Видящий

      Джон не мог разглядеть ничего вокруг себя. Кромешная тьма. И словно из рассказа, что он читал в университете, под стук глухо бьющегося сердца в голове всплыло: «…Тут ни зги света, сплошной мрак и вдобавок ещё чувствительный запах ладана…». Запах он ощущал, но далеко не олибанума, а морской соли с примесью подгнивших водорослей. Ни движения воздуха, ни прибрежного ветерка. Только раскатистый шум волн где-то вдалеке, но в каком направлении — не разобрать. Будто повсюду вокруг и в то же время — нигде.       Попытался сделать шаг — вышло. Только ноги почувствовали проникающую сквозь туфли влагу. Спустя ещё несколько шагов вода уже поднялась по щиколотку, неприятно сковывая и затрудняя движение.       Куда идти? Так темно, что нет разницы — открыты ли, закрыты глаза. Столетний морок.       Ему показалось, будто искра мелькнула вдалеке. «Идти на свет!» — прозвучало в сознании. «Да, идти на свет — разве есть другой выход?»       И Андерсон пошёл, неуверенно, осторожно. Слега бы не помешала. Страшась провалиться в бездонную яму, шаги стали совсем крохотными, больше напоминая изучающую поступь. Выносил ногу чуть вперед, стараясь не отрывать от тверди, вторую подтягивал, и так постепенно продвигался шаг за шагом.       Вновь блеснуло далеко впереди. Значит, направление верное. Шум волн постепенно нарастал, как и страх, перемешиваясь с участившимся дыханием, а вода прибывала. Британец чувствовал её коленями. Ещё одна вспышка. Огонёк стал больше. А за нею ещё одна, и ещё. Джон различил уже и луч, исходящий от светила. Словно тот вертелся вокруг своей оси. Ещё много шагов вперёд, а ледяная вода уже пробралась под тонкую рубашку. Неприятно. Холодно. Судороги в ногах. Гул волн в ушах уже невыносим. И вдруг резко — тишина. Такая, что заложило уши. И свет погас.       Сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди, и Джон ощутил, как подступает к горлу гнетущая тошнота. Он запаниковал и завертелся по сторонам — если, конечно, они вообще там были, но огонька так и не увидел. Слыша лишь своё сбитое и неровное дыхание, пытался отыскать его, но всё было тщетно.       Он всматривался в пустоту, в чернь пространства, напрягая зрение. Когда рвотные позывы стало сдерживать всё труднее, он прикрыл глаза и глубоко втянул воздух в лёгкие, а когда открыл их, то в ужасе оторопел: в воздухе, на расстоянии вытянутой руки, зависло испещрённое глубокими морщинами серое старушечье лицо, с развевающимися на ветру клочьями длинных белёсых волос. И не открывая рта, зашептало со свистом: — Найди меня…       И даже если бы она говорила и дальше, Андерсон бы не услышал. Уши заложило чудовищно громким сигналом корабельного тифона. Он почувствовал, как по ушным раковинам потекли тонкие струйки крови от разорванных перепонок, и в тот же миг был выброшен из сна.       Отдышавшись, Джон свесил ноги с кровати, бросил косой взгляд на часы — начало третьего, за окном светло, а значит проспал он недолго. Не до конца осознавая, что кошмар уже кончился, он чуть было повторно не лишился дара речи, когда тифон вновь издал протяжный гудок, закладывая уши.       Прикрыв глаза ладонями, тут же обнаружил покрывшийся испариной лоб, и утерев тот о край пододеяльника, заставил себя подняться и выйти на веранду. Издаваемые кораблём сигналы стали очевидны — вдоль борта, словно сопровождающие, выпрыгивали слюдяные тушки сероспинных дельфинов, и капитан, тем самым, призывал пассажиров обратить внимание на это грандиозное зрелище. Дикие афалины выбирают в основном тёплые и умеренные воды, в холодном же Северном море наблюдать за этой популяцией огромных млекопитающих — возможность уникальная.       Британец насчитал более тридцати особей. Бутылконосые хищники, соревнуясь между собой по прыжкам в высоту, взлетали из воды, каждый стараясь превзойти другого, и Андерсон подумал, что мог бы наблюдать за этим зрелищем бесконечно, если бы не промокшая насквозь ото сна тоненькая рубашка, заставляющая вернуться в каюту и захлопнуть поплотней стеклянные двери.       Следовало принять горячий душ и согреться. И вот в этот момент Джон ощутил себя заложником собственной глупости, понимая, что совершил роковую ошибку, не прихватив с собой впопыхах даже сменной рубашки. Пришлось, отыскав в ванной комнате фен, просушивать ту единственную, что имелась. Когда, наконец, ему удалось привести в действие задуманное, он со спокойной душой отправился принимать душ, мысленно похвалив себя хотя бы за выбор номера с отдельной ванной.       Облачившись в одежду и уложив назад уже порядком отросшие непослушные кудряшки, Андерсон взглянул на часы и разочарованно вздохнул — до назначенной встречи с Беном оставалось еще полтора часа, и он не имел ни малейшего представления, на что их потратить. Желудок уже затянул свою заунывную песню, но удовлетворить его сейчас означало выказать неуважение за ужином. Кто знает каков аппетит у старого морского волка? Сидеть в компании, когда один уплетает за обе щеки, а второй потягивает несчастную чашку кофе, казалось по меньшей мере странным. А может быть, это Дэвид привил ему такое отношение к трапезе своим «Ужин в семь», «Не перебивай аппетит»? Может быть, не случись этих ужинов в его жизни на протяжении долгих семи лет, он никогда бы не задумался о подобном?       С другой стороны, полтора часа — не такой уж длительный отрезок времени, чтобы не иметь возможности себя сдержать, но скоротать их как-то было необходимо, и Джон не глядя сунул руку в рюкзак, нашарил карандаш-беглец и выудил несколько листов, сочтя вполне удовлетворительным провести время за рисованием.       