Время после нас

                    В том, что Жан подходит Микасе как никто другой, Леви отлично известно. Даже убеждать себя в этом не пришлось — он привык доверять интуиции. И когда она запирается с ним в соседнем доме, под грудиной ничего не печёт, нечему там печь. Главное, чтобы он её не обидел. А если обидел, чтобы пережила. Первая любовь навсегда остаётся в сердце, в особом, отведённом специально для неё уголке. У кого-то это затхлая каморка, у кого-то огромный зал, залитый полуденным солнцем. У Леви — треснувшая чашка. И душа тоже — треснувшая когда-то, а после неправильно сросшаяся.       Вечером Жан возвращается довольным, она тоже не выглядит расстроенной. Разве что немного задумчивой и чуть-чуть уставшей. Блядь. Ему плевать, что и как они там делали, в этом нет никакого смысла — представлять Микасу под Жаном. И всё равно рука против воли подрагивает, когда Леви прикуривает и прячется в саду, подальше от собственных эмоций, что вызывает один взгляд на Микасу. Слишком много в ней того, что он годами избегал: наивная восторженность, раздражающая открытость и душа на распашку. Она её, душу эту, должна за семью замками держать, а не предлагать первому встречному. Леви должно льстить, что его на эту роль выбрали, вместо этого — усталость, не проходящая, нарастающая. Мало ему дерьма в жизни, почему с Микасой не так удобно, как с Ханджи было? Почему она постоянно пытается залезть глубже, туда, куда если идти, то по минному полю?..       Он замечает её, вышедшую из дома, и ноги врастают в землю — так велико желание подойти. Спросить, как продвигается рисунок. Херь какую-нибудь спросить, разговор ни о чём, пустые слова и звуки, из которых можно соткать нечто важное. Только Леви сам не понимает, что именно. Потому остаётся стоять на месте.       Мик бы сказал, что это ревность, но Леви не умеет ревновать. Всегда считал — это блажь для слабаков. Если выбрал женщину — будь в ней уверен. Не уверен — не выбирай. Он Микасу два раза оттолкнуть успел и ни капли об этом не жалеет. Сейчас — особенно. У них тут перманентный конец света, какие игры в любовь? Пусть молодняк развлекается, Леви запретил себе связываться с чувствами. Хватит.       Но когда видит её, плачущую под яблоней, то под грудиной снова печёт, и нихера это не фантомная боль. Самая настоящая ярость. Жан всегда казался благоразумным парнем, но кто знает, вдруг крыша поехала, как её тело увидел? Рука сама в кулак сжимается, Леви не думал, что может говорить так: когда голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. С ним лишь раз так было: когда убил всех, кто к смерти Изабель и Фарлана причастен. Надо было и себя потом тоже убить. Как главного виновника.       Её признание в том, что сама Жана обидела, волной жара проходится по телу. Микаса снова душу перед ним обнажает, и его, покалеченная, по швам трещит, старые шрамы обнажая, выпячивая мясо наружу.       Он ищет привычную жалость к чужим чувствам, и находит — к себе. Жалкий слабак, сдавшийся под напором вчерашней девчонки. И целует так же: слишком осторожно, бережно. Неправильно. Так не целуют тех, кто безразличен. Но Леви не лгал — не плевать было, с кем спать. Совершенно не плевать. Не пришла бы, пусть. А когда пришла, дышать легче стало. На полграмма, но он почувствовал. И испугался.       Запах яблок уже не ощущается — оба принюхались. Зато её запах Леви чувствует слишком хорошо, и новая волна паники накрывает с головой. Когда успел его запомнить, зачем успел?! Зачем продолжает целовать короткими, мягкими поцелуями, изучая уже изученные губы? Зачем обнимает и млеет от прикосновения пальцев к волосам на затылке? Так много ненужных, отвлекающих вопросов, в то время как хочется задохнуться от нежности. Но если позволит — утонет, пусть лучше они, чем слабость, ведущая на дно.       От губ Леви отрывается нехотя. Утыкается лбом в лоб, не открывая глаз. Не хочет видеть в них торжество. Подтверждение того, что «я попробую» — по сути значит больше, чем она могла бы услышать, а он — когда-либо сказать. Пальцы машинально поглаживают щёки, её дыхание тихое, оседает на его губах, согревая.       — Леви, — зовёт она, и приходится открыть глаза. Нет там торжества, зато тревожного ожидания дохуя и больше. Боится, что опять оттолкнёт? Не теперь, не когда дал обещание, пусть даже не хочет его сдерживать. Только отказываться поздно.       — М? — он не находит слов, проще позволить ей придумать самой. Составить план, как быть дальше.       Её руки тоже до сих пор в его волосах. От неторопливого перебора пальцев по позвоночнику струится слабое тепло. Микаса тихо вздыхает, выпрямляется, враз становясь выше. Откидывается на ствол.       — Хочешь спросить, что теперь? — наконец говорит он. Голос легка просел, внутри всё крутит и зудит.       Микаса отвечает не сразу. Мыслительный процесс отражается в поджатых губах и сведённых вместе бровях. Уже передумала? Обоим от этого станет только лучше. Когда молчание становится невыносимым, Леви едва заметно вздрагивает от прикосновения тёплой ладони. Микаса сплетает их пальцы и смотрит с уже знакомой решимостью. Если чудеса и случаются, то явно не с ним. А может, он просто не умеет замечать, когда случилось чудо…       Вернувшись в дом, Леви первым делом замечает Эрвина. Тот сидит за столом, бледный, на висках блестит пот. Но выглядит он гораздо лучше, чем сутки назад. Смотрит на их сплетённые пальцы, искренне улыбается и молча кивает. Во рту горчит. Леви чувствует, как начинает печь кончики ушей — детский сад какой-то: за ручки при всех держаться. Но руку не убирает. Он обещал попробовать. Если это ей важно, пусть будет так.       Но решимость выдувает вместе с ветром, который принёс Мик. Леви мягко выпутывается из ладони Микасы и отходит ко столу. Чувствует, как она мигом напряглась. Ведёт плечами, беззвучно выдыхая.       — Ну что, Микаса, как портрет? Сегодня покажешь? — Мик со стуком ставит на стол полный рюкзак — обошёл дома снова, опять нашёл что-то нужное. С Миком всегда так: на месте усидеть не может, когда мыслей в голове слишком много. Леви, наоборот, может часами в одной позе лежать и отбрасывать всё ненужное. Сосредотачиваться на цели. Сейчас их две: миновать Стохес, не повстречав призраков прошлого, и понять, что теперь делать с Микасой.       Жана нигде не видно. Пока Леви подходит к Мику, Микаса шепчется о чём-то с Сашей и Кристой. Вторая тоже на глазах меняется: незнакомый решительный блеск, стиснутая челюсть и красноречивое упрямство. Она до конца готова идти, знать бы заранее, где этот конец настигнет. Когда вечереет и собираются за столом, плотно завесив окна, наконец появляется Жан. На парня смотреть жалко: даже сил на улыбку не может найти. Смотрит на свои руки, взгляд не поднимает. Микаса виновато притирается к плечу Леви.       Зря они это затеяли: подобные игры в любовные треугольники внутри группы до добра никогда не доводят. Когда на полу раскладывают одеяла, Жан укладывается у двери. Ханджи и Моблит шебуршат в углу — с самого начала ложились ото всех подальше. Леви устраивается рядом с Миком, заворачивается в одеяло, но стылый холод снова проник в душу, сплетается с раскаянием. Перед погибшими в Стохесе друзьями и, почему-то, перед Жаном. Уж перед ним он точно ни в чём не виноват. Смешно даже: девочка выбрала другого мальчика, надо принять и смириться.       Смиришься тут, когда вот она, легка на помине. Выходит из спальни, в которую поместили девчонок, со скаткой подмышкой. Переступает через заинтересованно приподнявшего голову Мика, почти спотыкается о ногу Конни и со всей решимостью, на какую способна, раскатывает одеяло рядом с Леви. Он привстаёт на локте, вопросительно поднимает бровь. Микаса отвечает безмятежным взглядом. Вот нахуя ей это надо? Спала бы спокойно на широкой кровати, нет, понесло кому-то что-то доказывать. Может, прежде всего себе. А может, самому Леви. Прости, Жан, но в этом уравнении ты не неизвестная, а просто свободное число, которое легко можно вывести за знак «равно», не потеряв в смысле.       