалось разглядеть. Горечь, которой все они успели насквозь пропитаться.       — Хочешь присоединиться к нам?       Эрвин чувствовал удивлённый взгляд Мика, сам понимал, что предложение опрометчиво: они ничего не знают о Леви. А военных старались избегать. Но отчего-то Эрвин был уверен — Леви из тех, кому можно доверять.       — Зачем? — равнодушно спросил он. Посмотрел на сломанную ногу. — Поищите того, кто принесёт больше пользы.       — Стрелять-то умеешь? Вот тебе и польза, — вступил Мик. Хмыкнул: — На ноги поставим, не ссы.       — Вы меня не знаете.       — А ты — нас, — сказал Эрвин. И, не дожидаясь ответа, закинул его руку себе на плечо, легко оторвал от земли. Леви неловко припал на здоровую ногу, хмуро посмотрел. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и торс под ладонью был каменным — сплошные мышцы. В машине разгребли место, сбросив на пол несколько упаковок с сухой лапшой и прокладками.       — Однако, — протянул Леви, растирая колено.       — У нас есть девочки, — хмыкнул Мик, сидящий впереди рядом с Эрвином. Под его красноречивым взглядом добавил: — Но они все приличные. Так что без спросу даже не смотри в их сторону.       — Как будто я собирался.       — А что, нет? — Эрвин не выдержал — обернулся.       — Нет. — Леви поджал губы и отвернулся к окну.       Леви обладал природным магнетизмом, хотя сам едва ли это понимал. С его появлением жизнь изменилась, хоть Эрвин и не находил этому объяснения. Просто, когда увидел Леви, гладко выбритого, подстриженного, в чистой одежде, сердце забилось быстрее. Оно и до этого стучало с перебоями, и Эрвин, хоть убей, не мог его успокоить. А теперь и вовсе сошло с ума. Тягучий, как патока, голос, пронзительный взгляд, но главное — схожесть, с которой оба смотрят на жизнь… Казалось, он нашёл свой идеал, тот, что искал всю жизнь. Проявлять интерес открыто Эрвин не мог, хотя желание коснуться прорывалось в нелепых похлопываниях по плечу, в долгих взглядах, когда никто не видит. Ночи стали пыткой, Эрвин тлел, как мальчишка, что впервые влюбился. На девушек Леви не смотрел, однако не было никаких намёков на интерес к мужчинам. Леви словно существовал в вакууме, созданном из одиночества.       Когда впервые напились, рассказал о прошлом, безжалостно, скупо. И Эрвин понял, что пропал окончательно. Смотрел на Леви, а видел единственного человека, с которым чувствует себя цельным. Тогда, под тихий треск костра и оглушительный — сверчков, он позволил себе большее. Не удержался, положил ладонь на щёку, мягко погладил скулу. Глаза в глаза, и сердце забилось в горле, а во рту пересохло. Дыхание оседало на губах, Эрвин потянулся к ним, но Леви отстранился. Не резко — осторожно. Качнул головой, криво улыбнулся. Эрвин понял всё и сразу, и больше никогда не возвращался к этой теме. А потом появилась Ханджи…                     Леви равнодушно отворачивается к окну, хотя внутри знакомо и тоскливо сжимается. Никогда не любил чувство вины, когда ни в чём не виноват. Не его вина, что неосознанно причиняет боль дорогим людям. Не его вина, что не умеет переступать через себя и быть рядом, просто потому что другому это необходимо. То, что испытывает Эрвин, Леви понимает с трудом. Пытался понять поначалу, потом смирился. Чужая душа потёмки, чужое сердце — и подавно. Теперь вот и Микаса со своими чувствами… Правда, признаёт он, у Микасы хотя бы мог быть с ним шанс. Может, даже есть?.. Бред. После того, что между ними произошло, Леви и сам бы не подошёл, даже если бы захотел. Так опозориться — до сих пор тошнота к горлу подкатывает, стоит подумать.       — И много Мик тебе рассказал? — спрашивает сухо.       — Всё, — улыбается Эрвин. — Ты правда так сильно напился?       — Повод, знаешь ли, был, — огрызается Леви.       — Приятно слышать, что ты так за меня переживал. — Эрвин хмыкает. — Но знаешь, к Микасе стоит…       — Приглядеться. Да, только об этом и слышу из каждого утюга. Вам что, заняться больше нечем? У нас переезд на носу. Так что вставай скорее на ноги, да валим отсюда.       — Ты прав, — мрачнеет Эрвин, сводя брови на переносице. — Мик сказал, подготовка идёт полным ходом?       — Сегодня начали, так что я бы его оптимизм поделил на три. Но думаю, за неделю управимся, к тому времени ты уже будешь на ногах.       — Я уже могу вставать, ноги как раз целы.       — Не торопись, ковбой. Лежи, пока лежится. — Леви поднимается, зажигает лампу над кроватью — тени уже собрались по углам. — Я пойду. Загляну после ужина.       — Не стоит, — моментально отвечает Эрвин. Так быстро, что и дураку понятно: хотел бы, чтобы зашёл. Потому что скучно и одиноко. И страшно думать о новой жизни, где он теперь инвалид.       — Зайду, — приглушённо хмыкает Леви. — Не скучай.       Он прикрывает за собой двери, переводит дух и нос к носу сталкивается с Ханджи.       — Леви! — восклицает она так громко, словно они не одни в пустом коридоре, а стоят в толпе на площади. А ещё не виделись год, не меньше. — Давно пришёл?       — Уже ухожу, — вздыхает он. Должен ли что-то ещё добавлять к скупому вчерашнему разговору? Едва ли.       — Как Микаса?       — Не начинай, — морщится он. Хоть ты не начинай, умоляю. И так тошно. Ханджи как всегда понимает с полуслова, понятливо улыбается, вытягивает шею, смотрит на дверь за спиной.       — Как там Эрвин?       — Скучает. Но вполне себе жив и даже почти здоров.       — Рада это слышать.       Пустой разговор. Леви тоскливо думает: им вообще теперь разговаривать толком не о чем. Пора привыкать к новой реальности. Прежде избегал общения, потому что слишком много хотелось сказать, теперь просто неловко и пусто. Он сухо кивает, огибает Ханджи, выходит во двор и тяжело вздыхает. Сплошные паршивые дни, и никакого просвета впереди.                     Микаса знала, что будет непросто, только не подозревала насколько. Рядом с Леви находиться невыносимо, слишком много в памяти того, о чём стоит забыть, но забывать не хочется. Время на складе было форменной пыткой, словно крюк в живот воткнули и постоянно тянут, вороша кишки. Она смотрела на него украдкой, и вспоминала: его поцелуи, руки, скользящие по коже, тяжелое дыхание и собственные бесстыдные стоны. У них был секс, до сих пор верилось с трудом. И да, Микаса хочет повторить. Чтобы всё по-настоящему, правильно. Чтобы он хотел именно её, а не кого-то из пьяных фантазий. Чтобы смотрел иначе, не избегал взглядов, не отворачивался. Смелости хватило лишь на несколько ироничных фраз, но по факту Микасе не до смеха. Хочется забиться в угол, спрятаться ото всех, заткнуть уши руками. Саша пыталась расспросить, как это было, но Микаса отбилась загадочной улыбкой. Хотя обсудить хочется. Во всех подробностях. Ей вообще хочется говорить, говорить, говорить о Леви, но это выглядело бы жалко. Микаса ни о чём не жалеет — в этом ей хватило смелости себе признаться.       — На сегодня всё, — говорит он единственную, не связанную с работой фразу за последние несколько часов. Будто сама мысль о разговорах с ней напрягала. Микаса провожает его взглядом — ушёл в лабораторию. К Ханджи? Нет, скорее всего к Эрвину. Но избавиться от навязчивой мысли, что не к нему, не получается. Микаса выдыхает, лишь увидев Ханджи, выходящую из общего дома.       — Ты чего тут одна скучаешь? — Жан появляется из ниоткуда — так крепко задумалась, что не заметила. Вытирает руки о промасленный джинсовый комбинезон, окутывая запахом пота и автомобильных внутренностей. Микаса и сама не знает, зачем стоит тут, прижавшись спиной к тёплому боку склада. Следит за Леви? Бред.       — Устала, — отвечает, пожимая плечами. Смотрит на Жана — щёку пересекает длинный чёрный след. Не думая, тянется к нему, стирает и вдруг чувствует, как он напрягся. Застыл, только глаза живые, лихорадочно бегают по лицу. Жан рвано выдыхает, когда она, смутившись, убирает руку. Делает шаг, опирается ладонью о стену над её головой, проводит по шее, едва касаясь. Микаса резко перехватывает его запястье, отводит в сторону, бросает зло:       — Что, раз с Леви переспала, решил, что теперь со всеми буду?       Жан вздрагивает, словно она только что влепила пощёчину. Отступает, смотрит обиженно.       — Ты мне нравишься, — отвечает тихо. — Очень.       — Тогда почему только сейчас решил признаться?       — Не знаю. Смелости не хватало.       — У тебя? — она фыркает. Язык не поворачивается назвать Жана робким! Но, понимает запоздало Микаса, он тоже постоянно один. И если в одиночестве Леви сквозит стылой пустотой, то Жан одинок иначе. После гибели Марко он потерян и тих, хотя Микаса не знала его толком до этого. Контраст только сейчас бросился в глаза. — Прости, — говорит с запоздалым смущением.       Не бросаться же злой собакой на всех, кто решит проявить симпатию, только если тот, кто на самом деле симпатичен, отказал. Микаса опускает голову, тяжело вздыхает.       — Прости, — повторяет тише. — Просто настроение паршивое.       — Вижу, — хмыкает Жан. Смотрит как ни в чём не бывало, но теперь Микаса отчётливо видит тепло и сожаление. — У меня никаких шансов, да?       — Не знаю, — честно отвечает Микаса. — Не сейчас.       — Я умею ждать. — Жан веселеет на глазах. — Ладно, если что, ты знаешь, где меня искать.       От лёгкости, с которой он это сказал, от того, как просто и непринуждённо принял отказ, хотя наверняка внутри всё гораздо хуже, чем снаружи, у Микасы печёт в носу. Она не хочет и не собирается расклеиваться, только сердце уже дало трещину, игнорировать которую слишком тяжело. Микаса сползает по стене, садится на землю и обхватывает колени. Пытается разобраться в себе и своих чувствах, но там только Леви: его голос, его тело, его губы. Слишком много Леви, слишком жестоко думать об одном и том же по кругу.       — Микаса. — Его ботинки останавливаются напротив глаз. Микаса рвано выдыхает и утыкается подбородком в колени.       — Что? — спрашивает сухо.       — Всё в порядке?       Нервный смех проходится щекоткой по груди. В порядке? Всё совершенно не в порядке, и кому, как не ему понимать это. Тяжело вздохнув, Леви присаживается перед ней, утыкается коленом в землю.       — Прости, — говорит внезапно. Микаса удивлённо смотрит на него, и дыхание перехватывает от того, как близко его глаза. Совсем рядом: тёмно-синяя радужка и прозрачный голубой с редкими крапинками.       — За что? — в горле становится сухо, сердце бьётся тяжело и часто. Податься вперёд, всего несколько сантиметров, и можно коснуться губ.       — За то, что нагрубил. — Он отворачивается, слегка кривит губы. — Надо было сказать мягче. Ты не виновата в моих проблемах с головой.       — Да, ты был грубым, — говорит Микаса медленно. Леви морщится. — Зато честным. За это спасибо.       Его очередь удивляться. Леви смотрит, склонив голову набок, словно только что увидел. От этого взгляда в груди печёт.       — А… — он мнётся, едва заметно краснея. Избегает смотреть в глаза, когда спрашивает: — А ночью я тоже… был грубым?       — Нет. — Микаса не может сдержать задумчивую улыбку. Странный разговор согревает, она точно знает, что будет вспоминать его не раз. — Ты был… напористым. И пьяным.       — Это я уже понял, — морщится Леви. Окидывает оценивающим взглядом. — Не в моих правилах спать с кем-то по пьяни. За это тоже прости.       — У меня была возможность уйти, — пожимает Микаса плечами. — Всё было по взаимному согласию. Так что не вини только себя.       — Зачем тогда… — он запинается, глубоко вздыхает и смотрит прямо в глаза, — зачем тогда ты согласилась?       — Мне обязательно это объяснять? — пересохшими губами шепчет Микаса.       Оба молчат. О чём говорить дальше, не знают. Микаса точно не знает, и так сказала больше необходимого. Как будто он не понимает, почему осталась. И почему ни в чём не винит. Зато себя винит: за глупость и наивность. За веру в чудо, хотя с самого начала было понятно, что чудес с Леви не бывает, он не тот волшебник, что исполняет желания.       Микаса вздрагивает всем телом, когда он кладёт ладонь на щёку, вынуждая поднять глаза.       — Ты красивая, — говорит ровно. — Но я не могу быть с тобой только по этой причине. Я совсем тебя не знаю. И не могу обещать, что захочу узнавать.       — Если ты хотел ободрить, вышло плохо, — криво улыбается Микаса.       — Ты поблагодарила за честность. — Ладонь исчезает, и Микаса сдерживается, чтобы не потянуться за ней, вовремя себя одёргивает. — Я говорю как есть.       Он поднимается, заслоняя собой небо. Микаса смотрит снизу вверх, хочет подняться, но его последняя фраза пригвождает к месту.       — Мне жаль, что я ничего не запомнил.       Леви уходит, оставляя сидеть с глупой улыбкой. Значит, жаль. Есть ли шанс, что он захочет повторить и на этот раз запомнить?.. Микаса одёргивает себя: так недолго превратиться в сталкера. Она должна ценить себя, не бегать, не навязываться. Нет, так нет. Но разве Леви однозначно сказал «нет»? Ханджи лишь недавно ушла из его жизни, кажется, окончательно. Если бы Леви так резко переключился на новые отношения, Микасу, скорее всего, это бы даже разочаровало. Она не знает, хочет ли всерьёз его добиваться, или проще переварить всё и обратить внимание на Жана? Или вообще оставаться одной, как Саша или Конни.       Однозначно может сказать только одно: после этого разговора стало легче. Хотя напряжение от его близости никуда не исчезло, дышать теперь гораздо проще.