Погода стояла относительно безветренная, если можно было её таковой назвать, находясь на борту лайнера, идущего полным ходом. По крайней мере, ветер не обжигал кожу лица, да и сама открытая зона его балкона была расположена чуть в углублении от основной части судна, прикрывая пребывающих в ней постояльцев от прямых потоков воздуха.       Умостившись в широкое, но не очень удобное кресло и укутавшись в полы пальто, Джон рисовал афалин, плещущихся у борта корабля. Впервые за многие годы ему захотелось заменить карандаш красками, столь необыкновенными показались ему оттенки их переливающихся спин и плавников. «Попутчик» шёл ровно, будто по проложенной заранее колее, а солнце уже вовсю кренилось к линии горизонта, окрашивая воду в пурпурно-розовый.       Андерсон так увлёкся новым эскизом, что не заметил, как на нём появился невесть откуда взявшийся маяк. Тут же нахлынули воспоминания из не самого приятного сновидения, что пришлось испытать этим странным утром, и осознание, что именно каменное морское светило стало источником того спасительного огонька, мелькающего в непроглядной тьме, к которому он так стремился добраться во сне.       Башня на рисунке была нечёткой, затянутой в туманную дымку, и возвышалась на небольшом островке, в круг обнесённого плещущимися волнами, что бились о рифы. Из вершины его исходил постоянный свет, и Британец почувствовал себя неуютно, как и всегда, посещая галереи и натыкаясь на картины с изображениями людей, будто бы всегда следящих за зрителями, в какую бы точку те не сдвинулись. Так и этот каменный циклоп точно преследовал его своим сигнальным лучом. К основанию его вели ступени-инвалиды, больше напоминающие разбросанные, обточенные водой камни, вкривь и вкось расположенные в хаотичном порядке. Но что действительно заставило Джона усомниться в собственной адекватности, так это то, что он даже не смог вспомнить, когда успел нарисовать его.       Отложив бумагу и карандаш в сторону, он выкурил сигарету, показавшуюся чересчур горькой сегодня, и подумал, что было бы неплохо попробовать покурить настоящий табак, а не «одни химикаты», как выразился его новый знакомый. В животе требовательно заурчало и, бросив взгляд сквозь стеклянные двери, Андерсон с облегчением обнаружил, что стрелки циферблата приблизились к назначенному часу.       Бен уже ожидал на месте, пыхтя своей трубкой, когда Британец поднялся на верхнюю палубу. Приборы и сомнительного качества столовый фарфор расположились на небольшом дубовом столике, рассчитанном на двоих, там же обосновалась хлебная корзина и несколько пиал, наполненных маслами. — Надо полагать сегодня в меню итальянская кухня? — поприветствовав Оллфорда, резюмировал Джон. — Не перестаю удивляться вашим познаниям, друг мой! — хохотнул морской волк.       И в этот момент Андерсон наконец-то осознал, почему так быстро проникся к этому старику — Бен со всей своей несуразной внешностью не тянул ни на пирата, ни на китобоя. Это был самый настоящий Санта-Клаус! Не настоящий, конечно, но предки любимчика всех детишек точно нагрешили в этом его Ноунфорде. — Да какие там познания, — с улыбкой отмахнулся Джон. — Просто есть у меня один знакомый — любитель итальянской кулинарии — каждый раз перед ужином заставляет тебя умять пол тарелки хлеба с маслом. Думаю, это такой ход конем — напичкать сухарями, чтобы гость поменьше съел основных блюд. — Рациональный подход, — наигранно закивал головой Оллфорд, смакуя мундштук, и озорно подмигнул. — Я взял на себя смелость сделать заказ за нас двоих. Надеюсь, вы простите мне моё нетерпение? — Я голоден как морской лев! — Ну что ж, в таком случае, в выборе блюд я преуспел. Тут готовят отменного палтуса в лимонном соусе. А еще я заказал моллюски на гриле. Моллюсков морские львы уж точно жалуют, правда не ручаюсь, что на гриле, — пожёвывая трубку, расхохотался Бен в манере Санты.       В этот момент к их столу подплыл официант, выставляя с разноса две пинты черного портера, а за ним подоспел и второй, с палтусом и моллюсками. Приподняв кружку над головой, Бен торжественно продекламировал: «Семь футов под килем!», и дождавшись в ответ «Попутного ветра!», осушил в один присест почти половину.       Джон следовать за ним не рискнул. Последний раз в его желудке был лишь утренний кофе, а до него — завтрак в день отправления. Молодой архитектор только пригубил и на этот раз решил не отказываться от предложенной свежей выпечки с оливковым маслом, щедро приправив их нежнейшим палтусом. Некоторое время они ели, периодически отрываясь от тарелок лишь для очередного глотка, а когда стол заметно поредел, Бен подозвал официанта и заказал какие-то закуски к пиву. — Должен заметить, — доедая последний кусочек белоснежной рыбы и почувствовав в себе силы продолжить диалог, обратился к Оллфорду Джон. — Палтус действительно отменный! — А я про что! — закивал тот в ответ. — Сколько вы уже так путешествуете? На «Попутчике». — Лет двадцать уже, думаю. С постоянной периодичностью, — напомнил тот о трёхлетних перерывах. — И Вас не раздражает эта череда повторяющихся закономерностей? — Сама наша жизнь, сынок, постоянная череда закономерностей, — как само собой разумеющееся, ответил старик. — Ты еще молод, в крови жажда приключений, смены обстановки. Каждый из нас это проходил. Но с течением времени ты всё больше и больше привыкаешь к особому ритму, слаженности в системе собственного существования, а стоит ей чуточку сбиться, кажется, что мир вокруг рухнул. С вечера ты оставляешь пустую бутылку на крыльце для молочника, а по утру не обнаруживаешь новой, наполненной. Удивляешься немного, но всякое случается — в пути задержался или ещё какие причины. Собираешься на работу, накидываешь тулуп, обуваешь непромокаемые сапоги, бредешь по брусчатке мимо булочной, а навстречу тебе соседка — вся