Время после нас

                    Грузовик трясёт, дождь хлещет по брезенту. База давно скрылась из глаз: очередная потерянная часть жизни. Вычеркнуть и забыть, равнодушно перешагнуть, идти дальше — Леви это умеет. Всегда отлично умел. Сейчас тоже смотрит на убегающую дорогу, бездумно сжимает винтовку и не замечает, как сильно трясёт. Промок насквозь, продрог тоже, но сейчас это неважно. Ничего не важно, он напрочь пуст внутри. Там сквозняк гуляет похлеще ветра, швыряющего дождь в борта грузовика. Порой Леви вырубается. Именно вырубается, выпадает из реальности в чёрные дыры, они по всей дороге расставлены. Приходит в себя, когда небо начинает сереть. Дождь до сих пор идёт, грузовик остановился.       Хлопают двери, голос Мика громкий, Эрвин говорит тише. Голова раскалывается, мокрая одежда просохла на одеревеневшем теле. Леви ведёт шеей, выпускает, наконец, винтовку, и выбирается наружу. Хлопает по карманам, достаёт смятую пачку. Его обдаёт жаром — только вчера с Имир шутили, что надо бросать курить. Что ж, теперь у него есть запас, не надо делить на двоих. Он затягивается, подходит к Мику и Эрвину. Микаса тоже здесь. Кидает на него короткий взгляд, отходит к Саше: та разговаривает с только что выбравшимся Конни.       — Как Криста? — доносится до Леви.       — Уснула недавно.       Саша всхлипывает, но быстро берёт себя в руки.       Леви смотрит на них и думает: когда это нормальным стало, чтобы молодые девчонки смотрели старыми, мудрыми глазами? Им бы сейчас по клубам ходить, диплом писать, по углам тискаться, а не это вот всё.       — Там впереди ферма. — Эрвин проводит по волосам, рассыпая веер брызг. Остальные не хотят выходить под дождь. Или спят.       — Мы далеко забрались, — говорит Мик, глядя на виднеющийся впереди указатель. — До Стохеса часов двенадцать пути.       — Всем надо отдохнуть. Поедем завтра утром.       — Это если там безопасно, — замечает Леви. — Сперва проверим.       Дом стоит на холме, открытый всем ветрам. Рядом виднеются несколько деревьев — заросший сад. Никаких ограждений, кроме хлипкой изгороди, которая даже ребёнка не остановит. С виду он целый, но это издалека. Что там вблизи — не понятно.       — Подъедем ближе, осмотримся, — решает Эрвин. Все возвращаются в машины, Леви собирается вернуться в кузов, когда Микаса вдруг тянет за рукав.       — Садись к нам, там сыро и холодно.       Холода Леви до сих пор не чувствует, знает только, что гипотермия не есть хорошо, даже если тебе никак. Кивает, садится рядом с ней у окна. Горячее бедро Микасы притирается к нему, невольно отогревая. Мик заводит мотор, дожидается, пока Жан и Моблит тронутся. И только потом тихо спрашивает:       — Ты видел Имир?       Не знают. Они не знают, что он сделал. Вины нет, но и горя, почему-то, тоже.       — Видел, — коротко отвечает Леви. Дальше они молчат.       Дом приближается, к нему ведёт грунтовая дорога, уходящая в сторону от трассы. Проверять Леви идёт с Жаном — тот явно засиделся за рулём. Выглядит подавленным и дико уставшим. Леви вспоминает: с ним ехала Криста. Надо поинтересоваться, как она. Просто так правильно, по-человечески. Но язык прирос к нёбу, в голове пусто. Леви знает, отдача придёт. Она всегда приходит, внезапная и жестокая. Гораздо проще было бы жить без чувств, жаль, он простой человек из мяса и костей. И нервы, кажется, ещё остались.       Под ногами шелестят камни — дорожка к дому усыпана гравием вперемешку с прошлогодними листьями. Окна целы, дверь тоже. Переглянувшись, они толкают её, выдыхают — не заперта. Внутри сухой спёртый воздух, клубки пыли на полу. Обычный дом обычных фермеров: фотографии семьи на холодильнике, детские игрушки, забытый на диване плед и очки на тумбочке.       — Леви, смотри, — тихо зовёт Жан. Протягивает листок.       Припасы в кухонных ящиках. Если сможете завести генератор, заработает насос, будет вода. Пожалуйста, предайте земле наши тела в амбаре. Да хранит вас Господь.       В амбар идут не сразу, сперва проверяют весь дом. Четыре спальни на втором этаже, на первом гостиная, кухня и кабинет с большим окном, выходящим на заросший сад. Много книг о фермерском хозяйстве, аккуратная стопка чистых листов на столе.       — Ладно, — вздыхает Леви, потирая веки. — Пойдём, что тянуть.       Вся семья висит в амбаре. Высохшие тела уже даже не смердят, одежда истрепалась от ветра, шелестит прелое сено.       — Вдвоём не управимся, — говорит Жан, глядя на пять тел: муж, жена и трое детей, мал, мала, меньше. Самому младшему лет семь на вид.       Леви и не собирается делать всё в одиночку. Он вообще не хочет возиться с трупами, у них ещё Конни и Моблит с Миком есть. Справятся. Он лучше с разгрузкой поможет.       Криста пошатывается, выходя из машины. Рядом моментально оказывается Саша, подхватывает, помогая переставлять ноги. Эрвин устало садится за кухонный стол. На лбу испарина, с лица спали все краски.       — Тебе надо лечь. — Леви качает головой. — Слишком резкие нагрузки, ты ещё не окреп.       Эрвин тускло улыбается, но позволяет увести себя в кабинет — там стоит большой диван, покрытый серым пледом крупной вязки.       — Спи, — говорит Леви, укрывая его. Эрвин ловит за руку, смотрит с благодарностью.       — Тебе бы самому поспать.       — Успею.       Дом оживает, наполняясь людьми. Ханджи пытается впихнуть в Кристу успокоительное — успела найти в здешней аптечке. Микаса и Конни разбирают запасы, решая, что можно съесть сейчас, а что заберут. Жан ушёл запускать генератор. Одежды с собой почти не взяли — не успели. Леви сидит на краю дивана, тупо пялится в ковёр. Вокруг двигаются, говорят, ходят, а он сидит и дышит через силу. Думает: только не сейчас. Пусть не сейчас накроет.       Их всех придавило эмоциями, и дело не только и не столько в Имир. Они дом потеряли. За столом сидят тихо, почти не разговаривают. Солнце сегодня появляться не собирается, небо затянуто плотно, дождь то идёт, то нет. Времени девять, и не верится, что всё случилось вчера. Несколько часов назад.       Леви выходит на крыльцо, закуривает, привалившись к столбу, подпирающему козырёк. Не оборачивается, когда кто-то выходит.       — Там генератор завёлся, вода горячая есть. Она, правда, сперва грязная шла. У них тут, оказывается, скважина.       Микаса говорит, словно вечность молчала. Словно, если замолчит, он прогонит. Она робко касается его ладони, говорит:       — Иди помойся и ложись спать.       Её забота странным привкусом оседает на губах. Леви кивает. Тушит сигарету, бросает в пепельницу — кто-то здесь тоже курил. Мик устроился в гостиной — растянулся на диване, волосы блестят, уже успел помыться. Прихватив свой рюкзак, Леви заходит в ванную и какое-то время просто смотрит на неё, уютную, выложенную красивой белой плиткой. Нормальная ванная комната, никаких ржавых кранов, дверь закрывается, пахнет сладким гелем для душа.       Он честно пытается согреться, стоя под тёплыми струями, но внутри всё насквозь промёрзло. Выбирается, тщательно вытирается, даже бреется. Надевает чистые трусы и чёрную майку, смотрит на джинсы, думает, что неплохо бы их постирать, но вместо этого равнодушно сгребает одежду в кучу и выходит босиком, прихватив ботинки.       — Саша и Криста заняли одну из спален, Конни и Жан другую. Моблит с Ханджи в третей. Тебе четвёртая, дальняя, — перечисляет Микаса, заметив его. Выставлять караул бессмысленно: днём титаны безопасны, да и нет их тут на мили вокруг. А люди… Если люди заметят, пара караульных не спасёт.       — А ты? — спрашивает Леви.       — Я к девочкам пойду. Только… позже.       Он понимает, почему позже, поднявшись наверх. Приглушённые рыдания дребезжат по нервам. Леви тяжело вздыхает, идёт в спальню. Подростковая. Стены завешаны постерами с аниме, у окна пылится компьютер. Узкая кровать аккуратно застелена. Леви садится на неё, и руки опускаются. Одежда и обувь падают на пол, а он смотрит, смотрит на свои ладони, боясь, что сейчас накроет, и снова увидит чужую кровь. Когда Микаса заходит, тихо прикрыв дверь, он поднимает на неё глаза, но ничего не говорит. Она садится рядом, протяжно выдыхает. Рыдания Кристы за стенкой становятся громче.       — Я её убил, — вдруг говорит Леви, снова опуская глаза на руки. — Имир. Выстрелил ей в лоб.       Микаса приглушённо ахает и вдруг сжимает его руку. Он удивлённо смотрит на неё, вздрагивает, замечая слёзы.       — Мне было так страшно, — шепчет она, облизывая пересохшие губы. — Я никогда в жизни так не боялась.       — Это нормально.       — Нет. Это не должно быть нормально. Не в нашем мире.       На это Леви нечего сказать. И утешать всех он окончательно за-е-бал-ся.       — Иди отдыхать, Микаса. Проснёшься, и станет проще.       — Тебе становится? Только честно.       Он будто только сейчас её заметил. И взгляд у неё пустой, непривычный.       — Не становится, — отвечает искренне. — С каждым разом будет только хуже. А потом… — он усмехается, — ты покрываешься коркой. И внутри ничего не остаётся.       — Звучит страшно.       — Как есть.       Леви смотрит на неё, думает: несправедливо. Она юная, красивая, и никакой жизни впереди. Нормальной жизни. Но другие же как-то живут. Это у него всё через жопу.       — Я никак от мыслей избавиться не могу, — признаётся Микаса, опуская голову. — Не могу отвлечься.       — Поищи алкоголь. Он поможет.       Криста за стенкой начинает подвывать, голос Саши звучит речитативом.       — Ты тогда тоже забыться хотел. Помогло?       Леви и сейчас забыться хочет. Стать пустым и лёгким. Взгляд падает на её губы — чем секс не способ? Микаса тянется к нему сама, кладёт ладонь на щёку. Шепчет:       — Это ничего не значит. Только сейчас.       — Только сейчас, — эхом отвечает Леви, касаясь губами губ.       Запускает руки в её волосы, ещё влажные после душа. Микаса отзывчивая и явно старается, но он не этого хочет. Пусть тоже обо всём забудет, хотя бы на время. Пусть живой себя почувствует, пусть не будет в ней той пустоты, сжирающей его. Он оттягивает её нижнюю губу, проводит по ней языком, смотрит в глаза. Ловит языком язык, не проникая внутрь, просто дразня. Делает вид, что хочет поцеловать, но вместо этого путает их дыхание, хмыкает, когда она нетерпеливо тянется. В Микасе нет горячей, жгучей страсти. Она чистая, свежая, как апрельское утро. Доверчивая. Стеснительная.       — Ты точно этого хочешь? — спрашивает он, ныряя горячими ладонями под футболку. На её скулах загораются алые пятна, дождавшись кивка, Леви целует их, едва касаясь. Ведёт руками вверх, по рёбрам, губами скользит по шее. Микаса поднимает руки, чтобы он снял футболку, раздевает его. Приникает к обнажённой груди, путается в волосах на затылке. И у Леви в голове наконец не остаётся ни одной лишней мысли. Он укладывает её на кровать, гладит плоский живот, слушает музыку её учащённого дыхания и сам загорается.       