Остаться человеком

Каждый раз, когда вдалеке слышались сигнальные огни полиции, Джеймс молился. Молился о том, чтобы его нашли и спасли. Подвал был сырым и холодным, в нём отчётливо чувствовался запах близкой канализации, а дневной свет сюда практически не поступал. Более того, когда шёл дождь, пол затапливало, и приходилось выходить наружу. А осенью в Кинспее дожди бывали часто. Внизу было много пустых ржавых труб, между которыми Джеймс спал. Вначале он пытался создать себе подобие кровати из тряпок и тонкого рваного матраса, но после первого серьёзного ливня отказался от этой идеи. Он мог спать и на бетоне – холода он больше почти что не чувствовал. Парень вообще теперь мало что чувствовал. Джеймсу казалось, что он заблудился где-то внутри самого себя, и жизнь превратилась в жуткое подобие нескончаемого ночного кошмара. Гулким эхом по подвалу разносился стук капель воды, разбивающихся о железные трубы. Джеймс лежал у стены с полуоткрытыми глазами. Его лицо не выражало ровным образом ничего. Только сейчас он осознал – щетина больше не отрастала. Как и волосы. То был подвал заброшенного склада на восточной окраине Кинспея. Там никто не жил, да никому и в голову бы не пришло туда сунуться - именно такое место и искал парень. Одиночество давило на него, а вместе с ним чувство опустошённости наваливалось на плечи мертвым грузом. После того, как Сэма не стало… В общем, больше у Джеймса никого не было. Только он один в компании всё нарастающего безумия. Он не знал, сколько времени прошло. Наверное, много. Может, даже пару недель. Джеймс всё ещё был в той проклятой голубой майке с Микки Маусом. Когда ты один, такие мелочи, как внешний вид, быстро перестают волновать. Раньше он всё ждал, что его найдут и поймают: ведь полиция обязана была выйти на его след! Но ничего не происходило. Никто его не искал. Джеймс Маккензи как в Лету канул, но, оказалось, что он никому не был нужен. Но, может, то было и к лучшему. Так он хотя бы больше никому не навредит. Джеймс хорошо помнил тот день, когда впервые убил человека. Он был каким-то вышибалой – за деньги гонял бездомных от магазинов и вышвыривал загулявшихся парней из клубов. Как потом узнал Джеймс, его звали Даг. Этот мужчина был плохим человеком. Очень плохим. И всё-таки, то, что с ним произошло, не укладывалось в голове. Даже худший из людей не заслуживал подобного. Был вечер. Даг нашёл Джеймса на улице: грязного, обливающегося потом и практически потерявшего рассудок от головной боли. Видимо, мужчина решил докопаться до него из-за того, что парень отпугивал покупателей соседнего магазина. А, может, Джеймс просто ему чем-то не понравился. Даг что-то говорил – говорил долго, соблюдая все драматически паузы и подкрепляя каждое своё слово ударом кастета в живот. Наверное, Маккензи бы взвыл, если бы мог ещё хоть что-то чувствовать. Но он лишь шептал опухшими и рассечёнными губами, чтобы его не трогали. Видимо, мужчина решил, что так парень взывает к жалости, и со всей дури ударил его кастетом в челюсть. Даг и не знал, что Джеймс боялся отнюдь не за себя. Взгляд заволокло туманом, в глазах опять начало темнеть – прямо как тогда, с Шоном. Только в этот раз Джеймс уже не сопротивлялся пожирающему его живьём голоду. Дальнейшее он помнил плохо. Действовал механически, совсем не осознавая, что же делает. Когда мужчина занёс кулак для очередного удара, Джеймс внезапно перехватил его руку и одним движением сломал предплечье в нескольких местах. Дальше ударом колена он повалил опешившего от боли мужчину на землю, и резким ударом ноги переломил тому лодыжку. Тут громила наконец принялся кричать благим матом – и Джеймс сделал то, что до сих пор не укладывалось у него в голове. Одним резким укусом он перегрыз Дагу глотку. Горячая кровь брызнула Маккензи на лицо и её дурманящий аромат совсем свёл его с ума. Джеймс рвал, жевал, потрошил, глотал, ломал и снова кусал. Парная свежая кровь стекала по его шее и рукам. Красное жёсткое, жилистое мясо казалось вкуснее любого деликатеса. Запахи вскружили голову, боль и шум ушли, уступив место