печальная, с посеревшим лицом. И вот тут-то ты и узнаешь, что молочника ночью не стало. Старый он был, хворь пробрала. Не выкарабкался. А ведь ты эту бутылку тридцать лет выставлял на своё крыльцо. И тридцать лет она каждое утро была наполнена. Вот тебе и закономерность. — Никогда не думал об этом с такой точки зрения, — тяжело вздохнув, сказал Джон. — Рано тебе еще думать об этом! — очень по-доброму улыбнулся Оллфорд, оправдывая своё новое негласное прозвище рождественского старца, и ненавязчиво переходя «на ты» по отношению к Британцу. Андерсона это нисколько не задело, а даже наоборот — был снят очередной барьер. Но себе той же вольности он не позволил. — Утром вы сказали, что у вас на родине есть вакансия… Её появление тоже связано с нарушением закономерности между молочником и бутылкой? — С очень большой бутылкой, я бы сказал! — рассмеялся Бен, по-особенному выделяя слово «очень». — Старик Элфи Бакер почил за неделю до моего отправления к внучке. Он был Смотрителем маяка. Теперь место его пустует, а морскому светилу не гоже влачить одиночество без присмотра. Заботливая рука всегда прикроет форточку или дверь, которую распахнул ветер. Если никто не позаботится о нем, туман, морская влага, сырость так или иначе сделают своё дело. — Смотритель маяка? — на автомате повторил Андерсон. Его словно окатило ледяной водой. — Но вы сказали, что это было за неделю до вашего отъезда, а в дороге вы по меньшей мере уже полтора месяца. Почему вы уверены, что место всё еще вакантно? — Хо-хо-хо, — забивая очередную порцию табака в трубку, залился хохотом Оллфорд. — Ты удивительный собеседник, мой мальчик. Чуткий, проницательный и вниманием наделен по высшему сорту — качество достойное хорошего Смотрителя, к слову!       Старик лукаво скосил глаза и, не скрывая улыбки, произнёс: — Так уж вышло, что одна из моих обязанностей — нанимать на работу этих самых Смотрителей. И пока я был в отпуске, никто с меня эту ответственность не снимал. Потому, я с полной уверенностью тебе заявляю, что место всё еще пустует. Пусть Кракен меня сожрёт, если память подвела, и я всё-таки нанял кого-то на эту должность, да позабыл! — пуще прежнего расхохотался морской волк. — Расскажите мне о маяке, Бен? — не скрывая интереса, почти шепотом попросил Джон, сам не понимая, отчего шепчет. Будто башня на его рисунке или огонёк в его сне могут подслушать их беседу. — Тебе хоть раз приходилось видеть маяк воочию, сынок? — Разве что, издалека, — честно ответил Британец. — В таком случае, у меня есть две истории: местная легенда, которую коренные жители считают куда более реалистичной, и голые сухие факты, взятые из учебников по истории. Какую из версий ты хотел бы услышать? — словно тестируя парня, Бен осушил свою пинту до дна и сделал жест официанту повторить для себя и своего товарища.       Джон, между делом, не секунды не мешкая, выпалил ответ молниеносно: — Обе! — и добавил, — Если вас не затруднит, конечно.       Оллфорд вновь расхохотался. Андерсон искренне завидовал столь беспечному и лёгкому характеру старика. Он понимал, что жизнь не гладила того по шерстке: глубокие морщины были тому свидетелями, и натруженные руки, и обветренная кожа, и даже рваные шрамы на запястьях, что парень успел разглядеть, являлись тому доказательством. Но в душе Бен оставался счастливым и благодарным за пережитые годы, какими бы трудными они ни были, и не растратил попусту человеческой доброты. — Какой жадный до знаний попутчик мне попался, — отправив хрустящий кусочек сыра в рот, широко улыбнулся Бен. — Ну что ж, обе так обе.       Маяк был построен в 1776 году. Как и все его предшественники и последователи, предназначение он выполнял ровно то же: помогал ориентироваться в пространстве кораблям в шторм и в туманную погоду. В то время остров еще принадлежал правительству, но в 1884 году одна весьма состоятельная английская семья выкупила его у государства, и он перешёл в частное владение вместе со всем населением и сопутствующим производством. Тринити Хаус утратила свой контроль над маяком согласно купчей на Ноунфорд, а в 1886 году он был выведен из эксплуатации за непригодностью.       Корабли уже давно перестали курсировать мимо наших земель, и Уэллингтоны — новые владельцы острова — посчитали ненужным нести лишние расходы для обеспечения работоспособности башни. По неизвестным до сих пор обстоятельствам, в промежутке с 1886 и вплоть до 1971 у берегов Ноунфорда, в аккурат у маяка, на северной стороне, выловили порядка восьмидесяти трупов «несчастных мореплавателей», как писали газеты. Только вот не один из них не был опознан. Ни родственников, желающих отыскать бедолаг, ни других заинтересованных в поисках лиц.       В 1972 распоряжением Доила Уэллингтона-старшего было принято решение возобновить работу светила, хоть в нашей акватории и не пролегает ни один маршрут. И как ни странно, с тех пор новых утопленников не находили. Элфи отслужил на башне добрых сорок восемь лет. На маяк он пришел еще юнцом. Оба мы были молоды тогда. Думаю, твоего возраста. Нам было по тридцать четыре. Сколько тебе сейчас? — Тридцать пять, — словно в тумане ответил Джон. — Ну вот видишь, глаз — алмаз! — засмеялся Оллфорд, скорчив кривую мину, намеренно выпячивая свой «неогранённый».       