Раздевает неторопливо, словно открывает коробку со сладостями. Любуется матовой кожей в сумрачном свете. Изучает неспешно, будто у них есть всё время этого мира. Микаса чувственная: на каждое прикосновение губ или рук реагирует. Леви проталкивает колено между её ног, ласкает пальцами — пульс бьётся прямо в подушечки. Она приподнимает бёдра навстречу, целует, притягивая за шею, и за грохотом сердца остальные звуки стихают.       Леви входит на половину. На вытянутых руках нависает над ней, плавно задвигает до конца, вдавливает в кровать. Микаса рвано выдыхает, обвивает предплечья, запрокидывает голову, когда он начинает двигаться. Влажно, жарко, воздуха не хватает: он не успевает заполнить лёгкие с короткими вдохами. Крепко обвив ногами, Микаса прячет тихие стоны в шумном дыхании, пытается его ускорить, вдавливая в себя. Леви облокачивается о кровать, прижимается щекой к виску, шепчет, не выходя из неё, просто вращая бёдрами:       — Не торопись, малыш. Не надо спешить…       Он не готов возвращаться в реальность так скоро. И пока есть возможность продлить забвение, будет продлевать. Садится на пятки, тянет её на себя, обнимает, завладевая ртом. Микаса дрожит, и снаружи, и внутри. Эта дрожь передаётся ему, нетерпеливая. Они двигаются навстречу друг другу, в одном ритме, пока не спешат, но Леви чувствует — скоро окончательно снесёт крышу. Её стоны становятся громче, Микаса прячет их в его плече, елозит грудью по груди, двигаясь на нём. Ладони опускаются на её ягодицы, Леви крепко сжимает их, насаживая Микасу на себя. Приподнимается на коленях, и она падает, выгибается дугой, груди колышутся в такт медленным, мощным толчкам. Слишком громко, звонкие шлепки могут услышать. Леви ложится на Микасу, пропускает руку под коленом, закидывает ногу за спину. Микаса на грани: затыкает рот ладонью, но стоны всё равно рвутся, короткие, сладкие. Леви накрывает её рот своим, не целует даже, просто приглушает до едва различимого мычания. В затылке печёт, жар расходится по телу, когда Микаса начинает крупно содрогаться. Всхлипывает, снова зажимает рот ладонью, замирает.       — Тише, малыш, услышат… — шепчет Леви, задыхаясь. Она обмякает под ним, и он останавливается. Дует на лоб, ждёт, пока откроет глаза. Собственный оргазм отступает, хотя был близко. В тишине снова слышны всхлипы и тихие голоса за стеной. Реальность слишком жестока, чтобы к ней возвращаться.       Леви медленно выходит практически до конца, скользит по чувствительной точке внутри, дразнит, едва задевая головкой. Губы Микасы кривятся, дрожат, на его ключицах полыхает пламя её дыхания.       — Леви, — Микаса впивается в его плечи, — я сейчас умру.       — От оргазма не умирают, — рвано отвечает он, глядя в глаза. Удерживая взгляд, чтобы видеть, как она пытается смотреть прямо, когда хочется провалиться в наслаждение. Микаса ожидаемо сдаётся, сдавленно постанывая. Глаза закатываются, а вскоре закрываются. Подрагивают длинные ресницы. Леви вытягивается вдоль её тела, переплетает пальцы, заводит руки к изголовью. Согнутые в коленях ноги плотно обхватывают его бёдра. Она горячая, и Леви чувствует, что внутри наконец стало тепло. Низкий глубокий стон уже не скрыть. Микаса снова дрожит, оттягивать дальше уже невозможно. Леви врывается в неё резко, часто дышит, ускоряясь, чувствуя, что ещё немного, и от него повалит пар. Едва успевает выйти, падает на спину и помогает себе, кончая. Когда дыхание выравнивается, понимает — за стенкой тихо. То ли услышали, то ли уснули. Но ему сейчас глубоко наплевать на чужое душевное равновесие.       