истинному наслаждению. Это было круче кокаина. Это было лучше вообще всего, что он знал раньше… Парень пришёл в себя над остатками тела мужчины. Джеймс сидел в луже уже подсохшей крови, впитавшейся в землю, окружённый ошмётками кишок и внутренностей. Вся его одежда была в крови. Но хуже всего было то, что парень всё помнил. Он помнил, что это совершило не чудовище из фильмов ужасов и не голодный зверь, забредший в город. Это всё сделал он – Джеймс, мать его, Маккензи! Не помня себя от шока, парень пошарил в карманах трупа и нашёл там старый кожаный кошелёк и запачканную кровью пачку сигарет. Кошелёк он выбросил в ближайшую мусорку. В тот вечер Джеймс долго бежал, сам не зная, куда несётся. Квартал за кварталом, улица за улицей - город постепенно оставался у него за спиной. В голове пульсировал страх, что это повторится. Ужас от того, что это ему понравилось. Джеймс ненавидел себя за то, что сделал – но ещё больше за то, что знал, что хотел сделать это снова. «Это отвратительно… - думал он, сжимая в руке помятую сигарету. – Мерзко. Просто отвратительно мерзко! Господи, да это просто какой-то пиздец! Но я так хочу ещё… Мяса, вкусного, тёплого, живого… Печень, почки, селезёнка… Мясо! Сладкое-сладкое… вкусное!» Джеймс стиснул зубы и с силой надавил себе на глаза. Он отдал бы всё, чтобы выковырять эти мерзкие мысли у себя из головы. Вновь накатила смертельная усталость. Не было сил даже как следует обдумать случившееся. Хотелось только спать, есть и плакать от бессилия. Джеймс просто лежал на холодном бетоне и вслушивался в темноту подвала. Его слух обострился, и в тихие дни казалось, что в звуках города он способен распознать даже далёкий плеск реки. Иногда шум становился нестерпимо громким, разрывал уши и мозг – в такие моменты помогала лишь концентрация внимания на одном конкретном звуке. Это немного успокаивало. Джеймс понятия не имел, что с ним происходило. Но что-то в нём медленно, изо дня в день менялось. Само нутро Джеймса сопротивлялось этим изменениям, отторгало их, что выражалось в острых приступах головной боли. Но физическую боль Маккензи ещё мог стерпеть – ломки были ему не впервой. Было то, с чем бороться он не мог никак. Временами оно пробиралось к разуму, к мыслям, к самой его сути. Наверное, это было проклятье – и оно пожирало Джеймса изнутри. Парень не мог это контролировать, не мог вообще ничего поделать. Всё, что ему оставалось в такие моменты – это смотреть, как он совершает неописуемо ужасные, отвратительные вещи. Ощущать, как необозримо громадной волной его накрывает чувство, сбивающее с ног, заполняющее собой каждую клетку. Это ощущение вымещало все остальные, выворачивало парня изнутри - по сравнению с ним даже ломка ощущалась детской щекоткой. Джеймс не мог описать это чувство, но знал, что это был голод. Голод, не имеющий ничего общего с человеческим желанием есть. Голод, который ничто не могло утолить. В такие моменты не оставалось ничего, кроме как подчиниться этому чувству, опустить руки и закрыть глаза. Потому что смотреть на то, что он творит, Джеймс был не в состоянии. Наверное, он ещё кого-то убил. Маккензи этого даже не помнил. Наркотики, алкоголь, табак – ничего не действовало, не давало и толики покоя и расслабления. Еда тоже оказалась бесполезна. Сколько ни ешь, голод всё равно не унять. Даже вкус пищи притупился - всё стало казаться однообразно пресным, пустым, - а потом просто выходило наружу непереваренным. Еда больше не приносила удовольствия – а со временем вообще стала восприниматься, как нечто отвратительное и чужеродное. Мерзость. Гадость. Дрянь. Даже обычное мясо – не важно, сырым оно было или варёным, - на вкус отдавало гнилью. Джеймс пытался покончить со всем этим, но ничего не выходило. Казалось, что этому кошмару не будет конца. Это было настоящее отчаяние. И выхода он уже не видел. «Пожалуйста, кто-нибудь, спасите меня… Прошу, спасите, - взмолился он. - Спасите меня от этого. Я так больше не могу» Может, Джеймс бы заплакал, но слёз больше не было. Только капли с потолка гулким эхом разносились по подвалу.