Андерсон неосознанно подсчитал в уме возраст собеседника и про себя в очередной раз отметил бодрость старика — не каждый смог бы преодолевать такие расстояния на своих двоих в восемьдесят два. — Если Элфи был Смотрителем, то кем были вы? — уточнил Британец. — Тем же, кем и сейчас являюсь — паромщиком. Хотя, паромщик — слишком громкое слово для того, кто передвигается на деревянном корыте с моторчиком. Но, как говорится — лучше быть капитаном маленькой лодки, чем матросом на большом корабле! Моя работа не пыльная, не то, что у хозяина маяка. Я лишь доставляю Смотрителя на место, когда это необходимо, и забираю, когда необходимо. Башня расположена на территории острова, но приливы непредсказуемы, и порой подойти к ней не представляется возможным. Случается это редко, но всё же случается…       Седовласый замолчал, пожевал трубку в своей неизменной манере, причмокнул губами и погрузился в одному ему известные глубины сознания. За время их недолгого знакомства Андерсону еще не приходилось видеть старика настолько погруженным в себя. Он выждал несколько минут и, когда пауза показалась ему затянувшейся, спросил: — Ваш друг, Элфи, он умер от старости? — Никто не умирает от старости, дружок, — опомнился Бен. — Все умирают от чего-то. Кто от хвори, кто по неосторожности, кто от неспособности вынести свою ношу. Но от старости — никто. Это лишь слово, выдуманное людьми, чтобы обозначить скопище болезней и жизненного груза, что давят на человека с годами. Бакер был крепок телом, но слаб душой — утопился, дуралей. — Мне очень жаль, — потупив глаза в пол, произнёс Джон. — Не нужно жалеть живущих, парень. А уж мертвых и подавно. Прока от жалости ни тем, ни другим, — подмигнул Оллфорд. — Элфи был отличным парнем и прожил достойную жизнь. Помнить это — вполне достаточно. — Скучаете по нему? — Я думаю мертвые скучают по нам больше, чем мы по ним.       Андерсону не нужно было объяснять дважды, молодой Британец всегда улавливал с полуслова, когда стоило закрыть одну тему и переключится на другую. — Если я правильно понял — это были голые факты из учебников по истории, как вы выразились? О чем, в таком случае, гласит легенда? — Легенда, мой дорогой друг, куда занятней. Но, прежде чем я поведаю её, ты должен хорошенько взвесить все за и против. Так уж ли ты хочешь её услышать? — интонация, с которой седовласый задал этот вопрос, пробрала до самых косточек.       Кусачие мурашки галопом промчались вдоль позвоночника, завершив забег где-то у основания шеи, и Джон инстинктивно поёжился. — Да расслабься, парень! — разразился неудержимым хохотом Бен, и Британец, откинувшись на стуле, несмело улыбнулся, осознавая, что его разыграли.       Бокалы вновь опустели, как и поредели соседние столики. Путешественники неспешно расходились по своим каютам, обслуживающий персонал наводил порядок на палубе, а официанты тоскливо поглядывали на засидевшихся посетителей, в надежде передать эстафету готовящейся заступить на службу ночной смене. Солнце уже скрылось за горизонтом, вода потемнела, а с севера надвигалась, сколько не вглядывайся в даль, бескрайняя полоса иссиня-черных туч, заволакивая беззвездное небо. Старик на этом предложил с выпивкой остановиться и заказал кофе, дабы предупредить переохлаждение, с чем молодой архитектор с удовольствием согласился. Бен продолжил свой рассказ, когда на столе появились две парящие чашки с терпким напитком: — Поговаривают, что первым Смотрителем маяка была женщина и звали ту Ава Фултон — отважная дама, далеко не мягкого характера. Принципиальная, упёртая девица, с поистине мужским стержнем и недюжинной выдержкой, достойной уважения. Эта Ава сберегла жизни многих мореплавателей, неся свою службу денно и нощно. А однажды даже бросилась в бушующие воды без спасательного круга и лодки, чтобы выловить малыша, уже пошедшего ко дну. Работу свою она выполняла на совесть долгих тридцать два года. Тело её слабело, как и рассудок. Говорят, она всё реже появлялась в городе, а если и приходилось там бывать, мало с кем поддерживала беседы. Даже в домике Смотрителя, что расположен в километре от башни, перестала жить, перебравшись окончательно на маяк. В те редкие встречи, что случались, с местными разговоров не поддерживала, да лишь твердила, что ей срочно необходимо вернуться. Что маяк нельзя оставлять. А потом и вовсе стала нелюдима. Коль кто из соседей пытался задержать её на два-три слова, нервничала до дрожи в руках, срывалась с места и мчалась к своему светилу, будто морским дьяволом одержимая. Шли годы, и местные даже придумали поговорку, мол, повстречать Аву в городе — к плохой погоде. Подшучивали, что Посейдон разгневается и непременно нашлёт на остров небывалый шторм, коль та вздумает оставить свой пост. А спустя еще какое-то время, когда её компаньон паромщик в очередной раз доставлял провиант и запасы керосина, то не нашёл её в башне, хотя лодка была пришвартована на месте. Конечно, он не придал этому большого значения, решил, что разминулся с ней, ведь с той вполне станется и вплавь добраться до суши. Он разгрузил привезенный провиант и заглянул еще раз спустя два дня, но вещи так и остались нетронутыми. Вот тогда-то тревогу и забили. Долго искали, и днём, и ночью, несколько недель, но Фултон будто след простыл. На башне всё оставалось на своих местах и царил незыблемый порядок, да только вахтенный журнал так и не удалось обнаружить. Минуло несколько месяцев, на маяк пришёл новый Смотритель. Увы, о нём не сохранилось никаких данных, как и о всех последующих, уж сколько их было до того, как башню вывели из строя, никто не знает. Но Ноунфорд — городок маленький, кругом одни братья-сёстры в адцатых поколениях, да молва быстро разносится — трепаться-то больше не с кем, кроме как с соседями. Прошёл слух, что с материка прибыл какой-то дальний то ли родственник, то ли друг исчезнувшей Фултон и просит аудиенции у Уэллингтона. Тётки наши встрепенулись, уши навострили, да прознали, что привёз тот самый никому неизвестный родственник письма, что якобы Ава изредка писала в его адрес. А содержание их еще долгие годы будоражило сознание местных жителей, пока не превратилось в