Микаса ложится на бок, кладёт голову ему на плечо, с явным смущением шепчет:       — Тебя надо вытереть.       Привстав на локте, Леви осматривается, кивает на стол.       — В ящике посмотри. Там должны быть бумажные салфетки.       — Откуда ты узнал? — Микаса садится на кровать, держа коробку в руках. — Успел посмотреть?       — Это комната подростка. Он наверняка дрочил, пока ладони не стирались. А по ящикам я не лазил, просто догадался.       Она вытирает его так тщательно, словно не сперму, а кровь смывает. Расслабленность накрывает тяжелым антистрессовым одеялом. Леви и Микаса устраиваются под обычным, но тёплым. Повернувшись спиной, она кладёт руку под подушку, а вторую, так по-детски наивно, под щёку. Он обнимает, машинально целует в шею, удобно устраивает ногу между её ног. Прислушивается к шуму дождя за окном и постепенно проваливается в сон.       Когда просыпается снова, уже вечер. К ним никто не заходил, в доме тихо, и можно представить, что они вдвоём, одни в целом мире. Леви думает, что его бы такой расклад вполне устроил. Во сне Микаса повернулась на живот, заняла почти всю кровать, и сейчас он почти упирается в стенку. Словно почувствовав, что он проснулся, Микаса открывает сонные глаза. Фокусирует на нём взгляд, хмурится. Но почти сразу лицо разглаживается, на губах загорается лёгкая улыбка.       — Хочешь пить? — спрашивает, потягиваясь.       — Было бы неплохо, — отвечает Леви, пытаясь предугадать дальнейшую реакцию. Нет, секс был более чем хорош, то, что доктор прописал. Но она сама сказала, что это ничего не значит. Откажется от своих слов, или нет? Леви наблюдает сквозь ресницы, как Микаса надевает трусы и майку на голое тело, пытается пригладить растрёпанные волосы и выскальзывает из комнаты. Возвращается с бутылкой воды, которую привезли с собой. Бросает её Леви, снова раздевается и забирается под одеяло. Леви приподнимает бровь, но никак это не комментирует.       — Это по-прежнему ничего не значит, — говорит Микаса, поглаживая его живот. — Но новый день наступит только завтра.       — Поесть бы для начала, — отвечает Леви. А потом поспать ещё несколько часов, не просыпаясь. Может, уговорить Эрвина задержаться тут хоть на пару дней? Всем надо отойти.       — Как сильно ты голоден? — спрашивает она, кладя руку на его член и начиная неторопливо поглаживать. Девочка однозначно созрела. И, видимо, впервые увидела небо в алмазах. Когда-то давно Леви бы улыбнулся самодовольно. Сейчас просто рад, что ей помогло. Ему тоже помогает. Именно в этот момент — не важно, что там дальше будет. Он твердеет под её прикосновениями, но инициативу не перехватывает, позволяя вести. Микаса смелеет, смотрит в глаза, но быстро смущается прямого взгляда, склоняется к губам. Целуется не то, чтобы слишком умело, но, машинально думает Леви, этому всегда можно научить. Спина у неё натренированная — успела нарастить немного мышечной массы. Грудь едва умещается в ладони. Леви тянется к соску, вскидывая бёдра навстречу движению ладони, но покорно останавливается, когда Микаса перекидывает через него ногу. Когда медленно садится сверху, он несдержанно выдыхает.       