***

Начало ноября прошло тихо, без гроз, заморозков или первого снега. Только дождь на улице практически не прекращался, лишь изредка сменяясь тяжёлыми свинцовыми тучами или густым и тревожным туманом. Ветер гнал по Ист-Сайду опавшие листья, из-за ливней Нижний Даллахи регулярно затапливало, и тогда грязные лужи становились небольшими озёрами, отражающими серое шотландское небо. Впрочем, ничего из этого Джеймс Маккензи не знал. Лишь ближе к середине ноября он внезапно обнаружил, что по ночам начинает замерзать, а бетонный пол подвала стал слишком часто покрываться лужами. Парень понял, что больше здесь оставаться нельзя. Кем – или чем, – бы он ни был, зиму на улице Джеймс может не пережить. Это даже обрадовало – раз чувствует холод, значит, он ещё жив. Ранним утром, как только дождь перестал моросить, Джеймс вышел из своего убежища. Куда идти, он не знал, но понимал, что вариантов у него не так уж и много. «Ты дурак, Джеймс. Ну и куда ты отправишься? Загород? – корил он сам себя. - Будешь пасти овец и жить в деревне? Или, может, уйдёшь в лес отшельником? Чёрт, да ты полный придурок, если думаешь, что выживешь вне города». Но он и не собирался уходить из Кинспея. Наоборот. Джеймс стремился в самый центр Богмура, в городскую больницу. Ведь, если врачи уже научились бороться со всякими заразами, вроде СПИДа, почему от его болезни не придумать лекарство? Как минимум, хуже ему уже не сделают – потому что хуже быть уже не может. «А если я сам им наврежу? В госпиталях обычно много людей, а ещё там чертовски сильно несёт кровью, – пронеслось в мыслях. - Что, если я не сдержусь? Ведь пострадают люди… Да плевать! Плевать! Пусть помогут, пусть найдут лекарство от этой дряни! Они должны это сделать! С какой стати я буду их жалеть - они-то меня не жалели!» Он шёл осторожно и неспеша, каждый раз судорожно прислушиваясь к малейшему шороху. Шум в голове начинал притихать, если сосредоточиться на отдельных звуках. Теперь это казалось простым – будто убавляешь громкость в магнитофоне и переключаешься на другую радиоволну. Когда на востоке показалась тень холодного солнца, Джеймс Маккензи добрался до Богмура. Именно там он когда-то встретил Дага Мясника. Но теперь всё должно пройти иначе. Теперь… Богмур был юго-восточной окраиной Кинспея, этаким городом внутри города. Тихий спальный район, достаточно приличный, чтобы толстосумам с западного берега Спея приходилось с ним считаться. Так что Джеймс решил, что это лучшее место, где он может просить о помощи. Ведь если ему не помогут в Поттибернском Госпитале, то не помогут уже нигде. Где точно находилась больница, Джеймс не знал, – сам он был парнем из Даллахи, и в Богмуре бывал очень редко. Стараясь обходить места, где он бы привлекал слишком много внимания, парень упрямо пробирался к центру района. Солнце уже давно встало и казалось небольшой и бесконечно далёкой белой точкой на сером небе. На улице сигналили машины, люди торопились на автобусные остановки, чтобы успеть на работу. Школьники тут и там перебегали дорогу, опаздывая на занятия. Один Маккензи был вне этого круга жизни. Он оказался отрезан от общества, от нормального, человеческого быта, и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему одиноким. «Мне уже никогда не быть таким же, как они. Чёрт, за что это всё со мной… Почему всё говно этого мира случается только со мной, а не с кем-нибудь из них… Чтоб им всем сдохнуть, твари!» До больницы Джеймс дошёл по указателям. Заметил он её сразу. Здание Поттибернского городского госпиталя стояло прямо в центре Богмура, недалеко от канала Потти-Бёрн и городского парка. Увидев его, Джеймс остановился, как вкопанный. Даже у