19. Реквием по мечте
21 апреля 2023 г., 01:19
Внизу темно, спускаются наощупь, касаясь стен кончиками пальцев. Пару раз Леви задевает рамки с фотографиями, и те отшатываются. Впереди дрожит едва заметный огонёк, за поворотом в гостиной на столе стоит банка из-под пива, обрезанная с одной стороны. В ней — огарок свечи. Мик поднимает на них глаза, понятливо и грустно улыбается. Все шторы плотно задёрнуты, громко тикают часы на стене — батарейка пока не села, или кто-то днём заменил. Леви смотрит на циферблат — девять. Хорошо так поспали.
— Кто ещё вставал? — спрашивает тихо. Мик кивает назад, там можно разглядеть гору немытой посуды.
— Саша спускалась за едой для Кристы. Жан и Конни похоронили хозяев и сейчас обходят дом. Ханджи с Моблитом…
— Здесь. — Ханджи выходит из кабинета, за ней — светлая тень белой рубашки с подвязанным рукавом.
— Уже хотели вас будить, — беззлобно хмыкает Эрвин. Подходит к столу, неловко вытаскивает из кармана смятую карту. Пытается развернуть одной рукой. Ханджи терпеливо помогает.
— До Стохеса чуть больше двенадцати часов. Если выедем на рассвете, приедем за пару часов до заката. Успеем устроиться на ночлег в пригороде. А послезавтра начнём осматриваться.
— Вы уже всё решили, — бесцветно говорит Леви. Микаса удивлённо смотрит на него. Молчит. Ханджи тяжело хлопает его по плечу и отходит в тень.
— Что есть поесть? — Микаса решительно разгоняет повисшую в воздухе тревогу, и Мик светло улыбается ей.
— Там консервы. Готовить времени не было.
— Мы теперь нескоро что-то другое поедим, — замечает Эрвин, тяжело садясь на стул. Леви внимательно смотрит на него, ловит взгляд и молчаливое «Всё в порядке».
Тихо открывается дверь, входят Жан и Конни. Жан первым делом поворачивается к Микасе, уголок рта дёргается то ли в попытке улыбнуться, то ли скривиться. В любом случае смотрится жутко.
— Там похолодало. — Конни растирает плечи и дует на озябшие пальцы. — Конец июля, а такая холодрыга!
— Мы забрались севернее Митраса. Здесь и осень наступит раньше, — замечает Мик.
Встречать зиму неподготовленными — самоубийство. На лицах всех, кроме Микасы, стылое выражение: слишком хорошо помнят посиделки в общем зале, рождественский пудинг от Петры, кроликов, которых запёк Оруо, и шутливо-торжественную речь Имир.
Леви со скрежетом дёргает кольцо на банке и резко втыкает ложку в холодные спагетти в томатном соусе. Вкус еды — последнее, что он может сейчас чувствовать. Кто-то поставил чайник на газовую горелку, запах сублимированного кофе разносится по дому. Леви думает — скоро они уйдут, и дом снова умрёт. Может, уже навсегда.
Разобравшись с ужином, он достаёт сигарету и прикуривает.
— В доме? — шутливо поражается Ханджи.
— Хозяевам уже всё равно, — пожимает плечами Леви и стряхивает пепел прямо в пустую банку.
Холодно внутри, никак не согреться. Хочется лечь, накрыться одеялом и больше никогда не открывать глаза. В Стохесе шестнадцать лет не был, и ещё три раза по столько же не приезжать. Сбежать было легко, возвращаться — проще самому себе горло перерезать. Леви не любит драм на пустом месте. Когда они не касаются его лично.
Кофе отвратительный на вкус, зато тёплый. Падает в желудок, напоминая, что ещё жив. Облокотившись о стол, Леви сцепляет руки в замок и утыкается переносицей в пальцы. Большими сжимает виски, с силой трёт их — голова начинает гудеть от недосыпа. Отвык от сбитого режима, внутренние часы начинают терять шестерёнки.