Микаса двигается неуверенно, словно проверяет и пробует на вкус свои ощущения. То упирается ладонью в грудь, то, наоборот, заводит её назад, давит на его ногу. Леви шарит взглядом по её телу, в комнате ещё недостаточно темно, всё прекрасно видно. Дом погружен в тишину, и их дыхание кажется единственным звуком, не считая тихих влажных шлепков. Микаса прикусывает нижнюю губу, уже не зная, куда деть руки. Неловко елозит на нём, и если Леви достаточно — и от этих движений кончит запросто, то ей явно нет.       Он резко садится, сгибает ноги в коленях, удерживает её, обняв за спину. Ныряет языком в рот, посасывает, тянет её язык на себя. Играет с ним, с губами, не двигаясь и не давая двигаться ей. Щекой к щеке, по гладкой коже, обжигая шепотом ухо:       — Это не соревнование «быстрее, выше, сильнее».       По шее расползается краснота, Леви собирает её губами, надавливает на ягодицы, слегка подаваясь вперёд и меняя угол. Когда она сдавленно ахает, он не может сдержать довольный смешок. Снова шепчет, тихо-тихо, на одном дыхании:       — Отпусти себя, малыш. Просто отпусти.       Они сплетены плотно, общий клубок нервов, кожи, рук и ног. Мерно раскачиваются, делятся дыханием, крадут его друг у друга, целуясь. Удерживая на себе, Леви сдвигается к краю кровати, опускает ноги, упирается в матрас за спиной и смотрит, безмолвно говоря: «Вперёд. Делай что хочешь». Она привстаёт на коленях, почти выпуская его из себя, и опускается обратно так медленно, что низ живота обдаёт жаром. В этих движениях слишком много от поддразниваний, чем от попыток поймать нужный ритм. И видимо, вскоре Микаса понимает, какую реакцию вызывает. Леви едва сдерживается, чтобы не схватить, опрокинуть на спину и долбить, пока у неё душа от тела не отлетит.       Совсем стемнело, и выражение её лица не угадать, только блестят глаза. И, кажется, она улыбается. Плавно поднимается и опускается, задевает сосками грудь, жарко шепчет, склоняясь к уху:       — Теперь правильно?       — Правильно было всегда, — выдыхает Леви, перехватывая её за спину и рывком погружаясь до конца. От неожиданности она вскрикивает, испуганно застывает — слишком тихо вокруг. Крепко обнимает, утыкается губами в плечо и отдаёт ему инициативу. Леви врывается с такой силой, что она подпрыгивает на его коленях, скользит, потная, и он сам взмок. Она совсем-совсем на грани, он чувствует, как сжимаются, хаотично пульсируя, мышцы влагалища. Ссаживает её с себя в последний момент, даже дрочить особо не надо — только прикоснулся, и сперма плещет в ладонь. От удовольствия поджимаются пальцы на ногах. Длинно выдохнув, Леви сам тянется за салфетками, стоящими на полу. Смотрит на Микасу, всё ещё тяжело дышащую.       — А теперь пойдём есть.       Пока одеваются, думает: всё-таки стал одним из них, тех, кто от стресса бежит в секс. Хотя раньше у него было к кому бежать, а потом — слишком много мусора в голове, чтобы искать партнёршу для одноразовых утех. Микаса, конечно, во многом ему подходит, но это не её уровень — секс без обязательств. Ей бы сперва первую любовь пережить, повариться во всех этих розовых соплях, а потом, набравшись цинизма, забираться в постель к тому, кого хочет. Леви не желает быть тем, кто переломает её кости, а потом оставить заживать в одиночестве. У двери он останавливает её, радуясь, что лица не разглядеть. Тихо напоминает:       — Ты сама поставила условие.       — Я помню, — серьёзно отвечает она. — Только сейчас.       — «Сейчас» закончилось.       — Да. — Склонившись к уху, она едва касается его губами и выдыхает: — Спасибо.       Было бы за что. Это он её благодарить должен, что от очередного падения в пустоту спасла. Буквально на себе выволокла. Завтра будет гораздо проще, и Леви рад, что эти часы провёл не один.