регистратуры, на самом первом этаже, было по меньшей мере несколько десятков людей. Если он сейчас потеряет контроль… Это может стоить слишком многого. Сердце в груди забилось чаще. «Ты сможешь. Ты должен суметь. Если не сдержишься, то убежишь. Чёрт, Джеймс, давай! – парень сжал кулаки до белых костяшек. – Возьми себя в руки и иди!» И он пошёл. С каждым шагом в голове раздавался новый приступ уже знакомой боли. У дверей больницы появилось головокружение. Маккензи пришлось сжать дверной косяк, чтобы не упасть прямо здесь. Он должен был дойти до стойки, чего бы то ни стоило… В холле сидело с дюжину человек, тут и там ходили работники больницы в белых халатах. У всех у них сердца стучали так громко, что затмевали все остальные звуки, оглушая своим мерным пульсированием. Это были живые люди, в жилах которых текла кровь. Тёплая и вкусная, такая маняще нежная… Джеймс почувствовал, как голод затуманивает его разум. «Чёрт… похоже, это всё-таки была плохая идея». Тут немолодая темноволосая медсестра подняла на него взгляд и, неодобрительно нахмурив брови, бросилась что-то говорить по телефону. Остальные также обратили на Маккензи внимание и предпочли вежливо отвернуться. Ничего не понимая, Джеймс подбежал к стойке регистратуры и упёрся в неё руками, чтобы не упасть. - Пожалуйста, помогите, я болен, мне нужна помощь, - язык заплетался, а от количества звуков и запахов голова шла кругом. Джеймс безумными глазами смотрел прямо на медсестру, застывшую с телефоном в руке. – Пожалуйста, прошу, я чем-то заразился. Блять, я, наверное, уже умираю, болит голова, всё плывёт… Прошу, помогите! - Сэр, прошу, обратитесь в центр помощи бездомным, там Вам обязательно помогут, - женщина попыталась выдавить из себя улыбку. Вышло паршиво. – Мне безумно жаль, но без медицинской страховки мы не сможем Вам помочь… - Послушайте меня, мне нужна помощь срочно! Я… да я себя не контролирую! Я что-то подцепил, и теперь… - Джеймс наклонился ближе к стойке. – Вы же сраные врачи! Вы должны помогать людям, а не оформлять им страховки! Вот! Вот он я, и мне нужна помощь! - Простите, прошу, отойдите, Вам здесь не смогут помочь… Вот адрес, там тоже отличный госпиталь, где Вас осмотрят… Женщина нервно оглядывалась по сторонам, пока выводила на бумажке какие-то буквы. Джеймс едва не взвыл от ещё одного приступа боли в висках, и почувствовал, как в нём вскипает ярость. Глаза наливались кровью. Желудок просто рвало от голода. Не помня себя от злости, парень вдруг с силой схватил медсестру за плечо. - Чёрт, что Вы несёте! Мне нужна помощь, слышите, помощь – здесь и сейчас! – Маккензи кричал на весь этаж, сверля глазами испуганное лицо женщины за стойкой. – Сука, да я стал чудовищем… вампиром! Чёрт, помогите мне. Я же опасен для всех вокруг!!! В глазах потемнело, и Джеймс вдруг почувствовал, что теряет контроль над телом. Он всё ещё что-то кричал и держал медсестру крепкой хваткой, когда внезапно на плечо ему легла чья-то тяжёлая рука. Охранник – пожилой мужчина, удивительно высокий и крепкий, – был настроен серьёзно. Джеймс ощутил, как у него подкашиваются ноги. «Нет, только не это… если чудовище возьмёт контроль, всё пропало». - Сэр, я провожу Вас к выходу. Попрошу отпустить женщину. Маккензи поднял на него глаза, и это помогло прийти в себя. Он медленно отпустил медсестру – которую тут же подхватил подоспевший врач, – и, сосредоточившись на голосе охранника, сделал глубокий вдох. «Только не сорвись, только не сорвись…», - твердил он себе, стиснув зубы. Мужчина крепко взял Маккензи за руку и резко развернул к выходу. Парень не сопротивлялся. Теперь он слышал его пульс, чувствовал его запах, ощущал, как кровь бежит