— Во сколько завтра подъём? — спрашивает он сухо. Вокруг все замолкают — даже не заметил, что разговаривали.
— В пять. Выезжаем в шесть, но это с запасом. Соберёмся, поедим и в путь. — Эрвин, наверное, думает, что голос звучит бодро. Нихуя. Он словно товарные вагоны сутки разгружал. А всё туда же, рвётся ехать как можно скорее.
— Тебе бы отлежаться, — замечает Леви.
— Спасибо за заботу, папочка, — хмыкает Эрвин.
— Был бы от неё толк. — Леви поднимается, тяжело опираясь о стол. Голова тяжёлая, только он знает — нихера сейчас не уснёт. Так и пролежит до рассвета, в потолок пялясь.
— Ты уже спать? — спрашивает Ханджи. Вместо ответа Леви вяло поднимает руку, идя к тёмному коридору.
Если бы попросили охарактеризовать своё состояние одним словом, он бы сказал: никак. Ни холодно, ни жарко. Лучше, чем утром? Может быть. Он дошёл до такой степени отупения, что пойди пол трещинами под ногами, остановится и будет просто смотреть вниз. Ханджи бы сказала — апатия. Возможно, была бы права.
Микаса провожает его взглядом, поджав губы. Никто и слова не сказал, когда вдвоём вышли. Наверняка кто-то слышал. В любом случае, выводы сделали все. Но ей сейчас наплевать на чужое мнение. Сердце тянет, и всё из-за Леви. Точнее, за него. И секс ни при чём: хочется в душу пробраться и вскрыть гнойник, что нарывает, видимо, уже давно. Неужели никто не понимает — нельзя его одного оставлять! Никак нельзя! Он когда смотрел на неё сегодня, кожа инеем покрывалась. А потом сплошное отчаяние, даже в страсти, и в той Леви не было. О себе не думал толком, будто уже не существует.
Конни начинает тихо обсуждать с Миком завтрашнюю дорогу, Жан прислушивается, но изредка бросает на Микасу короткие нечитаемые взгляды. Были бы осуждающие, она бы огрызнулась. Но он смотрит так, словно ждёт — попросит о помощи. Микасу бросает в жар понимания: поможет. Не откажет, выслушает, утешит. Не так, как Леви. По-человечески. Здесь не каждый сам за себя, здесь дружба не пустой звук. И любовь — тоже. Может, не любовь у Жана, но что-то живое, настоящее. То, что согреет, даже если придётся последние дрова из души в топку её мерзлоты бросить.
Она тяжело сглатывает — ком в горле размером с теннисный мяч, если не больше. Встаёт, тихо задвигает стул и делает шаг во тьму.
Леви лежит на кровати, шторы не задёрнуты, свет блеклый, тусклый — луна с трудом пробивается сквозь бегущие по небу облака. Его кожа зеленоватого оттенка, и Микасе вдруг становится страшно. Впившись пальцами в дверную ручку, она закрывает спиной дверь, прислоняется к ней, выдыхает.
Протяжно скрипит кровать — Леви сдвигается к стене, освобождая место. Микаса присаживается на край, разувается и ложится лицом к нему на бок. Леви закинул руку за голову, чтобы дать ей больше места на подушке, но больше не шевелится.
— Почему ты так не хочешь в Стохес? — спрашивает она, не рассчитывая на ответ. Просто хочет услышать, как он хоть один звук издаст, даст понять, что ещё здесь.
— Я там родился, — на грани слышимости отвечает Леви.
— Давно не был? — Микаса надеется вытянуть на разговор, однако получает равнодушное:
— Если хочешь поговорить, иди вниз. Пришла спать — спи.
Просунув ладонь под подушку, Микаса пытается устроиться удобнее, но кровать узкая, того и гляди свалишься. Тяжело вздохнув, Леви вплотную вжимается в стенку и вытаскивает из-под себя одеяло. Накрывает Микасу одним взмахом и снова затихает. Смотрит в потолок, не мигая. А она — на него, постепенно начиная моргать.
