Время после нас

             Ещё достаточно светло, чтобы можно было различать предметы. Леви прислоняется к двери, плотно закрывает глаза, рвано дышит, пока мышцы деревенеют, одна за другой. Словно кто-то выключает датчики, и мигающие лампочки гаснут. Голоса звучат как сквозь вату, в ушах гул, сердце заходится в аритмичной истерике. Пальцы впиваются в брезентовую обшивку двери, скребутся по ней.       Бутан, пропан, метиловый спирт денатурированный…       Лёгкие слипаются, воздух не попадает в них, выходит сиплыми выдохами. Звуки выстрелов звучат в голове непрерывной очередью. Горят люди, плавится песок под ногами, превращаясь в стекло.       Метиловый спирт денатурированный, ароматизатор, альфа — изометил… изометил…       Руки по локоть в крови, чужой и собственной. Она засыхает коркой на лице, слепляя ресницы. Люди бегут к забору, за их спинами горящий город. И приказ: стрелять на поражение. Палец твёрдо нажимает на спусковой крючок.       Ароматизатор, альфа-изометил-ионон, линалоол.       Сердце бьётся уже в горле, кровь горит от нехватки кислорода, мышцы гудят, как провода под напряжением. Кровь повсюду: на стенах, на полу, на лице Изабель. Оседает каплями, наполняет воздух, словно распылили из баллончика.       Бутан, пропан, метиловый спирт денатурированный… ароматизатор, альфа-изометил-иононо… ланолоол.       Пули входят в плоть мягко, как нож в масло. Смерть застывает на лице белой маской театра Кабуки. Горячая волна проходит по телу, заставляет залиться потом. За ней приходит ледяной озноб, зубы начинают стучать.       Бутан, пропан, метиловый спирт денатурированный, альфа-изометил-ионон, ароматизатор… Блядь, наоборот.       Вой дрожит внутри, под солнечным сплетением. Дрожит, не находя выхода, расширяясь, надуваясь пульсирующим шаром. Под веками вспыхивает пламенем, ещё немного, и от мозга останется горстка пепла.       Бутан, пропан, метиловый спирт денатурированный, ароматизатор, альфа-изометил-ионон, линалоол.       Выдох, ещё один. Дрожащий глубокий вдох. Звуки возвращаются — словно выныриваешь из воды, поднимаясь, отталкиваясь от дна, барахтаясь и захлёбываясь. Леви трясёт, ноют зубы — стиснул слишком крепко. Мышцы расслабляются, тонко постреливая, сердце постепенно приходит в привычный ритм. С трудом разодрав глаза, Леви часто моргает. Прямо напротив лицо Микасы, неестественно бледное. Она сидит перед ним на коленях — он сполз на пол под дверью. Размазало мокрой тряпкой. Волосы от пота влажные, майка тоже насквозь.       — Леви. — Он наконец слышит её голос. Тихий-тихий, напуганный до одури. За её спиной стоит Жан, смотрит то на него, то в окно.       — Ч-что… как там… — голосовые связки слушаются нехотя.       — Пока тихо, — напряжённо отвечает Жан и смотрит со смесью жалости и сочувствия. Паническая атака накрыла внезапно, но он слишком долго её откладывал на потом. Когда-то после войны психолог советовала придумать якорь, что будет держать разум. Кто-то повторял считалки, кто-то стихи. Знакомый лётчик заучил наизусть инструкцию по сборке детской кроватки. А Леви — состав ароматизатора для воздуха.       — Ты как? — Микаса берёт его лицо в ладони, вытирает мокрые щёки большими пальцами. Леви знает точно — не плакал, просто пот.       — Испугалась? — спрашивает вместо ответа. После приступа всегда сперва хуёво. Тянет блевать от бесконтрольной слабости. Радует, что хоть не рыдает, сжавшись в комок, в углу — своё отрыдал, терапия помогла. Но глубинное, то, что не вытравить до конца жизни, порой рвётся наружу, срывая предохранители. Леви тяжело опирается на руку, выпрямляется, осматривается. Сердце сжимается в крохотную точку, хотя надежда продолжает цепляться за душу, царапая острыми коготками. На сегодня везения выдали в ограниченных количествах, уже закончилось.       