в жилах здорового мужчины. Джеймс практически почувствовал вкус его плоти во рту, но сумел отогнать этот образ. Всё это было плохой идеей. Никто ему не поможет. Всё, что он может сделать сейчас, послушно дойти до выхода. Когда госпиталь, в котором сразу поднялась суматоха, оказался позади, охранник ослабил хватку и немилосердно толкнул Джеймса к улице. Парень не сумел удержать равновесие. - Уходи отсюда по-хорошему, пока я полицию не вызвал. Больше сюда не суйся, понял? – охранник каменной глыбой возвышался над лежащим бездомным. - Понял, сэр, - устало прохрипел Джеймс. Он даже не знал, кого в этот ненавидел больше: охранника, женщину за стойкой, шотландскую систему здравоохранения или весь этот сраный несправедливый мир. Это был его последний шанс. И он растаял у него прямо на глазах. - Да чтоб вы все сдохли, ублюдки! – в сердцах крикнул он, обернувшись на больницу. – Чтоб вас всех! Ненавижу! Слышали? Всех вас ненавижу! Вдоволь накричавшись, Джеймс поднялся и побрёл прочь. Куда? В тот треклятый подвал? Да чтоб его затопило! Впрочем, больше идти было некуда. Боль в голове не утихала, но со временем отошла на второй план. Она всегда оставалась лишь неприятным побочным эффектом. Важнее всего сейчас был голод – вот он был настоящей проблемой. Джеймс понимал, что ему следует сейчас же уйти как можно дальше от людей. Потому что, сколько ещё он продержится, Маккензи не имел ни малейшего понятия.

***

Пока Джеймс брёл подальше от людных мест, белое солнце уже начало клониться к горизонту. Тучи медленно расходились, открывая взгляду рваные куски печально-синего неба. Маккензи сел на безлюдную остановку рядом с продуктовым магазином. Тут было удивительно тихо, лишь вдалеке слышался рёв моторов. Стеклянными глазами он уставился на небо, беззвучно вопрошая о том, что же ему делать дальше. Ответа Джеймс так и не дождался. Да что там – он знал, что никто ему уже не ответит. От голода сводило живот и перекручивало органы. Парень когда-то пообещал себе, что перетерпит, что больше никого не тронет – но теперь был весьма не уверен в принесённых клятвах. В голове роем пчёл жужжали и кружились обрывки мыслей, одна печальнее другой. «Почему же всё сложилось именно так… Кто я вообще теперь такой? Кто со мной это сделал? Чем я это, чёрт возьми, заслужил? Я же ведь ничем не хуже других! Почему именно со мной. Это… это всё так несправедливо». - Вот всегда так, всегда, - бубнил он себе под нос, носками кед подкидывая подвернувшиеся под ноги камни. – Всё говно только со мной. Как будто сама вселенная меня ненавидит. Это какая-то одна бесконечная черная полоса, - он с силой оттолкнул камень и сорвался на крик. - Сука! Как же я всё это ненавижу! Ненавижу!.. - Ты это мне, парень? – откуда-то неподалёку послышался хриплый мужской голос. Джеймс вздрогнул от неожиданности. За остановкой, неподалёку от магазинчика сидел бездомный. Сложно было сказать, сколько ему лет – жизнь на улице всех делает стариками. Он был укутан в несколько старых курток, на ногах - видавшие виды охотничьи ботинки, руки в перчатках без пальцев. Он сидел на скамье, согнувшись над чем-то, напоминающем костлявые куски жареной рыбы, и с удивлением смотрел на бледного парня с красными опухшими глазами. - Простите, я это не Вам, - нахмурился Джеймс. - Так, сам с собой говорю. - А то я уж испугался, - безобидно усмехнулся бездомный. – Ладно тебе, всякое в жизни бывает, переживёшь. Будешь? С этими словами он протянул Джеймсу холодный кусочек жареной рыбы. Раньше она была любимым блюдом Маккензи. Он был готов душу продать за вечер у телека с жареной картошечкой, рыбой и пивом. Сейчас же от одних мыслей о еде начинало тошнить. Он