Леви закрывает глаза, прислушиваясь к возне за спиной, но застывает, задержав дыхание, когда её руки ныряют под его одеяло. Это уже точно нечестные и не детские игры. Тем более в комнате, полной народа. Тем более рядом с парнем, которого только несколько часов назад отвергла. Леви не замечал за Микасой подобной жестокости. У него учится? Он решительно накрывает ладони, успевшие задрать майку и обжигающие живот. Микаса упорно сопротивляется, на какое-то время между ними завязывается беззвучная борьба. Несколько раз костяшки пальцев Леви задевают спину Мика. Точнее, его поясницу — Микаса постепенно выигрывает, спускаясь ниже. Коротко выдохнув, Леви стискивает требовательные руки. От её горячего дыхания прямо под ухом кожа против воли покрывается мурашками. Повернув голову, Леви шепчет:       — Я никуда не денусь. Спи.       Только у неё сна ни в одном глазу. Наоборот — глаза блестят слишком ярко. Пришла сюда, чтобы потрахаться? Вот каким она видит их будущее: зажиматься в каждом удобном — и не удобном, как сейчас — углу? Так у него стадия спермотоксикоза давно миновала. А она в неё, судя по всему, только вошла. Накрывает губами его ухо и беззвучно выдыхает:       — Я тебя хочу.       — Здесь? — глазами спрашивает Леви. Она кивает и прихватывает губами ухо. Леви закатывает глаза, с силой отрывает её руки и садится. Не глядя на неё выпутывается из-под одеяла и, как был босой, выходит из дома. Отходит от двери в ночную темноту, достаёт сигареты. Глубоко затягивается, едва прикурив. Ему сегодняшних поцелуев выше крыши хватило. И то, что потом случится, не будет походить ни на пьяный трах, ни на взаимовыручку. Он вдруг понимает: не хочет торопиться и переходить эту черту. Каждый секс отличается от предыдущего, каждый что-то да значит. В самом начале — уж точно. Опять хочется, чтобы у неё всё было правильно, опять всё не то и не так.       — Ты снова сбежал.       Микаса выходит, встаёт рядом, прислоняясь к деревянной обшивке дома.       — От озабоченной девчонки, решившей устроить секс-стрим на глазах у пятерых людей. — Леви сбрасывает пепел под ноги, косится на неё. — Тебе и правда так неймётся?       Она опускает глаза на миг, но вдруг поднимает и дерзко отвечает:       — Если и да, то что?       — Нарушать правила тоже надо уметь, — усмехается он, затушив окурок о дом и бросив в заросший сад. — Хочешь попробовать всё и сразу, для этого меня выбрала?       Оскорблённо вскинув голову, Микаса шагает к нему. Встаёт вплотную, демонстративно глядя сверху вниз.       — До сих пор не понял, что я только тебя хочу? — никакой грусти в голосе, сплошной звенящий вызов. — Мне ты нужен, не кто-то другой. И может, ты правда не умеешь любить, но я, я умею!       — Любить или трахаться? — начинает злиться Леви. В её малолетней логике нет смысла. Столько ходила вокруг да около ради чего? Чтобы в трусы при случае залезать? А он тоже хорош: придумал то, чего нет. Радоваться надо, что это не так. Сам же не хотел никаких привязанностей.       Микаса вздрагивает, презрительно кривится и тянет издевательски:       — Разве не этого тебе с самого начала хотелось? Это ничего не значит, это только на один раз… Так какая разница, если я хочу того же, м? Природная скромность проснулась? В благородство играть уже поздно, тем более если оба не против.       — С чего ты взяла, что я не против? — Леви делает шаг навстречу, сузив глаза. И широко их распахивает, когда её ладонь стискивает член. Ощутимо так стискивает, заставляя зашипеть.       — Ты сказал «я попробую». — Она склоняется к его губам, оттягивает нижнюю. Мычит сдавленно, когда его рука поднимается вверх и тянет за затылок.       Отвлекает, вот что она делает. От дерьма, которым себя окружил и в которое погрузился. От вечного круга терзаний, которым нет конца и края. От одиночества, привычного и заебавшего. Ещё мгновение назад полыхал от злости, а теперь пышет жаром, целуя так, словно съесть хочет. Различие и правда есть: никакой горечи и желания забыться. А вот простого желания хоть отбавляй. Толкнув Микасу к стене, Леви запускает руки под её майку, задирая выше, водя губами по груди над тканью лифчика. Она тихо стонет, спешно расстёгивая его джинсы, подаваясь навстречу пальцам, подцепившим пуговицу на её.       