Почему. Из всех собравшихся только Ханджи знает, почему Леви не хочет возвращаться. Чем ближе, тем выше поднимают голову забытые демоны, а ведь он наивно верил недавно, что больше их не боится.
***
Мама умерла, когда Леви было восемь. Всё, что осталось от неё в памяти — ласковый голос и любовь к чистоте. И фраза: «Никакая нищета не может служить оправданием для грязи. Ни в душе, ни в доме». Мама просто тихо угасла в сырых катакомбах Стохеса, из которых люди если и выбирались, то только для того, чтобы сдохнуть под звёздами. Их город был одним из самых древних в Парадизе. Никто уже не помнил, когда и для чего под ним построили ещё один. Конспирологи любили строить теории об инопланетной помощи и древних цивилизациях. Местные горько шутили о гетто. Ночью Леви оттащил тело мамы на задний двор обвалившегося наполовину дома и заложил камнями. Лёг сверху, надеясь, что скоро умрёт и будет лежать рядышком. И мама непременно обнимет, ласково укорит за грязные руки и шею. Нежно поцелует в лоб. Но к нему никто не пришёл, даже смерть. Леви плохо помнил то время. Какая-то банда подростков, шутки ради бросившая кусок скисшего хлеба. Драки с крысами за еду под крики таких же, как он — ненужных. Вкус крови из разбитой губы. Ржавая крышка консервной банки, заточенной о камень. Когда хочешь жить, выживешь несмотря ни на что. С каждым днём Леви хотел жить сильнее. Подняться выше, встать над теми, кто унижал. Доказать, что может лучше, что его должны уважать и бояться. К тринадцати у него уже была своя банда из таких же, как вчерашний он — оборвышей с одичалым взглядом. Иногда они забирались на крышу какого-нибудь дома покрепче, ложились на живот и часами смотрели телевизор — роскошь для жителей катакомб. Там показывали другую жизнь — цветную, яркую. Там люди ходили в чистой одежде, всегда улыбались, пили яркие оранжевые соки и ездили на крутых тачках. В катакомбах машины водились у тех, кто достоин и заслужил. Наверх можно было выбраться за плату: власти Стохеса не желали видеть на своих чистеньких улицах оборванцев. Впервые Леви увидел небо в те же тринадцать, когда заработал достаточно денег на выход, исколошматив кого-то, перешедшего дорогу торгашам наркотой. Тот имбецил решил, что умнее всех, стащив партию из-под носа курьера. Леви доходчиво объяснил, что так делать не стоит. После этого его собственная банда перешла под крыло наркоторговцев. Им не давали прикасаться к наркоте, поручали мелочёвку: избить наркомана, задолжавшего денег, напугать того, кто подсел недавно. Равнодушие росло вместе с Леви, только одна цель жгла мозг, не давая остановиться — надо стать лучше, стать самым сильным, доказать всем, кто им помыкает, что они — грязь под ногами. А грязь надо вычищать. Из-под ногтей, из волос, с тела и с улиц. Фарлану не повезло — он был одним из тех, кто купил морфин один раз, а во второй отказался. Леви пришёл к нему один. Посмотрел на щуплого тринадцатилетнего пацана с огромными напуганными глазами, и вдруг заметил женщину, лежащую на кровати. Она сипло дышала, явно доживала последние часы. А Фарлан вдруг бросился на колени, схватился за джинсы Леви и зашептал: — Дай остаться с ней до конца, а потом делай, что хочешь. Леви оставил. И остался. После помог Фарлану похоронить мать и забрал к себе. Сам жил уже в приличном, по меркам катакомб, доме. Даже телевизор появился. — Разуйся, — брезгливо бросил Леви, глядя на грязные ботинки. — Помыться можешь там, — кивнул на хлипкую дверь. — Стой, — остановил, когда Фарлан метнулся к двери. — Нагрей сперва воды, придурок. Дружба была