Время после нас

                    Выезжают в серых рассветных сумерках. Под большим дубом темнеют свежие могилы. Микаса села с Жаном, Леви едет впереди. Когда проснулась, подушка с его стороны успела остыть, может, он и не спал вовсе. Жан молчит, смотрит на дорогу, изредка бросает косые взгляды. От его эмоций Микасу мутит, будто сделала что-то неправильное. Но кому какое дело? Это её выбор. Вот только выбор чего — Микаса пока не поняла. У них нет отношений. Ничего нет. А связь есть, никуда не деться. Когда именно влюблённость и восхищение изменились и начали тянуть на дно, непонятно.       На душе муторно, душно. Давит в груди так, что не продохнуть лишний раз. Умом Микаса понимает: слишком многое навалилось целиком и сразу. Одним куском не проглотишь. Только внутренние ресурсы растрачиваются стремительно, а восстанавливаться не желают. Она пытается вспомнить себя прежнюю, до эпидемии. Не может. Закатывает глаза от собственной наивности, как выживали с Эреном и Армином, особо не заботясь о завтрашнем дне. Леви правильно в самом начале сказал: она росла в теплице. Где титаны — это что-то страшное, но днём не опасное. Где убивать людей всё ещё неправильно, а терять близких в один миг — то, что уже пережили, справились, и больше подобного не случится. На прежнюю себя Микаса смотрит с печальной улыбкой, понимая — возврата к прошлому уже нет. То, что происходит сейчас: единственная реальность, другой больше не будет никогда. В «никогда» много страшного, и в то же время правильного. Если смириться и принять, жить станет легче.       Снова начинает накрапывать дождь, мелкий, мерзкий. Их с Жаном машина едет прямо за Леви, и его спина в чёрной кожанке то растворяется в водной взвеси, то выступает из неё. Красными глазами горят габариты байка.       — Жаль, что так быстро пришлось уехать из дома, — внезапно говорит Жан. Внешне он совершенно расслаблен, рука лежит на руле, вторая — на переключателе скоростей. Микаса смотрит внимательней, замечая сжатую челюсть и устремлённый вперед, но больше погруженный в себя взгляд.       — Там столько рисунков осталось, — дребезжащим голосом продолжает он, сглатывая. — Несколько лет нашей жизни…       Микаса вспоминает его комнату, завешенную портретами, словно фотографиями. Неосознанно тянется к нему, сжимает ладонь. Сама почти ничего не потеряла, кроме душевного равновесия, но оно давно было нестабильно.       Мимо проплывают подёрнутые дымкой заросшие поля, вскоре по обеим сторонам дороги начинают вставать ветряки. Чаще попадаются одинокие дома, разрушенные временем и непогодой загоны для скота, брошенная фермерская техника.       — Ты когда-нибудь была в Стохесе? — снова заговаривает Жан. Ему неуютно молчать — понимает Микаса.       — Нет. — Она отворачивается к окну. — Я дальше Шиганшины никогда не была. Раньше.       — Я тоже тут впервые. — Он приподнимает уголки рта в тщетной попытке улыбнуться. Нижняя губа едва заметно дрожит.       — Они были тебе дороги, да? — тихо спрашивает Микаса. — Рисунки?       — Я успел забрать несколько самых ценных. — Жан неловко пожимает плечами.       — Хочешь, можешь нарисовать меня, — предлагает она, сама не понимая, кто потянул за язык. Жан удивлённо смотрит на неё, не веря своим ушам.       — Нарисуй меня. И Эрвина без руки. И Ханджи. Нарисуй всех по-новому в новом месте.       Микаса говорит и не может остановиться. Понимает — это важно — чувствовать хоть какое-то будущее впереди, зыбкую почву под ногами. На этот раз Жан улыбается слабо, но искренне. В глазах зажигаются знакомые хитрые искры.       — Позволишь нарисовать тебя обнажённой? — подмигивает он, точно зная, что получит отказ. Не сдержавшись, открывает рот, когда Микаса подмигивает в ответ и говорит:       — Почему нет?       — Ты серьёзно сейчас? — недоверчиво тянет Жан.       — На дорогу смотри, — хмыкает она. Думает: почему нет? Татуировка уже есть. Чужая кровь на руках — тоже. Что может испортить позирование обнажённой?       — Теперь у меня появился смысл дожить до завтрашнего дня. — Жан послушно смотрит вперёд, но даже дышать стало легче. Напряжение вылетает в приоткрытое окно, а внутрь попадают мелкие капли. Просто вода, ничего лишнего. Байк впереди мигает левым поворотником, Леви сворачивает на боковую дорогу, остальные за ним. Останавливаются под навесом для тракторов. Дождь наконец закончился.       — Мы договорились делать перерыв, — отвечает Леви на вопрос в глазах Жана. Прислоняется к байку и выбивает сигарету из пачки. Смотрит вдаль, Микаса следит за взглядом и видит далёкую чёрную полосу домов впереди. Пытается вспомнить хоть что-то из курсов истории. Стохес древний город, большего память не выдаёт. Высоток там вовсе нет — власти берегли исторический центр, а строить в трущобах бессмысленно, никто не купит.       — Леви. — Ханджи подходит к нему, и Микаса невольно напрягается. Делает крохотный шажок, чтобы расслышать разговор, но под внимательным взглядом Жана тушуется, встряхивает волосами и отходит в противоположную сторону.       — У Эрвина поднялась температура. Всё-таки ему надо было дать время отлежаться. Мы не сможем ехать в Стохес, пока он так плох.       — Не сможем, — эхом повторяет Леви и щурится, пытаясь найти в её словах подвох. Она тоже не хочет, чтобы он туда ехал? Или Эрвину на самом деле так херово?       Подвоха нет: Эрвин лежит на заднем сиденье хаммера Мика и тяжело дышит. Майка прилипла к груди, лицо блестит от пота, зрачки превратились в крохотные щёлочки. Взгляд останавливается на Леви, едва тот открывает дверь.       — Скоро найдём какую-нибудь ферму, задержимся там на несколько дней.       — Нет, — Эрвин пытается приподняться на локте, но обессиленно валится обратно. — Мы уже близко. Пересечём Стохес и выберем место, чтобы больше не болтаться туда-сюда.       — Кончай геройствовать! — рявкает Леви, неожиданно разозлившись. — Хочешь, чтобы мы тебя прикопали под ближайшим деревом? Вперёд!       — Когда-нибудь это всё равно придётся сделать, — тихо говорит Эрвин, сжимая майку в кулак на груди.       — Лучше позже, чем раньше. И надеюсь, это буду не я.       — Не хочешь меня хоронить? — Эрвин грустно улыбается.       — А должен хотеть?! — огрызается Леви. — Лежи, отдыхай, получай удовольствие от свежего воздуха. Скоро поедем.       — От тебя табаком несёт, так себе свежий воздух.       — Не буду смущать твой деликатный нюх. — Леви открывает окно до упора и захлопывает дверь.       Дом, который нашли в этот раз, стоит в окружении трёх таких же, будто когда-то здесь жило несколько семей. В отличие от предыдущей фермы здесь нет трупов. Но и запасов тоже нет, как и роскоши в виде работающего генератора или водяного насоса. Хозяева давно оставили жилище, в раскрытые двери за прошедшие годы нанесло кучу сухих листьев и мелкого мусора. Эрвину помогают выйти Мик и Жан, поддерживая с двух сторон. Пошатываясь, отводят его в большую спальню на первом этаже, и Ханджи практически сразу закрывается с ним.       До заката пара часов, времени, чтобы осмотреться, достаточно. Леви, Конни и Микаса ушли на разведку, пока Саша и Жан занимаются окнами, пытаясь закрыть решетчатые деревянные ставни и натянуть покрывала.       — Мы ничего не нашли, — говорит Конни с порога. Микаса фыркает, втаскивая целую кучу пледов и подушек. Дом маленький, в один этаж, с гостиной и двумя спальнями, одну из которых отвели Эрвину, а вторую — Саше, Кристе и Микасе. Стелят покрывала прямо на полу, и, пока рано спать, садятся все вместе, тихо обсуждая, как быть дальше.       — Надо ехать. — Мик хмурится, глядя на карту, подсвеченную армейским фонариком. — Эрвин прав, чем дольше оттягиваем, тем хуже. Время работает против нас, надо обустроиться перед зимой, а не останавливаться в каждом встречном доме на несколько дней.       — Эрвин плох, а ты слепой, если этого не видишь, — угрюмо тянет Леви. — Несколько дней не сделают для нас погоды, а ему станет легче.       — Я поддерживаю Леви. — Ханджи серьёзно кивает. — Мик, за три дня зима не наступит.       — Зато титаны могут наступить, — хмуро отвечает Мик. Саша ёжится. Вдруг молчавшая всё это время Криста сжимает кулаки и звенящим от ненависти голосом восклицает:       — Пусть приходят! Хватит сидеть и дрожать в безопасности! Тут нигде не безопасно. Стадо сюда не пройдёт незамеченным, а от нескольких мы отобьёмся.       Никто даже не улыбнулся, все смотрят серьёзно и молчат. Слышать подобное от ласковой тихой Кристы жутко. Но лучше так, чем ступор, в котором она пребывала последние два дня.       — Остаёмся, — решает за всех Мик. — Два дня, а там посмотрим, как Эрвин будет себя чувствовать.       В темноте, окружённые пустыми домами, они сидят и прислушиваются к каждому шороху. На полу горит пара свечей, никто даже не озаботился тем, чтобы поставить их хоть на какую-то подставку. Воск плавится и стекает прямо на пол. Скучно, и вместе с тем нервы звенят от напряжения. Громко ухает сова над домом, задремавшая на плече Мика Саша сонно вскидывает голову и хлопает глазами.       — Иди спать, — говорит он тихо. — Это просто сова.       Микаса спать не хочет. Упрямо смотрит на свечу, вспоминая разговор с Жаном, и невольно думает, что сейчас они все сидели бы в большом зале, кто-то резался бы в карты, кто-то пил чай и закусывал кексом, испечённым Кристой. Запоздалая тоска тянет за душу — Микаса наконец поняла, чего лишилась. За двое бесконечных суток пыталась уверить себя, что не больно. Больно ещё как. Пламя свечи расплывается и дрожит.       Проходит три дня, погода наконец вспоминает, что ещё август, а не конец сентября. В заросших палисадниках между домами пестреют цветы, на верёвках во дворе сушится одежда — вода в небольшой водонапорной башне всё-таки нашлась. Долгожданное солнце скользит по выщербленным стенам домов с облупившейся краской. Здесь почти мило — признаёт Микаса. Только нет чувства, что это то самое «навсегда». Мик тренирует Кристу на заднем дворе, Саша сидит рядом и грызёт яблоко. С крыльца доносится мерный звук — Леви точит катану.       Здесь бы хватило места на всех, но никто не разъезжается, так и теснятся в одном доме. Хотя изучили два других сверху до низу.       — Микаса, ты не занята? — глаза у Жана сверкают.       — Нет. — Она смотрит на него, приложив руку козырьком, солнце слепит прямо в глаза.       — Пойдём. — Жан тянет за руку, ничего не объясняя, мимо приподнявшего бровь Леви. Они входят в соседний дом, идут через коридор, и на ходу Жан объясняет:       — Здесь жил художник, представляешь! Настоящий! Я только сегодня замок вскрыл, а там…       Дверь распахивается. Комната залита светом, многочисленные холсты расставлены вдоль стен, на стеллажах аккуратные ряды акварели, карандашей, туши и масляных красок. Настоящий рай для перфекциониста: всё выложено по цветам. Только сейчас Микаса вспомнила о данном обещании. Сглатывает неловкость, неуверенно улыбается.       — Передумала? — грустнеет Жан. — Я тебя просто так нарисую, про обнажённую натуру пошутил.       Микасе хочется жить здесь и сейчас. Пробовать то, что прежде не пробовала. Прокатывать жизнь по нёбу, смакуя крохи радостного, пока не пришлось запивать стылой горечью.       — Готовься, я сейчас, — решается она, выходя. Возвращается, закутанная в одну простыню, найденную в комоде спальни. Жан не видит: двигает туда-сюда табурет, пытаясь поймать нужный свет. Оборачивается на звук, застывает. Его восхищение можно потрогать, под ним Микаса тушуется, чувствуя прикосновение чужого взгляда к обнажённым плечам.       — Зачем ты?.. — выдыхает Жан, пока она подходит и неуверенно останавливается перед табуретом.       — Скажи, как лучше сесть, — говорит тихо, опуская руки. Но ткань не успевает соскользнуть с груди: Жан ловит запястья, молча качает головой. Разворачивает её, ослабляет натяжение ткани на спине и спускает её вниз мягкой складкой, которая заканчивается прямо над ягодицами. Его пальцы дрожат, дыхание участилось.       — Садись, — шепчет, громко сглатывая. Усаживает вполоборота к мольберту, и тут включается художник. Жан уже не видит перед собой её, только безликую натурщицу. Уверенным движением пальцев поднимает подбородок. Перекидывает волосы через плечо, ведёт рукой по спине, заставляя слегка прогнуться.       — А теперь не дыши, — говорит, отходя от мольберта.       Микаса и правда почти не дышит. От чужих взглядов кожу щекочут мурашки, сердце стучит заполошно, в голове сотня сюжетов для дурного порно и несколько — для нежной романтики. Грифель тихо шуршит по бумаге, солнце медленно ползёт по горизонту.       — На сегодня всё, — говорит Жан.       — На сегодня? — спрашивает Микаса?       — Завтра закончу. Была бы полноценная картина, рисовал бы несколько дней.       — Покажешь?       — Нет. — Он успевает отодвинуть мольберт с прикреплённым листком к стене.       — А если завтра будет дождь? — Микаса склоняет голову набок. С Жаном просто до трепета в животе. Просто чувствовать себя живой и даже немного желанной.       — Не будет, — хмыкает он, не опуская глаз ниже её лица.       — Всё успел рассмотреть? — поддевает она.       — Достаточно, — лениво ухмыляется он и всё-таки мажет взглядом по фигуре.       — Да ну тебя, — смущается Микаса, плотнее запахиваясь в простыню и думая, что завтра трусы снимать не обязательно.       Леви по-прежнему сидит на крыльце. Поднимает глаза, когда они выходят из дома, но не произносит ни слова, и хорошее настроение с шипением испаряется. Микасе не нужна была реакция. Не ради неё всё. А может, была нужна, может, это всё-таки важно?..       Вечер сегодня кажется по-особенному уютным. За круглым столом в гостиной все, кроме Эрвина: температура постепенно спадает, но он ещё слишком слаб, чтобы вставать. Криста вертит в руке нож, пытаясь понять, как удобнее держать. Саша и Конни склонились над какой-то книгой, едва не нос к носу. Ханджи у Эрвина.       — Жан, — вдруг вспоминает о чём-то Саша, — а что вы там с Микасой полдня делали?       — Не полдня, — поправляет она, почему-то краснея. — Всего пару часов, а то и меньше.       — Ого, — хмыкает Мик и бросает острый взгляд на Леви. Тот делает вид, что вообще ничего не слышит.       — Жан меня рисует, — обрывает ход пошлых мыслей Микаса. И тоже смотрит на Леви. Там пусто и глухо.       — Ты снова рисуешь?! Это же здорово! — Ханджи улыбается, входя в гостиную. Свет свечей отражается в стёклах очков. — Покажешь?       — Нет! — Микаса обрывает, прежде чем Жан откроет рот. Смущается под пристальными взглядами, чувствуя единственный необходимый. — Может, потом, как-нибудь, — бормочет, разглаживая скатерть.       В том, что происходит между ней и Жаном, нет ничего плохого. Она тут вообще никому ничего не должна, тем более Леви. Тем более, когда ему глубоко наплевать. Зарылся в своих «нет», пусть там и сидит.       Жан не обманул: снова светит солнце. Согревает теплом плечи, ласкает спину. Мыслями Микаса далеко, во вчерашнем вечере. После того, как все улеглись спать, она тихонько вышла на задний двор, как ищейка на запах табака. Подойти к Леви не решилась, просто стояла и смотрела на огонёк, порой мелькавший в ладони. Знала — он её увидел. Ждала не пойми чего, не дождалась. Стало горько.       — Готово, — говорит Жан спустя время.       — Теперь покажешь? — спрашивает Микаса, поднимаясь и разминая шею — затекла.       — Смотри. — Жан отходит в сторону и глядит настороженно, затаив дыхание.       — Это не я. — Микаса смотрит на незнакомку, купающуюся в солнечных лучах.       — Почему? — шепчет Жан, становясь за спиной.       — Слишком красивая. — Это правда. У неё нет такого изгиба талии. И лопатки не выглядят настолько сексуально, кости и кости. И взгляд не такой. И губы… Зато татуировка на плече явно ей принадлежит. Настоящие крылья свободы.       — Это ты. — Жан слишком близко. Жар его тела печёт, плавя кости. — Красота в глазах смотрящего.       — Такой ты меня видишь? — Микаса поворачивается, догадываясь, что будет дальше. Не собираясь сопротивляться. Может, Жан станет для неё тем, чем она стала для Леви? И поломанную картинку её мира можно будет починить. Сделать правильной. Ладони у Жана сухие и немного шершавые. Кончики пальцев измазаны в карандаше. Он касается её плеч бережно, но большего не позволяет. Ждёт разрешения. Микаса даёт его, закрывая глаза и поднимая губы навстречу.       Губы жесткие, кожа гладкая — наверняка с утра побрился. Как знал — мелькает в голове вспышкой молнии. Микаса обнимает его, притягивая ближе, и простыня падает под ноги. Трусы не сняла, но больше ничего нет. Жан открывает рот шире, шумно выдыхая, и обнимает обеими руками, гладит лопатки, рёбра, поясницу. Она чувствует — хочет. Тут сложно не заметить. Член упирается в живот, сердце грохочет — не разобрать, чьё. Жан мягко подталкивает её к небольшой тахте, не разрывая поцелуй, Микаса нетерпеливо тянет вверх его футболку, и та летит на пол.       Ей приятно, почти сладко, и в то же время внутри ломается что-то хрупкое, с тонким хрустальным звоном. Жан ложится сверху, спускается поцелуями к шее, когда она упирается в плечи и твёрдо говорит: нет.       Он понимает сразу. Отстраняется на вытянутых руках, тяжело дышит. Красивый, запыхавшийся, с тлеющим безумием в глазах. О таких парнях раньше девчонки в раздевалке мечтали. Широкие плечи, гладкая грудь — взгляд не отвести.       — Почему? — только и спрашивает он. Но по глазам видно — ответ знает.       — Я не могу так. Совсем без чувств.       Жана словно током прошибает. Он резко садится, подтягивает под себя ногу, запускает руку в волосы. Отводит глаза, говорит глухо:       — А с Леви, выходит, чувства есть?       Микаса тоже садится. Прикрывает грудь рукой, опускает голову так, что волосы прячут выражение лица. Выходит, есть. Не просто восхищение или лёгкая влюблённость. Сколько ни отнекивайся, он уже там, внутри.       — Прости, — шепчет с раскаянием.       — Я же сказал, что подожду, — криво шутит Жан, но голос гнётся от боли. Микаса хотела бы ответить взаимностью. Именно ему, открытому, прямому. Вместо этого закутывается в простыню и выскальзывает из студии.       Солнце кажется слишком ярким, Микасу ведёт, к горлу подкатывает тошнота. Не останавливаясь, она проходит мимо дома и скрывается в заросшем саду. Прислоняется к узловатой яблоне: воздух пропитан сладким ароматом, ветви клонятся к земле. Дыхание дробится на сотню составляющих, слёзы жгут соляной кислотой. Лёгкий запах табака пробивается сквозь яблочную сладость отравляющим ядом.       — Что случилось? — сухо спрашивает Леви, подходя.       Микаса вжимается в ствол затылком так, что кожа зудит. Не открывая глаз, мотает головой, мечтая об одном: чтобы он скорее ушёл. Оставил в покое, потому что прямо сейчас находиться рядом невозможно. Она распахнута настежь, как тело на секционном столе. И пуста также: ничего внутри. А Леви замер над ней безжалостным патологоанатомом, вытаскивает органы один за другим, только сердце и осталось.       — Жан тебя обидел? — низкое рычание в его голосе заставляет-таки посмотреть. Стиснуть губы до отрезвляющей боли. Он стоит близко, склонив голову набок, и что-то тёмное клубится на дне взгляда, голубизна помутнела до серого облака.       — Нет, — всхлипывает Микаса. Подбородок дрожит, подвязать бы его, чтобы зубы не стучали. — Это я… Я его обидела.       Леви молчит слишком долго. Лицо застыло, в руке догорает сигарета, подбираясь к фильтру и стиснувшим её пальцам.       — Микаса, — произносит её имя так, как не произносил никогда прежде. С обречённой горечью. — Зачем ты так?..       Она хочет закричать. Заткнуть уши руками, визжать, пока не охрипнет. Опять ненужная, снисходительная жалость, от которой хочется вскрыться. Но после следующих его слов становится оглушительно тихо:       — Он хотя бы не разучился любить.       — А ты? — голос Микасы дрожит вместе с подбородком. — Ты разучился?       — Может, никогда и не умел, — сглотнув, отвечает Леви. Сердце бьётся с перебоями, разгоняя ход, разогревая кровь. Он тоже сейчас как на ладони, короткая вспышка предельной откровенности.       — Тогда почему не хочешь даже попробовать? Чего ты боишься? — сипло выталкивает из себя Микаса. Каждое слово наждаком проходит по глотке. Ей дышать больно, не то что говорить. Леви молчит, и она продолжает, повышая голос с каждым новым словом: — Мы все сейчас живём! Одним днём! Не будет никакого завтра у нас, его уже нет! Почему ты боишься просто попробовать?! — Замолкает, надсадно дыша, спрашивает робко: — Я тебе совсем не нравлюсь?..       От этого наивного вопроса у Леви под рёбрами печёт. Он смотрит на неё, заплаканную, покрытую красными пятнами. Смотрит прямо в глаза с этой грёбаной наивной верой в хорошее внутри. Горько, беззвучно усмехается и вдруг тянется, вытирает щёки. Заключает лицо в ладони, склоняет её голову ближе.       — Как ты всерьёз можешь задавать такие вопросы? — шепчет, а взгляд мечется по лицу, постоянно замирая на глазах. — Ты сама не представляешь, как на мужчин действуешь.       Микаса почти перестаёт дышать, боясь пропустить хоть слово. Сердце ломает грудную клетку изнутри, в животе пусто.       — Думаешь, в последний раз мне вообще было насрать, с кем спать? Ты такого низкого о себе мнения?       Они выдыхают одновременно, протяжно: она — облегчённо, он — обречённо. И глаза закрывают тоже одновременно, тянутся к губам. Поцелуй мокрый, отдаёт вкусом никотина и слёз. Леви прерывает его так же резко, как начал. Поглаживает большими пальцами скулы. Говорит почти на грани слышимости:       — Я попробую, Микаса.