Внутри все трейлеры одинаковые. Только этот, с отбитой в углу дверцей и выцветшими наклейками с изображениями мультяшных героев, на подкорке остался. Странно, что трейлер никто не занимал все эти годы. Хотя может и не странно, он ведь его купил. Может, документы так и осели в архивах, может, парк перестал существовать с его отъездом, может… Да мало ли, что может.       Он медленно поднимается, придерживаясь за стенку. Уже почти совсем стемнело, но глаза привыкли. Леви выглядывает в окно, смотрит на трупы трейлеров, расставленные вокруг. Одну за другой опускает плотные рулонные шторы. Глубоко вздыхает, чиркает зажигалкой и тянет на себя ящик для столовых приборов рядом с раковиной. Достаёт новый широкий скотч. Ни разу не пользовались. Плотно заклеивает шторы по бокам, чтобы ни один луч света не проник наружу. Из того же ящика вытаскивает фонарь, но убирает обратно — батарейки давно сели. Подсвечивая зажигалкой в немой тишине взглядов Жаны и Микасы проходит в спальню в хвосте трейлера. Заклеивает окно и там. В крохотной тумбочке лежат запылившиеся ароматические свечи в прозрачных стеклянных стаканах. Три. С жасминовым запахом. Он их специально для новоселья покупал. Думал, это романтично. Сейчас просто пиздец как.       Вернувшись, Леви ставит их на стол, зажигает и падает в требовательные взгляды. Тяжело вздыхает. Роняет глухо:       — Это был мой дом.       Под поражённым выдохом Микасы нехотя добавляет:       — Мы не успели сюда переехать, но планировали.       — Мы? — спрашивает Жан осторожно. Он вообще напряжён, словно боится его. Хотя после приступа панической атаки тоже боялся бы. Сейчас как-то похуй. Бешеной собакой бросаться не станет.       — Неважно. Микаса, посмотри, пожалуйста, в шкафчике над раковиной, там может ещё остались консервы. Правда, — усмехается кисло, — они наверняка протухли.       Жан рассматривает пустые полки, тянется, берёт с одной учебник по физике. Железная рука стискивает сердце — учебник совсем новый, Фарлан покупал. Хорошо, что не успели перевезти вещи, только новое и ничего не значащие мелочи.       — Вот. — Микаса ставит на стол две банки тушёного мяса, не вздувшиеся, что радует. И пакет ссохшегося ванильного печенья. — Воды нет, — вздыхает удручённо. Леви откидывается на стуле, прижимается к стене затылком, тихо говорит:       — Там, в спальне, под подушкой. Бутылка вина.       Жан молчит так громко, что его мысли вязью сплетаются над головой.       — Ты как, жара нет? — спрашивает он, глядя на пятно на майке. Поднимается с трудом — мышцы отяжелели, он чувствует себя мешком с песком. Слышит даже, как тихо шелестят, осыпаясь на пол, песчинки. Достаёт аптечку — с перекисью ничего не случилось, да и бинты закрытые, стерильные, на месте. После боёв заходил сюда иногда, смывал кровь, чтобы не пугать Изабель и Фарлана. Антисептик, жаропонижающее, обезболивающее. Просроченное, но вдруг поможет?       В воздухе плывёт жасминовый аромат, тихо потрескивают фитили, за окнами глухая ночь. Перевязав Жана заново, на этот раз нормально, Леви удовлетворённо кивает — жить точно будет. Крепкий парень, из таких бы гвозди делать.       — Ты собирался жить тут, — медленно говорит Микаса, глядя на свои руки, лежащие на столе. — С девушкой?       — И с парнем, — хмыкает Леви. Поясняет в ответ на вытянувшиеся лица: — Мои друзья, Изабель и Фарлан. Мы хотели жить тут втроём.       — Ну, судя по вину и свечам, Изабель была больше, чем другом, — широко улыбается Жан. Осекается под тяжёлым взглядом. Бормочет: — Извини. Это не моё дело.       — Не твоё. — Леви разливает вино по пластиковым стаканчикам, ножом вскрывает консервы, нюхает — вроде нормальные. Прохладное сухое вино долгожданной влагой проходит по горлу. Только сейчас Леви понял, как сильно хотел пить.       — Мик, он… — начинает Жан. Переглядывается с Микасой.       — Его укусили, — коротко говорил Леви. Опустошение высосало все эмоции, ему почти плевать. Почти не считается. — Он увёл стадо за собой.       