Безумие схоже по цвету, полыхает багряным под сомкнутыми веками. Микаса переступает через джинсы, оттягивает волосы на затылке, впивается в рот, впуская язык, сплетая со своим. Леви задирает лифчик к шее, мнёт груди, потираясь членом о лобок. Безумие выжигает дыры в мозгу, как ещё объяснить то, чем они сейчас занимаются? Где? В нескольких метрах дверь, в любой момент кто-то может выйти подышать свежим воздухом. А у него под сомкнутыми веками печёт, и стоит так, словно опять семнадцать.       Жар между её ног начисто плавит, когда Леви нетерпеливо толкается внутрь, не сразу попадая. Закидывает ноги себе за спину, одной рукой упирается в дом над её головой, второй обхватывает бедро, вместе с выдохом коротко задвигая. Микаса мычит, держась за его плечи, прижимаясь грудью к груди. Позволяет засаживать в быстром, уверенном темпе, часто, горячо дыша на ухо. Им сейчас ни к чему слова: концентрированная страсть разлилась по венам. Ни остановиться, ни замедлиться. Только пронзать снова и снова, начиная задыхаться.       Микаса изредка срывается на стоны, глушит их в его шее, но те всё равно рвутся наружу. Леви ловит её губы, с силой накрывает своими, сам мычит в её рот. Пальцы царапают обшивку. Он уже на грани, его трясёт, мышцы начинают сокращаться против воли, когда она зажимает рот ладонью. Снова в последний момент, всегда с ней так: Леви выходит, утыкается мокрым лбом в плечо и, дроча себе, проталкивает два пальца в неё. Подгоняет. Влагалище громко хлюпает, его рука по члену — с такими же звуками. Трескотня сверчков затихает, заглушаемая шумным дыханием.       Он снова целует её. Лениво, неторопливо, без капли сожалений. Вернувшись в дом, они не обращают внимания на то, что некоторые делают вид, что спят, слишком явно. Устраиваются под одним одеялом: Леви за спиной Микасы. И засыпают до утра.                     Микаса просыпается первой, что само по себе странно. Вокруг все спят, рука Леви тяжелая, лежит поперёк груди. Губы расцветают в улыбке. Добилась своего вопреки всему, вопреки его желанию. Добилась, а значит, удержит, даже если будет сопротивляться. Разве не секс — главное в отношениях? Леви привяжется к ней, обязательно привяжется, так же, как она привязалась к нему. Как сделала самым главным в жизни, главнее не бывает. Сила собственных чувств пугает. Когда-то Микаса слышала — любовь делает эгоистом. Сейчас она состоит из эгоизма и не желает видеть другую сторону медали. Ей и правда хорошо здесь и сейчас, об остальном можно будет потом, когда это «потом» наступит.       — Значит, вы теперь точно с Леви?       Они с Сашей умываются на заднем дворе, фыркая от холодной воды. Криста помогает Ханджи с перевязкой Эрвина. Остальные загружают машины: решено выехать после завтрака. Утром Микаса не решилась взять Леви за руку, но демонстративно села рядом, хотя, кажется, никто вообще не придал этому значения. Мыслей полно у всех, каждый о своём думает. А она — только о Леви. Смотрит на его профиль, открыто любуется. Позволяет чувствам распирать изнутри, наконец вырваться наружу. Сколько можно их скрывать? Главное — что он знает.       — Ты уверен, что сможешь ехать дальше? — спрашивает Леви. Снова. Микаса насчитала третий по счёту вопрос. С ней, между прочим, они обменялись лишь парой фраз. Впору обидеться, но теперь Микаса понимает: Леви не из тех, кто просто так будет болтать попусту. Даже со своей девушкой. Она же может себя теперь так называть? Глупая улыбка снова дрожит на губах.       — Спросишь ещё раз — получишь по своей красивой скуле, — хмыкает Эрвин, допивая кофе.       — Красивой? — Леви приподнимает бровь. Ведёт челюстью. — Ты просто ни разу не видел, как мне эти скулы ломали.       — Тебе ломали лицевые кости? — тут же спрашивает Ханджи. Смотрит с исследовательским интересом. Но вдруг мрачнеет. Переглядывается с Леви и едва заметно кивает: проехали, я поняла, когда.       Микаса отворачивается. Он ей тоже расскажет. Обязательно. Когда придёт время. И если она захочет об этом узнать. Неожиданно больно представлять, что кто-то мог так сильно избить Леви. Страшно это представлять.       