страшилки для детей на ночь, а для взрослых — в трактирные байки. Фултон писала, мол маяк сам призвал её к себе на службу. Являлся во сне и заманивал своим чарующим монотонным свечением. Говорила, что башня живая и внутри неё существует совсем иной мир, в который она может беспрепятственно проникать. И живут в нём необыкновенные создания, не ведающие о мире нашем, повседневном, существа с другим складом ума и видением. Так много было в этих письмах, что всего и не упомнишь. Еще больше приукрасил люд. А Аву сочли умалишенной и единолично признали утопленницей, посчитав, что тело её унесло на дно к морскому владыке. Вот тебе и легенда, в чём-то правдивая, а в чём-то откровенно фантастичная, как скажет любой услышавший историю о неизведанном мире внутри маяка. Да только если б сам я не был сподручным Смотрителя, нёсшего всё ту же ересь, что и Ава в своих письмах, в жизни бы в эти байки не поверил! Да и сейчас верится с трудом. Но червячок-то уже закрался в пытливый ум, — наиграно засмеялся Оллфорд, через секунду сделавшись смурным, словно непогожий день.       Андерсон слушал старика с открытым ртом. Он был уверен, что Бен отчётливо расслышал звук, с которым его челюсть шлёпнулась на пол при упоминании призывающего во сне маяка. — Хотите сказать, что ваш друг спустя два столетия подтвердил слова Фултон? — только и смог выдавить из себя Джон. — Не хочу, парень. Утверждаю, что он нёс тот же бред, что и в письменах Авы, если это вообще были её письма. Жизнь в замкнутых городках течёт иначе. Люди от скуки горазды на всякие небылицы. А работёнка на маяке не из легких, многие не справляются с суровой реальностью, ожидая сказки из приключенческих романов. Слабые душой и телом мечтают о мягких морских бризах и теплоте золотистых песков, а на деле — срывающий с костей кожу ветер и нескончаемый грохот волн, рвущий барабанные перепонки на жалкие ошмётки. — Но мне показалось, вы не считали Элфи слабаком? — Он и не был им. Не был. И это единственное, что не даёт мне покоя даже после его кончины. Я отдаю себе отчёт, коль сильно я ошибался и не разглядел, как мой друг, прямо у меня под носом, медленно сходит с ума.       Между собеседниками повисло глубокое молчание, из тех, что порой необходимы каждому в процессе беседы, когда ни один, ни другой не в состоянии переключиться. Стал накрапывать мелкий январский дождик, грозящий перерасти в нечто шквальное и неконтролируемое — вполне себе предсказуемое явление для зимних морских прогулок. Официанты засуетились, разнося посетителям пледы и подключая газовые горелки подле столов, а оставшийся персонал раскрывал встроенные в столешницы зонты, спасая клиентов от дождя.       Андерсону подумалось, что при всей его боязни утонуть, сгореть заживо на корабле посреди открытого моря — перспектива куда более устрашающая. То есть, для начала предлагалось сгореть, а потом еще и утонуть — два «удовольствия» в одном! И всё же, невзирая на разгулявшуюся касательно чудовищной смерти фантазию, завершать вечер на печальной ноте и оставлять старика Бена в одиночестве в таком удрученном состоянии не хотелось, и потому он, набравшись смелости, всё же сменил тему: — Знаете, а я вот за всю жизнь ни разу не путешествовал морем. И это при том, что прожил её в портовом городе. Как-то всё думал, что это слишком времязатратно и не особо интересно. Зачем плыть полмесяца или больше в одну сторону, чтобы потом столько же плыть в другую, когда можно прыгнуть в самолет и преодолеть то же расстояние за несколько часов? А познакомившись с вами, осознал, что суть ведь не в самом движении, а в том, что ты можешь узнать, пока это движение совершаешь… — Походил бы в моря с моё, сынок, понял бы, что не так уж ты и ошибался, — лукаво подмигнул Оллфорд, и добавил: — Берег — цель всякого плавания. — Значит, вы много путешествуете морем, но само море не жалуете? — Море — оно, как и вера в Бога, — внутри, а не в халупах с острыми шпилями. Бог создал море, мы — корабли, Бог создал ветер, мы — паруса, Бог создал штиль, мы — весла. А кто по морю не плавал, тот не знает, что такое Море. Не обязательно приковывать себя кандалами к мачте, чтобы полюбить его. — Мне кажется я смог бы полюбить море, если бы встретил вас раньше, — неуверенно признался Британец. — А мне кажется, что ты полюбил его задолго до этой встречи, тебе просто понадобилось чуть больше времени, чтобы это чувство осознать. В противном случае ты не купил бы билет именно на «Попутчик» и не сидел бы сейчас на палубе с дряхлым стариком, а прожигал бы свои сбережения на борту какой-нибудь «Принцессы» в обнимку с двумя сексапильными девицами, заливаясь реками шампанского, м? — многозначительно вскинул брови кверху седовласый. — Может вы и правы, Бен, — улыбнулся он в ответ. — Что ты забыл на этом корыте, парень? — в недоумении, серьезным тоном спросил Оллфорд, и добрый дедушка Санта тут же сошёл с его лица. — История долгая и малоинтересная, если быть откровенным. Коротко — я перестал ощущать себя живым в мире, что построил своими руками. Мой отец часто повторял: «Дешевле купить новую вазу, чем склеить ту, что разбилась в дребезги на миллион осколков!». Я не чувствовал удовлетворения от всего, что бы меня ни окружало, и принял решение покончить со всем. Даже в том случае, если путешествие приведет меня в конце концов обратно к тому, что имел, я ничего не потеряю. — Одним словом, плывёшь куда глаза глядят? — нахмурился Бен. — Именно так. — Это хорошо, дружок. Путешествия делают умных — умнее, а глупых — глупее. Моря разок хлебнешь — моряком, конечно, не станешь, но вмиг поумнеешь, это точно! — и старик вновь разразился коронным хохотом, а Джон расслабился при виде вернувшегося хорошего настроения собеседника.       