Микаса прижимает ладонь ко рту, приглушённо всхлипывая. Слёзы катятся градом. Жан оцепенел. Стиснул здоровой рукой край стола, смотрит перед собой немигающим взглядом. Будто они надеялись на чудо, ну, правда. Леви запихивает в себя тушёнку, не чувствуя вкуса. Запивает вином и достаёт из очередного ящика початую пачку. Жаль, в своё время не купил блок. Закуривает, вытягивая ноги поперёк прохода.       Снаружи тихо. Даже сверчки поют. Сердце тяжело, гулко стучит. Микаса утыкается в плечо, вздрагивает, и Леви машинально гладит по спине, забыв о Жане. Тот отворачивается. Встаёт, рассматривает скудную обстановку. Грёбаный сюр, и Леви в самом его центре. Главная, мать его, фигура.       — Давайте спать, — решает, когда Микаса затихает. — Жан, опусти вон ту полку, там кровать. Подушку возьми в спальне, их две. И покрывало тоже.       Он разувается, сидя на краю кровати. Дежурить нет смысла — если найдут, они трупы. Неважно, кто найдёт — титаны или люди. Поэтому Леви шевелит уставшими пальцами на ногах, снимает потную майку, джинсы, и забирается под одеяло. Равнодушие ложится сверху, прижимая к матрасу. Микаса мышкой устраивается рядом. Целует в плечо. Это странно — лежать здесь с ней.       — Скажи, — шепчет смущённо, — а тут есть дезодорант?       — Что, воняю? — он скашивает на неё глаза.       — Нет, скорее, воняю я, — слабо улыбается Микаса.       Он не чувствует от неё вони, лишь приятный, нерезкий запах пота. Пожимает плечами:       — Вроде нет, посмотри в тумбочке.       Она отворачивается, тихо её открывает, подсвечивает себе свечой. Выдыхает с сожалением и вдруг застывает. Достаёт коробку, перевязанную алой лентой.       — Это твоё?       Леви хмурится. Нет, он ничего такого точно сюда не приносил. Руки подрагивают, когда он тянет ленту и снимает крышку из плотного, дорогого картона. Совсем как тот, когда Фарлан и Изабель подарили… Кружка. Тонкий белый фарфор, маленькое блюдце. И записка, вложенная под него. Теперь будем пить чай вместе. Люблю тебя.       Перед глазами плывёт и дрожит. Комок поднимается по горлу, больно его царапая. Леви смотрит на кружку, но не видит её: всё расплылось, свеча превратилась в пятно. Он не замечает, как Микаса осторожно забирает коробку и записку, чувствует лишь, как руки обвивают его, и голова утыкается в грудь. Леви плачет горько, почти беззвучно. Обнимает Микасу, стискивает с силой, глуша звуки. Дрожит, плачет и не может остановиться. Боли так много, что она разрывает на куски, с силой и треском. Боль по прошлому, по настоящему, по Мику. Микаса перебирает его волосы, давая избавиться от неё, выплеснуть, чтобы идти дальше. И когда Леви, наконец, засыпает, целует его в лоб и осторожно укладывает на подушку.                     На лице не просохли слёзы, черты заострились, глаза запали. Леви выглядит так, словно тяжесть всего мира придавила. Как бы Микаса ни сгорала от любопытства, даёт себе слово, что расспрашивать ни о чём не станет. И никогда не поднимет тему его прошлого, если сам не захочет рассказать. Она хочет погасить свечу, но вместе с тем хочет смотреть на него, близкого и беззащитного сейчас. Никакой брони на нём нет, только тонкая нежная кожа едва затянувшихся ран. Тронь — порвётся, обнажая плоть.              Полежав ещё немного, она выбирается из кровати. Жутко хочется пить. А ещё — в туалет. Но если второе решаемо, ведь в трейлере он есть, то с первым проблема. Микаса забирает свечу и на носочках выходит из спальни. Жан не спит. Сидит за столом, смотрит на дрожащий огонёк, сложив руки в замок на столе. Тени подрагивают на кончиках пальцев.       — Почему не спишь? — шёпотом спрашивает Микаса. Садится на край стула рядом с ним. Ставит свою свечу рядом с его.       — Не знаю. Мыслей много.       Глаза у Жана янтарные, тёплые. Растерянные. На лбу блестят капли пота. Не думая, Микаса тянется, хмурится, касаясь ладонью.       — У тебя жар. Ты выпил таблетки?       — Выпил. А толку? — невесело улыбается он. — Может, мне тоже проще сдохнуть?..       — Мик не сдох, — злобно шипит Микаса. — Он пожертвовал собой, потому что не мог иначе!       — Может, я тоже иначе не могу? — огрызается Жан, склоняясь к ней. — Может, я пиздец как боюсь. Может, устал, может, хочу лечь, закрыть глаза и никогда не просыпаться?!       Он прячет лицо в ладонях, с силой давит на глаза. Микаса потрясённо смотрит на него. Сложно понять, сколько усталости прячется в чужой душе. Хоть вечность смотри в улыбающиеся лица, но никогда не поймёшь глубину чужой пропасти. Мика никто не просил бросаться в тот дом в одиночку. Буквально нырять в толпу, где укусить проще простого.       Мик был улыбчивым и открытым. Много шутил и всегда подставлял плечо. Жан… Жан очень на него похож, только моложе. И потерь за спиной явно меньше. Но Микаса вдруг вспоминает его слёзы после гибели Марко, и по спине ползёт холод.       — Мне тоже страшно, — говорит она тихо. Касается его локтя, осторожно отнимет руки от глаз. — Быть бесстрашным в нашем мире невозможно. Мы же не в компьютерной игре и не можем сохраниться.       — Ты играла в компьютерные игры? — Жан приподнимает бровь.       — Бывало.       На самом деле ими увлекались Армин и Эрен, Микаса в основном смотрела, но какая сейчас разница? Пока Жан взахлёб рассказывает о любимых игрушках, она думает о Леви. Насколько он устал? Сколь малую часть айсберга показывает, пряча остальное под чёрной ледяной водой потерь? Его паническая атака на самом деле её напугала. Увидеть Леви таким беспомощным… Это выбило почву из-под ног. Микаса привыкла, что он — скала. Порой содрогается от подземных толчков, но всегда стоит на месте. А сегодня разлом расколол напополам, открывая вид на лаву в недрах. Леви живой человек, отчего она прежде считала иначе?       — Смотри, что я нашёл, — говорит вдруг Жан. Протягивает учебник. — Открой.       Фотография внутри старая, печатная. Микаса ловит себя на том, что пытается пальцами увеличить изображение. Но те скользят по глянцу, оставляя полоски.       На деревянном столе сидят трое: светленькая девушка с хитрой улыбкой, расслабленный темноволосый парень и второй — русый. За их спинами трейлер, яркое солнце отражается в стёклах. Микаса приближает фото к огню и поражённо ахает, узнавая в одном из них Леви. Его рука небрежно лежит на плече девушки, на вид он чуть младше, чем она сейчас. Микаса смотрит жадно, замечая синяк на скуле и под глазом, сбитые костяшки пальцев. Но Леви очевидно счастлив и подобные мелочи его совершенно не волнуют. Кажется, ещё немного, и фотография оживёт. Можно будет услышать голоса. В такого она влюбилась бы сразу, окончательно и бесповоротно. А может, наоборот, прошла бы мимо, ведь никогда не любила плохих парней. А Леви, несмотря на расслабленную улыбку, не выглядит примерным. У него уже знакомый прищур глаз на незнакомом молодом лице. На обороте написано: я, Изабель, Леви. И дата — шестнадцать лет назад.       — Удивительно, да? — задумчиво тянет Жан, тоже смотря на фото. — Я не могу представить, что Леви когда-то был таким молодым.       — Он и сейчас не старый.       — Я не про то. — Жан морщится. — Просто… Никто не знает о его прошлом.       — Значит, это не то, о чём мы должны знать.       Она осторожно прячет фотографию в задний карман джинсов, обещая завтра показать Леви.       Во рту сухо и липко. Пить хочется неимоверно, на вино, оставшееся в бутылке, совершенно не хочется смотреть.       — Я схожу к реке. — Она поднимается.       — Сдурела? — Жан хватает за локоть, дёргает на себя.       — Ты ранен, Леви спит. А мы не пили часов двенадцать, вино не в счёт. Тут тихо. Одна я доберусь быстро: туда и обратно.       — Дождёмся утра, — не сдаётся Жан. Отпускать не собирается, держит крепко. — От жажды не умрём.       — Нам нужна вода, чтобы промыть твою рану, — упорствует Микаса.       — Нет.       — Ладно, давай так: если тут есть газ, то я иду за водой. Если нет — ждём до утра. Мы не умрём от жажды, но ты можешь задержать нас, если лихорадка усилится. Ты и так уже горишь.       У Жана кончаются аргументы, быть обузой он явно не хочет. Нехотя разжав пальцы, он обречённо вздыхает. Микаса шустро садится перед тумбой, на которой стоит плита, открывает, тянет на себя небольшой баллон и трясёт его. Внутри плещется жидкость.       — Ты сперва плиту попробуй зажечь, — говорит Жан.       Микаса включает её, подносит свечу, но ничего не происходит.       — Видишь, не надо никуда идти.       Но она замечает, что газ перекрыт. Поворачивает кран и едва успевает отшатнуться, когда вверх взлетает пламя. Торжествующе улыбается, выключает плиту и берёт чайник.       — Я скоро, — обещает и бросает взволнованный взгляд на дверь спальни.       — Если он проснётся, сама объясняться будешь, — мрачно говорит Жан, поджимая губы. В глазах плещется тревога.       Кивнув, Микаса берёт свой кинжал и прикладывает ухо к двери. Тихо. Не дыша открывает её, выскальзывает наружу. Полная луна заливает трейлерный парк могильным светом. Громко поют сверчки, значит, никого поблизости нет. Пригибаясь, Микаса идёт к реке по запаху — от неё тянет водой и немного — тиной. До берега добирается под аккомпанемент бешено стучащего сердца. Присаживается под деревом, опускает чайник в воду и чутко прислушивается к звукам на той стороне.       Ночью город выглядит жутко. Дома сливаются в чёрное пятно, воображение с лёгкостью наполняет его сотнями теней, чавкающими звуками и скрежетом. Время замирает, пальцы немеют от страха. Но прежде чем уйти, Микаса отставляет чайник и с наслаждением умывается, бесшумно черпая воду и не давая ни одной капле упасть обратно. Майка насквозь промокла, зато лицо, шея и руки наконец чистые.       Поднявшись, Микаса делает шаг назад, но застывает, услышав жуткие звуки на другом берегу. Сердце застывает. Волосы на голове шевелятся. Звуки не похожи на крики, скорее, на что-то среднее между человеческим голосом и тявканьем гиены. Сперва слившиеся в один, постепенно они разделяются, можно различить разные тональности, будто чужие голоса, исходящие прямо из тьмы трущоб, которые они вчера прошли. Сглотнув, Микаса прижимает к себе чайник и несётся обратно, держась в тени. Чудится, что голоса приближаются. Словно они уже за спиной. Она оборачивается, но никого не видит. Едва не пробегает мимо нужного трейлера, спотыкается, когда слышит тихое:       — Микаса!       Жан зовёт, приоткрыв дверь. Тонкая полоска света кажется ослепительно-яркой. Микаса забегает так быстро, как может, едва протиснувшись в узкую щель. Впихнув Жану в руки чайник, дрожащими руками запирает щеколду и прижимается лбом к стене.       — Что там?       Микаса молча качает головой — от пережитого ужаса язык прилип к нёбу, она до сих пор не может произнести ни слова. Что это было? Титаны обретают голос? Видели ли они её?       — Поставь чайник, — говорит хрипло.       Рана Жана воспалилась по краям и отчётливо пульсирует. Микаса осторожно касается её свернутым в несколько раз бинтом, пропитанным тёплой водой. Сцепив зубы, Жан не издаёт ни звука. Терпит. Перевязка получается не такой красивой, как у Леви, но тоже крепкой.       — Ложись спать. — Микаса вытирает вспотевший лоб — пережитый ужас до сих пор даёт о себе знать.       — А ты?       — И я пойду.       Она раздевается, ныряет под одеяло, обнимает Леви со спины. Он так устал, что даже не шелохнулся, только мычит что-то тихо и крепче сжимает подушку. Перед глазами вновь встаёт тот парень с фотографии, и Микаса обнимает сильнее, целует между лопаток. Жаль, что не знала его тем. А может, хорошо, что узнала именно таким, другого не надо.