был голоден – но нужна была ему совсем не рыба. Джеймс вежливо покачал головой. - Да брось ты, что отказываться. Не стесняйся. В жизни разное дерьмо случается - поверь, уж я знаю. Если не будем помогать друг другу, совсем человеческий облик потеряем. - Просто не хочу сейчас есть. Всё равно спасибо. Джеймс попытался состроить на лице что-то вроде улыбки, но вышло неубедительно. В ответ бездомный старик понимающе кивнул. - Эх, прости уж меня, парень, за то, что лезу не в своё дело, но что у тебя стряслось-то хоть? Не боись, не мне тебя осуждать. Просто интересно. Внутренний голосок ехидно пронёсся в голове Джеймса: «Да, давай, посиди тут с этим милым бомжом, побеседуй за жизнь… Всё же ведь в порядке, ты же ведь никогда не бросишься на человека, чтобы разорвать ему глотку – нет-нет! Иди, Джеймс, заводи друзей, посмотрим, что из этого выйдет» - Я уже тороплюсь, - брякнул он и торопливо пошёл прочь. - Эй, постой, малой! Да что с тобой? Я что-то не то сказал? – старик тяжело поднялся и, с трудом переставляя ноги, поспешил за Джеймсом. - Да погоди же ты! Куда пошёл… Я ж ведь только помочь хотел. Ты ж на наркоте сидишь, так? Этот внезапный вопрос застал Маккензи врасплох. Он вдруг обернулся и, нахмурив брови, посмотрел на старика. - Фух, отгадал, значит, - пожилой мужчина упёрся руками в колени, переводя дыхание. – Ты не думай, что я ясновидящий или ещё чего. Знаю я вас просто. Молодые парни, а губите себя этой дрянью – сами же потом и страдаете. Я много в жизни повидал, но хуже дерьма, чем эти ваши наркотики, не видел… - Почему Вы вообще так думаете? – Джеймс обернулся и уставился на бездомного. Ему хотелось сорвать на ком-то обиду. - У меня что, на лбу что-то написано? Нар-ко-ман. Да? Или Вы всех по себе судите? - Да ладно тебе, чего злишься-то. Тут много ума не надо. Ваши ведь самые несчастные из всех. Разлагаетесь изнутри, как трупы, - старик нервно поправил замасленный воротник куртки. Немного погодя, он продолжил. – У меня сын на этой дряни сидел… - И что с того-то? - Да ничего. Так. Ты на него похож просто чем-то. Алан был славным парнем, пока не подсел. А потом стал таким, как ты. - Я не наркоша! – резко заявил Джеймс. – Понятно Вам? Я не наркоман! - Они все так говорят, - примирительно улыбнулся старик и отступил на шаг. – Ладно-ладно, извини, если ошибся. С кем не бывает-то? Маккензи ещё с секунду постоял, обдумывая самый желчный ответ, который только мог дать, как вдруг почувствовал резко накатившуюся усталость. Что это с ним вообще? Когда он успел стать таким уродом?.. - Насчёт Вашего сына – мне жаль, - спустя время совершенно искренне выдал он. – Я знал некоторых, ну… зависимых. Что сейчас с ним? - Червей кормит в Хиллспарке уж пятый год, - с тяжёлым вздохом ответил бездомный. – Царствие ему небесного и всё такое. Тоже, такой же, как ты, перед смертью был. Бледный, больной, растерянный, как будто машиной по нему проехались. Бродяжничать начал и, Бог знает, чем ещё заниматься. Сигаретку будешь? Джеймс не нашёлся, что ответить. Да и что тут вообще можно было сказать. Лишь молча взял у него из рук небрежно скрученную папиросу. - Ладно, парень, тебя как звать-то? - Джеймс. Джеймс Маккензи. - И я Ирвин. Просто Ирвин, - усмехнулся старик, одёргивая воротник. – Может, вернёмся к карнизу магазинчика-то? А то я там рыбу оставил, да и, кажется, дождь начинается… Парень в нерешительности взглянул на собеседника. Боль стала утихать, глаза уже не так ломило. Голод не проходил – но Джеймс решил для себя, что будет сильнее этого. Он ведь человек! А, значит, сможет всё преодолеть. Что бы с ним не случилось, - он будет сильнее этого! - Идёмте, - ответил парень и крепко затянулся