Невзирая на усилившийся дождь и поднявшийся ветер, они засиделись до поздней ночи, больше не возвращаясь к разговорам ни о маяках, ни об умерших друзьях. Бен болтал о своей развитой не по годам во всех отношениях внучке, а Андерсон говорил об учебе на архитектурном и о том, как в дальнейшем удачно сложилась его карьера. Об успешно пройденной практике в BritishArchitect с последующим трудоустройством и множестве интересных проектов, что скопом посыпались на его голову после того, как он представил несколько работ на международном форуме архитекторов, проходящем в Нью-Йорке в 2008 году. О личной жизни оба умолчали, каждый по своим причинам, и Британцу впервые за долгое время было легко вести диалог, в котором никто из собеседников не лезет насильно в душу, пытаясь выудить припрятанных в шкафу скелетов.       Море не на шутку разволновалось, и всем посетителям было настоятельно рекомендовано разойтись по каютам. К тому моменту двое попутчиков уже изрядно насытились беседой и не возражали последовать наставлениям персонала. — Простите, сэр, — обратился к мимо проходящему служащему Андерсон. — Не подскажете, когда планируется очередной заход в порт? — Завтра к полудню прибудем в Рамсгит, — бегло ответил человек в униформе. — Стоянка восемь часов, отправление в 22:00. — Спасибо! — поблагодарил порядком уставший Британец, открывая карточкой дверь каюты.       Джон посчитал восьмичасовую стоянку вполне пригодной для небольшого похода по магазинам. Хотелось прикупить что-то более подходящее для путешествия, чем то, в чем он по глупости был одет. С этими мыслями молодой архитектор, пребывая в хорошем расположении духа, принял согревающий душ и, немного покрутившись на кровати, слишком просторной для пассажиров, путешествующих в одиночестве, уснул.       Несмотря на штормовое предупреждение, ночь прошла относительно спокойно, не считая того, что около семи часов утра Андерсон почувствовал себя дурно от сильной качки и встретил рассвет, обнимая унитаз. До рвоты так и не дошло, но неприятная оскомина провоцировала сильное слюноотделение, и приходилось часто сплёвывать скопившееся в белый фаянс.       Тошнота отступила, и взглянув на себя в зеркало, молодой Британец обнаружил в отражении нечто похожее на сказочного Гринча. По крайней мере, цвет его лица совпадал с вымышленным персонажем точь-в-точь. «Санта и Гринч — хороша парочка!» — промелькнуло в голове, когда он непреднамеренно вспомнил их вчерашний ужин с Беном.       К десяти Джон поднялся на верхнюю палубу, не в силах больше пребывать в горизонтальном положении. Корабль раскачивало словно маятник, но постепенно парень примирился и с этим. Оплатив двойную порцию американо, он отошёл к краю мачты и, опершись о металлический бортик спиной, с наслаждением затянулся первой утренней сигаретой. Терпкий напиток быстро вернул ему форму, а зеленый цвет лица сменил естественный розоватый оттенок.       В полдень, как и обещал служащий, «Попутчик» пришвартовался в порту Рамсгит.       Погода стояла пасмурная, но красный кирпич фасадов делал городок менее унылым, чем он мог показаться в это время года. Здание Клуба Royal Temple спящим сторожем возвышалось над опустевшей пристанью в ожидании наступления сезона, когда водную гладь заполонят тысячи скромных катеров и сотни роскошных яхт, готовых отправится в плавание.       Свободного времени было предостаточно, и Британец решил позавтракать в небольшом уютном заведении прямо на пристани, заказав классическую глазунью с тостами, овощами и беконом, и уже после отправился на поиски подходящих магазинов. От места швартовки решено было далеко не уходить, дабы не прослыть неудачником, заблудившимся в чужом городе и опоздавшим к отправлению.       Рамсгит, в целом, приглянулся Андерсону. Своеобразный провинциальный городок, преобладающий в своих оттенках беж и кирпич. Каменные здания, сохранившие многовековую архитектуру, расположились на несколько холмистом ландшафте, гармонично вписываясь в общую картину портового городка.       Через некоторое время молодой человек вышел на запруженный людьми проулок, доверившись инстинкту следовать за большинством, и оказался на торговой площади, где со всех сторон, куда ни глянь, сверкали витринами бутики всевозможных направлений модных и не очень тенденций, на любой вкус и цвет и практически на любой кошелёк. Некоторые из них Джон удостоил внимания, другие неспешно оставлял за спиной, даже не пытая удачи обнаружить в них искомое. Он всегда считал себя привередой в выборе гардероба, потому особо не рассчитывал найти стоящие вещи за столь непродолжительное время.       Как ни странно, уже в девятом часу Британец катил по асфальтовой дорожке небольшой чемодан, утрамбованный новеньким коротким пуховиком с водоотталкивающей пропиткой, ботинками на толстой подошве, утепленными мехом изнутри, а также несколькими свитерами — «из овечьей шерсти», как заверил его продавец. А еще, вдогонку, Андерсон прихватил два комплекта термобелья, несколько футболок, шапку, перчатки и длинный вязаный шарф. Последние ему не доводилось носить с тех пор, как в возрасте семнадцати лет он покинул отцовский дом. Плотные джинсы парень надел прямо в магазине.       По пути на глаза попалась забегаловка под названием «Lighthouse», и Джон не сумел пройти мимо, настороженно заглядывая внутрь сквозь большие витражные окна. Ресторанчик представлял собой двухэтажное здание, внешне ничем не отличающееся от других таких же низкорослых каменных соседей. На фасаде расположился вылепленный гипсовый символ белой башни с черной крышей, а свечение его фонаря было нарисовано от руки красками, возможно, акриловыми.       