неведомым зверем. Леви приручал его, а Фарлан — Леви. На три года дольше с матерью прожил, и мягкости в нём было больше. — Знаешь, — сказал как-то Фарлан, когда они лежали на крыше и пялились в каменный потолок. — Когда-нибудь мы выберемся наверх и заживём, как те люди из телека. По-настоящему. Леви не ответил. Настоящая жизнь была здесь и сейчас, а там — что-то абстрактное. Но Фарлан продолжал упорно его менять, заставляя мечтать. В школу, построенную хер знает когда добренькими самаритянами, все ходили потому что надо. Леви исключением не был. При всей своей нелюбви к чужим командам, учиться он любил, учителей слушался. Потому они закрывали глаза на частые прогулы. Фарлан был умнее. К пятнадцати заговорил о колледже, и глаза так и вспыхнули. В их доме появились книги, которые Леви покупал в захудалой лавке на углу улицы. А в жестяной банке — деньги. Из банды Фарлан ушёл — Леви выгнал. — Нехуй. У тебя голова варит, учись. А на колледж я заработаю. Он мог часами лежать на крыше, выжидая нужного человека — должники виртуозно прятались. А потом без сожалений отрабатывал все приёмы уличного боя, оставляя неподвижное тело лежать на земле. Леви ценили, но теперь ему этого было мало. Он чувствовал, что может больше, порой усмехался про себя: тлетворное влияние Фарлана. Когда ему исполнилось пятнадцать, на пороге дома появилась Изабель. Точно ангел. Подарок на день рождения. Тощая, дрожащая, она жалась к дому, даже не надеясь, что впустят. И что-то вновь щёлкнуло. Потребность защищать, давно забытая, заставила втащить девчонку в дом. Она была младше на два года, смотрела доверчиво и наивно звала «братишка Леви». С ней дом ожил. И Леви тоже. Днём поднимался на поверхность, работал курьером, возил еду в дома, казавшиеся игрушечными. Смотрел на небо, дышал воздухом, настоящим, не спёртым, и начинал сознавать, как многого лишён. Как многого лишены они. Навёрстывать в учёбе было поздно. Денег всегда не хватало. Поэтому ночами Леви стал участвовать в подпольных боях, куда так часто заглядывали богатые, разжиревшие на свободе люди из Стохеса. В железной банке уже было достаточно денег, чтобы оплатить Фарлану колледж, но теперь у Леви была ещё и Изабель, для которой хотелось самого лучшего будущего. Он не помнил, когда стал смотреть на неё иначе. Как в её «братишка» начало проскальзывать всё меньше сестринского и всё больше другого, более личного. Фарлан, если замечал, не показывал, только задумчиво улыбался, когда палил Леви на том, что тот слишком пялится. Леви было наплевать. Он пахал, как проклятый. По дороге домой после боёв смывал кровь у чахлой колонки, отмахивался на встревоженное: — Братишка Леви, кто опять тебя побил? А он млел от нежных прикосновений к губам, даже если это была вата, а не кончики её пальцев. На его восемнадцатилетие они с Фарланом, торжественно улыбаясь, подарили фарфоровую кружку с блюдцем. Такую тонкую, что в руки взять страшно. Изабель смотрела так, что сердце с непривычки разболелось. К весне Леви взял её за руку и потащил к лестницам наверх. Не останавливаясь, приложил несколько смятых купюр к груди полицейского и вышел наружу. — Куда мы идём? Изабель и Фарлан уже много раз бывали наверху. Ходили на подкурсы в колледж, иногда втроём они выбирались в парк. Пару раз даже ходили в торговый центр за одеждой. До конца школы им оставалась пара месяцев, впереди — совсем новая жизнь, в новом районе подальше от катакомб. — Увидишь, — улыбнулся Леви, не выпуская руку. Поймал такси и всю дорогу молчал в ответ на многочисленные, нетерпеливые расспросы