Остаться человеком

Джеймс сразу понял, что Ирвин – хороший человек. Или по крайней мере, старается быть таковым. С ним парень чувствовал себя спокойнее: казалось, даже боль и голод затихали. Это Джеймса и пугало. Ложное ощущение безопасности. Нельзя было внушать самому себе, что всё осталось, как прежде. Будто всё нормально. Ничего не было нормально. Но одно парень знал куда яснее: хороших людей от себя отталкивать не следовало. - Ну, вот, - Ирвин обвёл взглядом неказистую комнату. - Здесь, в принципе, можно переждать недельку, если тебе идти некуда. Не апартаменты класса "люкс", но на пару ночей пойдёт. Сам здесь ночевал когда-то. Если будут силы, можешь даже прибраться. Старик неловко смахнул пыль с приставленного к углу дивана, в бархатистую обивку которого грязь въелась липкой коркой. Джеймс с недоверием осмотрел пустую коробку кирпичного домика: грязного, побитого и холодного, с заколоченными окнами и грудой грязного тряпья на полу. Когда-то в этом районе хотели построить коттеджи, с американской застройкой и гаражами на две машины, но, как это часто бывало в Кинспее, грандиозные планы превратились в невесомый пшик. Этот домик был самой жуткой дырой, которую Джеймс когда-либо видел – но всё было лучше, чем ночевать под открытым небом. - Пойдёт, - коротко ответил он Ирвину, падая на диван и выпуская в спёртый воздух облачко пыли. – В самый раз. Мне тут только переночевать одну ночку и всё. Спасибо, старик. Впрочем, уже тогда он знал, что останется здесь гораздо дольше одной ночи. Маккензи не сказал Ирвину не слова о том, кто – или что, - он такое, но, казалось, старику это не было нужно. Ирвин и так видел его насквозь. Или почти насквозь… Не читал моралей, не пытался заставить Джеймса лечь в больницу, только приходил и разговаривал. Иногда даже приносил еды. Где он жил сам, Джеймс не знал, а старик не любил о себе рассказывать. Он ничего не требовал взамен, и, хотя поначалу это настораживало, в итоге парень разглядел в его поведении настоящую заботу. Такую, простую, человеческую. И это резало больнее скальпеля. Старик был нормальным бомжом. Ещё не потерявшим остатки человеческого достоинства, но уже пропившим набившее оскомину мужское самолюбие. А Джеймс убивал людей ради мяса. И это ни черта не нормально! Поэтому однажды, поблагодарив Ирвина за всё, Маккензи попросил его больше не приходить. В тот день он наконец понял, что это не вылечить так просто. Что это не отпустит его, как лёгкое утреннее похмелье. Что ему придётся разбираться со всем собственными силами - и для Ирвина в этой борьбе места не было. Он не стал вдаваться в объяснения или распыляться на извинения. Уперев взгляд в пол недостроенного домика, Джеймс процедил сквозь зубы, что так будет лучше. Старик ничего и не ответил, и парень подумал, что это, вероятно, была их последняя встреча. Как минимум, Джеймс надеялся на это.