Ничем не примечательный интерьер, скромный, а местами даже обшарпанный, говорил о низкой прибыльности дела, зато стены были украшены множеством фотографий, постеров и открыток с изображением всевозможных светил, какие только существуют в мире, подле которых Британец и застыл, изучая каждый, словно ребёнок, впервые очутившийся в зоопарке. — Это маяк Эдистон, — послышался чей-то голос сзади. — Эдистон? — переспросил Джон, рассматривая рисунок. — Не тот ли Эдистон, что упомянут в Моби Дике? — Он самый, — подтвердил молодой паренёк, в котором Андерсон тут же узнал официанта по накинутому поверх белой рубашки и черных брюк фартуку, блокноту в руке и бейджу, прикрепленному в районе нагрудного кармана, с надписью «Энди». — Желаете приобрести? — Что приобрести? — недоумённо уставился Британец. — Карточку с изображением? — улыбнулся Энди. — Они продаются. — Ааа, карточку. Нет, благодарю. Желаю поужинать. Где можно присесть? — поинтересовался он, обводя пустующий зал глазами.       Готовили в «Маяке» отменно. В голове не укладывалось, как при таком поваре и умеренных ценах заведение превратилось в то, во что превратилось? Закончив с трапезой, Джон расплатился картой, оставив щедрые чаевые и уже на выходе, поблагодарив за отличный ужин, застыл в дверях: — А у вас, случайно, нет изображения маяка в городе Ноунфорд? — Минуту, я посмотрю в журнале, — ответил мальчишка и полез под стойку, выуживая на свет перемятую со всех сторон толстенную тетрадь.       Его пальцы бегло скользили по списку, и когда Андерсон уже сбился со счета перевернутых страниц, Энди не совсем уверенно сообщил, что у дальней стены должна быть репродукция, перенесенная неизвестным художником с газетной статьи, опубликованной в 1886 году в TheLondonGazette.       Вдвоем они проследовали к испещрённой различными изображениями стене, но сколько бы молодой официант не пытался отыскать несчастную картинку, так и не сумел.       Джон преодолел уже приличное расстояние от забегаловки, волоча за собой чемодан с обновками, когда услышал за спиной по-детски звонкие вопли: — Эй, мистер! Мистер стойте! Подождите! — кричал официант, несясь за ним по улице, даже не накинув куртки. Он размахивал рукой с карточкой, пытаясь привлечь внимание Британца. — Подождите, сэр! Нашлась!       Андерсон оторопел от подобной беспечности, недоумевая мальчишечьим стараниям помочь отыскать всего-навсего изображение какого-то там маяка. Парень отдышался, когда нагнал посетителя, и широко улыбнувшись, вручил карточку в руки Британцу: — Вот, сэр! Маяк острова Холхолм! Нашёл! — Малец, у меня нет наличных, а вернуться в кафе, чтобы рассчитаться картой, я уже не могу — мой лайнер отходит через полчаса, — раздосадовано сказал он, пожимая плечами. — Не нужно, мистер. Ничего не нужно. Вы оставили хорошие чаевые, я доложу в кассу из них, — тут же ответил Энди, и с силой втолкнул бумажку в руку собеседника, бросившись прочь, в сторону ресторанчика. — Попутного ветра, сэр! — громко добавил он и скрылся за поворотом. — Спасибо, — в никуда вымолвил архитектор и уставился на изображение. — Вот чёрт! — только и сорвалось с его губ.       Вечерний Рамсгит был прекрасен. Множество огней украшали фасады выстроившихся в ряд вдоль береговой линии невысоких зданий, отражаясь вытянутыми рябыми полосами в водной глади. И даже если Британцу и хотелось бы остановиться и запечатлеть эту небывалую красоту в памяти, время неумолимо уносилось вспять, не оставляя ни единого шанса, а дурацкий чемодан только тормозил его в пути, заставляя нервничать еще больше. Ему срочно было необходимо попасть на корабль, и дело было вовсе не в скором отправлении.       По трапу он даже не вбежал, а взмыл, словно авиалайнер, не замечая никого на своем пути. До каюты добрался быстро, в беспамятстве, цепляясь о постеленные ковровые дорожки колёсами чемодана. Да, что на судне, что в поездах и самолётах, что даже в гостиницах, ковры казались Джону вычурной ерундой. Затратной, никому не нужной, сложной в санитарном отношении дрянью, готовой впитывать в себя всю возможную грязь, бактерии и один Бог знает что еще. Молодой архитектор так торопился войти в свой номер, что, не рассчитав сил, да вставив карточку-ключ в паз замковой конструкции, надломил его, и тот так и застрял в щели, моргая красной лампочкой и не давая возможности попасть внутрь. Вот тогда-то Андерсон чертыхнулся уже второй раз за день.       Спешить больше было некуда, и он, понурив голову, отправился на поиски кого-нибудь из персонала, кто мог бы помочь ему починить злополучный замок, а заодно еще и выписать штраф за порчу казённого имущества. Такой человек нашелся быстро. Не успев толком начать своё путешествие, Британец уже заработал свою первую желтую карточку. Сколько предупреждений ожидали его впереди — оставалось только гадать. И хоть служащий с наигранной тактичностью заверял, что подобное могло произойти с каждым, Джону в это верилось с большим трудом. В дополнение ко всему, мастер, осмотрев замок, предупредил, что придётся подождать около часа, пока он разберёт конструкцию, извлечет обломки пластика и вернёт всё в функционирующее состояние. Парню было предложено переждать данные неудобства в зоне отдыха, ведь там как раз транслируют очередной чемпионат по футболу — боксу — боям без правил. Именно то, что сейчас было так «необходимо»! Он никогда не был фанатом спортивных развлечений, и решил, что скоротает этот час в баре за чашечкой кофе.       