Они выдвигаются в десять, Микаса садится за Леви, он даже бровью не ведёт, только молча тянет из кофра шлем. Всё в ней ликует, не унять, как ни пытайся. Микаса обнимает крепко, кладёт голову на плечо, когда выезжают на дорогу. Окраина Стохеса показывается к двум часам. По обе стороны дороги появляются дома, почти все в два этажа, за древними даже с виду деревьями. Можно представить, как тут жили представители старинных семей, чьи дети учились только в столице, а по вечерам хозяева собирались поиграть в бридж.       Микаса невольно вспоминает слова Леви о том, что родился здесь. Интересно, в каком из домов? Насколько богаты были его родители, сколько братьев и сестёр было? Так много ещё предстоит о нём узнать, и это так волнует! Спина Леви каменеет, когда впереди показывается первая площадь. Круглая, с пересохшим, засыпанным листвой фонтаном в центре. Дома здесь тоже старые, кирпичные, трёхэтажные, с островерхими крышами. Леви замедляется, а Микаса, не выдержав, выдыхает:       — Красиво.       Город словно с картинки, только заколоченные или разбитые окна, да общая тишина выбиваются. Режут по глазам. Леви что-то неразборчиво мычит в ответ. Вскоре на площадь въезжают остальные. Эрвин, тяжело опираясь о дверь, выходит из машины.       — Надо осмотреться, — говорит Леви. — Прежде чем пересекать город. Я знаю короткий путь, но там узкие улицы. Всего одно упавшее дерево, и придётся петлять до вечера.       — Вон телефонная вышка, — машет рукой Мик. — Заберёмся туда, посмотрим что к чему. Город-то не большой, я правильно понимаю?       — Меньше Митраса раз в пять точно. — Леви кивает. Поджимает губы, смотрит или под ноги, или в небо.       — Пойдём, — решает за всех Мик, пока остальные выбираются наружу. — Так, народ, в дома не лезть, держаться вместе. Сами знаете, там, внутри, какая угодно хуйня может таиться.       — Можно я с вами? — вдруг просится Микаса. Ей отчаянно хочется увидеть родной город Леви с высоты. Может, попробовать лучше его понять. Леви тяжело вздыхает, смотрит на Мика, тот равнодушно пожимает плечами. До вышки надо пройти по небольшой извилистой улице, заросшей каштанами. Когда-то здесь, наверное, было очень красиво, сейчас — лёгкое очарование сохранилось, но запустение налицо. Хотя мусора, в отличие от Митраса, на дорогах почти нет. Зато есть вездесущие крысы.       — Почему ты уехал отсюда? — спрашивает Микаса, подстраиваясь под быстрый шаг Леви.       — Потом, — обрывает он. Бледный, даже слишком. Черты лица заострились, глаза холодные. Он с самого начала не хотел возвращаться — вспоминает Микаса внезапно. Замолкает, глотая обиду на резкость. Наверняка, у Леви есть множество причин для того, чтобы замкнуться. Только ей они не известны, это больно. Так спешила его узнать, что о главном толком и не спросила ни разу. Даже в долгих разговорах на складе говорила в основном она, он — скупо и ни о чём. Совсем ни о чём — это Микаса тоже поняла только сейчас. Ни слова о прошлом, лишь пара скупых историй из школы, которые запросто могли принадлежать любому. Она смотрит на напряженную спину, тихо вздыхает, обещая себе узнать. Осторожно начать открывать его для себя.       На вышку лезут по очереди. Леви, за ним Микаса, ниже Мик. Узкая лестница, крохотная площадка для мастера, на которой умещаются с трудом. Город внизу и правда как на ладони. Только его планировку не понять, тут нет ровных улиц и геометрических линий. Дороги извиваются под причудливыми углами, за густой зеленью не разобрать — там можно проехать, или это внутренний двор. Леви первым делом смотрит на запад. Тут же отворачивается. Достаёт бинокль. Мик молча тянет свой Микасе — он вообще за компанию пошёл. Хотя на город глянуть было интересно.       Микаса приближает фокус, глядя на красивую площадь в нескольких кварталах, и сердце пропускает удар. Взгляд цепляется за движение. Микаса подкручивает резкость, приближает и хватается за рукав Леви.       — Это Эрен! Леви, это Эрен! И Армин рядом! Я нашла их!