***

В конце ноября наступили холода. Теперь Джеймс, бывало, просыпался по ночам, дрожа от стальных игл мурашек с окоченевшими ногами и застывшей спиной, и потеплее кутался в тяжёлую промокшую куртку, одолженную стариком. Впрочем, были у заморозков и свои преимущества: вместе с ними наконец утихли старые боли в голове, оставив после себя лишь едкую тошноту, сбивающее с толку головокружение и, временами, острую нехватку воздуха. По ночам Джеймс чувствовал, как задыхался. Лежал на острых пружинах дивана и судорожно сжимал в руках края куртки. В такие моменты казалось, что кислород в мире вдруг сократился вдвое, а лёгкие превратились в тяжёлый плотный поролон. Ему ничего не оставалось, кроме как жадно и безуспешно глотать воздух, задыхаясь, как рыба, брошенная на сушу. На глаза наворачивались слёзы. Это было похоже на ломку. Впрочем, приступы быстро проходили, а за ними на отмели отлива остались только усталость и ломота. "Я жив, - твердил себе Джеймс в эти долгие удушливые от холода ночи. - Я всё ещё жив. И я буду жить. Я не умру, ни за что не умру, я буду жить..." Но с каждым днём приступы становились короче, мигрень - легче, а время между ними - длиннее. Он снова обретал контроль над собственным телом - но ничего радостного в этом не видел. Потому что теперь он помнил всё. Всё до мельчайших деталей. Теперь Джеймс Маккензи отлично помнил, как снова убил человека. Тот лежал в глубокой отключке в подземном переходе под Милти-Роуд. Скорченный мужчина, скрутившийся на мокрой картонке и бессмысленно глядевший в стену задымлёнными глазами. Джеймс сразу понял, что этот человек давно и плотно сидит на хмуром - таких было видно сразу. Скорее всего, ещё и больной. Если такого, как он, не станет, никто не поднимет тревогу. Не станет писать в полицию или обзванивать родственников - можно сказать, этот человек уже заведомо был мертв. По нему не станут горевать. Джеймс подошёл сзади, резко, не раздумывая, схватил мужика за волосы и с силой ударил головой о каменную стену туннеля. Тот даже не успел прийти в себя. Джеймс ударил ещё раз и ещё. Череп проломился с тихим мокрым звуком - звук такой, словно треснула куриная ножка. Из дыры в голове полилась кровь, глаза завалились за лоб, тело обмякло в руках Джеймса. Крови было много. В тот момент он уже не думал. Ни о чём. Джеймс раскромсал его, сорвал одежду, сожрал, разорвал, переломил рёбра, добираясь до лакомых кусочков... Пока на месте человека не остались лишь раздробленные кровавые ошмётки. После этого Маккензи оттащил тело в канаву у перехода. Кровавый след, тянувшийся от трупа, его даже не заботил. Если полиция найдёт его - ничего страшного. Но до того он сдаваться не собирался. Всё, что осталось от этого человека – потёртая кожаная куртка. Джеймсу она пришлась как раз впору. Этот наркоман не был тем, кого следовало бы жалеть, – наверняка без таких людей мир стал бы только лучше. Однако, придя после того в сырой пустой дом, Джеймс ещё долго сидел, тупо уставившись в стену. Он не кричал и не плакал, только смотрел в стену и слушал белый шум, что разливался в затёкших ногах и голове. Руки, до самых локтей покрытые липкой затвердевшей корочкой крови, тихо дрожали в хрупкой полутьме комнаты. Через несколько часов Джеймс вышел из дома, сбросил грязную одежду на заросшем сорняком пустыре. В кармане украденной кожанки он нашёл кошелёк и спустил все деньги в пабе. Пил долго, молча, одиноко, но так и не смог напиться. Он теперь вообще не мог напиться - но Джеймс знал и другие способы выбить лишние мысли из головы. В тот же вечер он нарвался на драку, проиграл, получил в морду сапогом и в довершение был выкинут на улицу здоровяком-охранником. Лёжа спиной на мокром асфальте, Джеймс ощущал прогорклый вкус дешёвого скотча в животе. На губах расплылась улыбка, а под глазом - чёрный, как ночное небо, синяк. Только тогда ему полегчало. Да и то ненадолго. Именно после этого он решил навсегда разорвать их некрепкую дружбу с Ирвином. Но даже это не помогло избавиться от свинцовой тоски, окатившей его. Она тяжёлым, смердящим и больным камнем лежала где-то в районе солнечного сплетения. Даже ложась спать, Джеймс её ощущал. Всё вокруг показалось невыносимо противным, тесным и душным. Грязным. Таким кроваво, блевотно грязным... В ту ночь Джеймс проснулся от очередного приступа удушья. Он лежал на полу, мертвецкой хваткой сжимая собственное горло. Мороз сковал ночь, но Джеймс чувствовал разгоравшийся внутри него жар. Казалось, прошло не менее часа, прежде чем он наконец смог сделать первый вдох. И тут Джеймс вдруг пронзительно закричал в тёмную пустоту дома. «Больше не могу, не могу, всё! Всё, чтоб тебя! Всё, блять! Не могу! - он почувствовал, как силы наконец покидают его, и распластался по полу. - Пойду в полицию, сдамся, напишу им чистосердечное… Всё что угодно, только, сука не это! Хватит с меня! Не вынесу больше!..» Собрав в кулак последние силы, он выбежал из дома, хлопнув на бегу картонной дверью. Пробежал несколько ярдов, пока наконец не заметил невероятную перемену. Джеймс остановился как вкопанный. В бледном свете далёкого фонаря переливались и сверкали первые снежинки. Они кружились и лениво падали на землю, превращаясь в серый пушистый настил. "Словно ангелы, посланные с небес", - вдруг возникло в голове Джеймса. После долгих месяцев дождей и туманов ночное небо ясно сверкало мириадами мерцающих звёзд... Было тихо, и в этой тишине парню виделось особое торжество. Он долго стоял, запрокинув голову, смотря на тёмных мотыльков падающего снега, а изо рта рывками вырывались небольшие облачка пара. Вдали желтоватыми огнями переливался Кинспей, где-то в ночи слышались гудки подплывающих кораблей, но тут, в этой богом забытом дыре, всё терялось в непроглядной чёрной мгле, расступающейся на пару футов лишь перед бессмысленным светом фонарей. И даже его ярость терялась где-то в этой темноте. В тот момент Джеймс думал обо всём сразу и ни о чём конкретно. Нащупав в кармане мятую пачку сигарет, Джеймс чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Постояв так ещё недолго, парень вернулся в дом. Теперь он знал, что делать. Теперь он наконец понял, что за дело ему предстоит. Маккензи сжал кулаки до хруста в составах. «Я найду того, кто это со мной сделал, - с холодным, как падающий снег, спокойствием подумал он. - Найду и прикончу. Это он виноват во всём».