Изабель. Она же ёрзала на сиденье, то припадая к окну, то вновь пытаясь выяснить, что за сюрприз. Трейлерный парк для местных был бельмом на глазу, хуже только те, кто под землёй. Для Леви собственный трейлер с двумя узкими комнатами, крохотной кухней и душем казался верхом благополучия. Первым шагом к новому, чистому. Он торжественно повернул ключ и пропустил Изабель вперёд. Прислонился к старенькой газовой плите, скрестил руки на груди, с улыбкой наблюдая, как Изабель восхищённо ахает, открывая дверцы, заглядывая за двери. — Что это? — спросила шепотом. — Наш дом, — с гордостью ответил Леви. — Там твоя комната, тут будем жить мы с Фарланом. — Правда? — недоверчиво спросила Изабель. И после утвердительного кивка взвизгнула: — Леви! Бросилась на шею. Леви машинально обнял, прижал к себе, глубоко вздохнул и замер, поняв, что спалился. Изабель положила руки ему на плечи, заглянула в глаза и первой поцеловала. Они были неловкими, неуклюжими, смущёнными и абсолютно счастливыми. Лежали на тонком матрасе на кровати, смотрели, как садится солнце, и мечтали. — Смотри! — Изабель схватила за руку, когда Леви закрыл дверь в трейлер на ключ. — Звёзды! Так много! Оставалось совсем чуть-чуть до свободы. Несколько шагов. Леви выигрывал один бой за другим, в трейлере начали появляться необходимые вещи, у Изабель новая обувь, у Фарлана — учебники. Тоже новые, не с рук. — Проиграешь последний бой и можешь быть свободен. Несколько слов, легко и просто сделать. Леви даже спорить не стал, только кивнул. Подумаешь, изобьют чуть сильнее, чем привычно. Зато потом наверх, и больше никогда не возвращаться. Кто знал, что тот амбал под два метра ростом упадёт после третьего удара? Леви смотрел на него и не понимал, как так получилось. Поднял глаза на организатора боёв, что смотрел через крупную сетку, и понял, что живым отсюда не выберется. Его били долго, смачно. Ломали рёбра, выбили несколько зубов, сломали челюсть. Как ещё нос уцелел?.. Комок боли и нервов, он иногда отключался, но всякий раз приходил в себя, когда поливали водой и тащили за волосы, поднимая голову. — Твою белую сучку я пущу по кругу, будет визжать, как свинья, пока не сдохнет. Хотя может, ей понравится, станет блядью, как-нибудь дам выебать. — Ты хоть понимаешь, на сколько бабок я попал, уёбок?! — Будешь жрать моё дерьмо и говорить «спасибо, дайте ещё»! Леви смотрел безразлично, заплывшими глазами, надеясь, что у Изабель и Фарлана хватило ума уйти, как он им говорил. Про трейлер здесь никто не знал, никто не найдёт. Да и искать не станут, когда он сдохнет. Только он снова не сдох. Пришёл в себя в какой-то лачуге, слабо застонал, и над кроватью появилась высокая фигура. — Кто ж тебя так отмудохал, малец? Распухшие губы шевелились с трудом. Леви сел, задохнулся от острой боли, прижал руку к туго перебинтованной груди. — Лежи. Успеешь ещё отомстить. За что мстить? Кому? Убедиться, что всё в порядке, затаиться, залечь на дно, а потом выползти крысой на поверхность. Шатаясь, он шёл по своей улице, цепляясь за стены. Странный спаситель зачем-то шёл рядом, не выпуская из виду. Леви толкнул дверь, сделал шаг, и рухнул на колени. Прямо на него смотрели распахнутые глаза Изабель. Дальше лежал Фарлан: казалось, его разорвало пополам. Кровь уже засохла, тела начали смердеть. — Пойдём, малец. — На плечо опустилась тяжелая рука, а у Леви даже не было сил её стряхнуть. Только слёзы безостановочно текли по щекам, и трясся подбородок. Кенни, так звали ненужного спасителя, кое-как отволок к себе и пригрозил, что вырубит, если Леви снова попытается