Берег Рамсгита остался уже далеко за спиной. Томас — один из сотрудников лайнера — предложил Андерсону временно сдать чемодан в зону для хранения вещей, дабы тот не стеснял гостя в ожидании возможности вернуться в каюту. Джон воспользовался такой любезностью и на прогулочную палубу поднялся налегке. Наверху царила вакханалия, по мнению Британца. Оказалось, что среди пассажиров нашлось не мало молодежи, которая в тот самый момент резвилась и скакала под громкие звуки диджейского пульта, установленного на сцене, и даже мелко накрапывающий дождь не был помехой для разгулявшихся подростков.       Джон глубоко вздохнул и устало потёр глаза, осознавая всю неизбежность своего пребывания на лайнере. Забившись в самый темный угол за барной стойкой, он обвёл взглядом всех присутствующих в надежде увидеть Бена, но старика среди них не оказалось, что не удивительно. Оллфорд явно не был таким неудачником как он, и в такой вечер уж точно не сломал бы свой ключ.       Сделав заказ, Британец подкурил и, глубоко затянувшись, выпустил дым носом, инстинктивно закрывая глаза, налитые усталостью уходящего дня. Шоппинг нравился молодому архитектору, но всегда отбирал много сил. А тем более, когда он случался в незнакомом городе, где прежде, чем что-то купить необходимо было выведать, где это что-то продается. — Пошли танцевать!       Джон чуть не слетел со стула и оторопел при взгляде на худосочное девичье лицо с огромными глазищами, смотрящими в упор. Девчонка растеклась в широченной улыбке, повиснув на его шее, обвивая ту руками, и явно не собираясь отпускать: — Пошли?! Здорово же! — запищала она ультразвуком, а Андерсон тряхнул головой, пытаясь скинуть наваждение в виде приставучей малолетки. — Я не танцую, — строже, чем хотелось, ответил он, пытаясь осторожно разорвать замок сцепившихся пальцев.       Дождь усилился, но под навесом бара Британец понял это не сразу. И лишь когда удалось немного отстранить девчонку, он разглядел её промокшую легкую куртку и влажные местами джинсы. По её лицу и темным волосам стекали капли, но казалось, что девушку это вовсе не беспокоит. — Бука какой! — наигранно скривила она губки и резко повернулась в другую сторону, высматривая новую жертву среди посетителей, сложив руки на груди.       Джон бросил взгляд на её спутанные волосы, пытаясь рассмотреть выбитый на шее узор татуировки, и сам не заметил, как потянулся рукой, отодвигая край воротника. Та тут же устремила хмурый взгляд, глаза в глаза, но через мгновение вновь оттаяла и задорно спросила, склонив голову на бок: — Передумал? — Что у тебя там? — аккуратно поинтересовался Британец, дотронувшись пальцем до собственной шеи, дабы обозначить место, заинтересовавшее его. — Татуировка, — как само собой разумеющееся, ответила она. — Мне не пять лет. Я понимаю, что татуировка. Что изображено? — Маяк, — и она перекинула мокрые волосы на одно плечо, оголяя отрисованное изображение на коже. — Красивый, — только и выдавил Андерсон. — Ты пойдешь танцевать или нет? — немного раздраженно спросила она. — Нет, — улыбнулся он. — Хватит с меня маяков на сегодня. — Чего? — совсем по-детски задрала она к верху брови и посмотрела откровенно, как на идиота. — Ничего. Найди себе другого кавалера, — угрюмо пробубнил он, отворачиваясь и утыкаясь носом в чашку с кофе. — Взрослые мужики такие козлы! — бросила девчонка и скрылась в толпе беснующихся. «И правда», — подумал Джон.       Время приблизилось к полуночи, когда Британец заглянул к Томасу в отсек камер хранения, забирая свой чемодан. Он уже откровенно валился с ног, предвкушая горячий душ и мягкую постель, а еще — мирный сон, желательно без симптомов морской болезни. Архитектор поинтересовался у стюарда, имеется ли на борту прачечная, и тот сообщил, что в ванной комнате его каюты размещен специальный пакет, в который можно поместить грязную одежду, её заберут при уборке номера, а на следующий день вернут чистой и выглаженной. Это обстоятельство было как нельзя кстати.       Вспоминая старую русскую поговорку, Джон решил более не торопиться с отмыканием замка и осторожно отворил дверь. Столь же неспешно он разобрал купленные вещи, приготовив сменный комплект на завтра, а остальное отправил в пакет для стирки, взаправду обнаруженный там, где и пообещал Томас. Горячий душ снял накопленную за день усталость и погрузил тело в расслабленную негу, с которой Андерсон опустился на мягкий матрац. И только после этого взял в руки заранее разместившиеся на прикроватной тумбе собственный рисунок с афалинами и приобретенный в «Lighthouse» эскиз.       Сомнений больше не осталось — маяк на обоих изображениях выглядел словно точные копии, братья-близнецы. Всё тот же ракурс и направление света, всё та же туманная дымка, всё тот же небольшой островок, окутанный волнами, и даже скошенные не то ступеньки, не то каменные булыжники у подножия башни.       В груди застучало неистово, и парень почувствовал, как к горлу неприятно подступил комок, заполнив рот привкусом кислинки. Он никогда не был особо восприимчив к подобного рода тревогам, и часто смеялся над слабохарактерными американцами, которых чуть что срывало в туалетные комнаты и полоскало до вывернутых на изнанку внутренностей. Но в этот момент, сам не понимая, как позволил себе столь непростительное поведение, поддался накатывающему страху и бросился в ванную.       Наверное, не находись он в открытом море, он бросился бы куда глаза глядят, прочь с самого лайнера, подальше от этих девчонок с татуировками, рисунков с маяками и стариков с неизвестных островов. Вернулся бы к привычной жизни, в свой безуспешный брак, к повышениям по карьерной лестнице и редким телефонным разговорам со Спенсером. Но всё это было уже невозможно. Всё это осталось в прошлом. Там, куда не ведут никакие дороги, не идут поезда и не летают самолеты.       Он несколько раз ополоснул лицо ледяной водой, наладил сбившееся дыхание и, в третий раз за день отменно выругавшись, отправился спать, оставив все загадки завтрашнему дню.