встать. Как будто он мог. Он сдох и рассыпался на атомы в их доме. А атомы просто так руками не собрать, он не грёбанный физик-ядерщик. Упорство, с которым Леви вставал на ноги, восхищало и поражало Кенни. За ядовитым сарказмом и злобным нравом не пряталось принцессы в розовом платьице. Кенни был подонком, живущим за счёт своего мастерства убивать других. Леви тоже теперь стал подонком, в этом они были пиздец как похожи. Когда оказалось, что он его родня по маме, и вовсе смешно стало. Леви жил целью, осуществить которую мог только Кенни. Вдвоём они поднялись на поверхность и провели не один месяц на тренировочных полигонах. Вниз он спустился, когда Кенни сказал — готов. И пожелал удачи: — Не сдохни там, малец. А то я буду жалеть о потраченном времени. Дверь распахнулась с ноги. Первый выстрел — в живот, потом контрольный. Не останавливаясь, Леви перешагнул через тело, новые два выстрела прогремели музыкой. Он просто шёл по смердящему коридору, под звуки орущего телевизора, и стрелял в каждого, кто попадётся на пути. Просто. Шёл. Вперёд. Организатор игр сидел в кресле и трясся так, что зубы стучали. Глаза сузились, превратились в щелочки, когда Леви направил на него пистолет. Он лепетал что-то о деньгах, власти, умолял, угрожал… Леви не дослушал. Выстрелил три раза, сменил обойму и выпустил её всю. Бросил пистолет на пол и вышел. За несколько месяцев их дом до сих пор никто не занял. На полу, стенах и потолке чернели потёки, трупный запах, въевшийся в стены, щекотал нос. Леви открыл кухонный шкаф, забрал кружку. Не оглянулся, не задержался на пороге, просто тихо прикрыл дверь. На поверхности долго стоял, курил, глядя в ночное небо, и не понимал, что дальше. Цели не было, жизни не было. Восемнадцать лет, без образования, зато с огромным опытом, который здесь никому не нужен. Ветер подкатил к ноге смятую брошюру. Особо не задумываясь, Леви машинально поднял её, хотел выбросить в мусорку, но развернул. На утро уже стоял на автобусной остановке и ждал междугороднего автобуса в Митрас. В военную академию поступил исключительно благодаря физподготовке. Закончил экстерном, за два года, вместо трёх. И следующие десять лет доблестно служил в армии Парадиза, колесил по миру, неся этот самый мир с оружием в руках. Появились деньги, звание, служебная квартира. Женщины, что прыгали в постель сами — даже манить не надо. Появилось всё, только внутри исчезло что-то главное. Хотя скорее всего просто показалось, что это главное когда-то в нём было.***
Леви беззвучно выдыхает. За шестнадцать лет лица стёрлись из памяти, осталась только выцветшая фотография в блокноте. И скупые записи, которые ведёт зачем-то — диалог, то ли с самим собой, то ли с прошлым. Отличное пособие для мозгоправа. Интерактивное погружение в чужую бездну. Но где-то там, глубоко внутри, до сих пор живёт страх, и Леви не может найти ему причину. После смерти Изабель и Фарлана больше в себе не копался. Закрыл воспоминания и выбросил ключ. Даже когда Ханджи рассказывал, голос звучал ровно, потому что не осталось ничего, может, время и правда вылечило? Тогда с хуя ли яйца поджимаются сейчас, когда выбора нет? В прошлом до сих пор живут личные демоны, которых надо убить. Только хватит ли сил? Микаса под боком сонно мычит и закидывает руку на грудь. Леви скашивает на неё глаза, осторожно убирает упавшие на лицо волосы. Поправляет одеяло, натянув до плеча. С силой трёт лицо и снова смотрит в потолок. Это просто город. А прошлое есть у всех. Если говорить себе это чаще… слова потеряют смысл, но ничего не изменится.