***

Джеймс не знал, что ему искать, и даже не знал, возможно ли вообще найти того, кто был ему нужен. Несколько раз он боязливо пробирался в Нижний Даллахи, но всякий раз уходил ни с чем. Никто не искал его. Никому он не был нужен. И уж тем более никто не знал, кто сделал это с ним в ту дождливую ноябрьскую ночь. Он остался позади жизни. Впрочем, постепенно он начинал привыкать и к такому положению дел. К одиночеству, серым бетонным стенам, липкому дивану, украденным или настрелянным сигаретам. Ко всему привыкаешь. Но это не значит, что по вечерам ему не хотелось горько оплакивать свою потерянную жизнь. Последней проблемой оставались наркотики. То, что когда-то угробило его жизнь теперь, казалось, было единственным, что ещё могло его спасти. Трезвость казалась Джеймсу сущей пыткой. Иногда он и вовсе был готов обменять весь мир на то, чтобы хоть ненадолго откинуться и забыться. Незваный голосок в голове твердил, что его больше волнует отсутствие возможности вмазаться, чем то, что он жрёт людей. Джеймс, конечно, протестовал, но в глубине души чувствовал, что это чистая правда. «Чёрт, одна сраная доза. Одна дорожка! Я что, так много прошу, что ли?..» С первого снега прошла прошло пару дней, когда Маккензи вновь встретил Ирвина. В тот пасмурный и голубовато-серый день парень случайно подобрал на дороге пятьдесят футов - и решил, что это знак свыше. Он твёрдо намерился, во что бы то ни стало, купить немного кокса. Окольными путями, обходя места, где его могли узнать, он спустился в Даллахи - однако покупке так и не суждено было случиться. Лишь завидев силуэт старика, тащившего за собой сетчатый пакет, парень остановился посреди дороги. Джеймс надеялся больше никогда не видеть этого человека. Руки в карманах курки затряслись мелкой дрожью. «Чёрт, старик, ну кто же тебя занёс сюда в такой час…» Ирвин, приметив Маккензи, дружески улыбнулся ему и махнул рукой: - Какая встреча. Рад, что ты жив. Я уж думал, тебя на том свете увижу только. Джеймс безрадостно оглянулся и нехотя подошёл к старику. Озноб так и не отпускал его. - Ага, я тоже рад, - сквозь зубы проговорил парень. - Что с тобой сегодня? Ты под кайфом что ли? А ну, покажи глаза. - Не надо, Ирвин, - огрызнулся он, откинув руку старика, бесцеремонно потянувшеюся к нему. - Я щас чист, как слеза младенца. Просто не ожидал увидеть тебя здесь… - Ну ладно, мир тесен, как говориться. Ты где сейчас обитаешь? «Чёрт, ну вот зачем всё это? Не нужна мне твоя забота, иди, куда шёл…» - Где придётся. Я неприхотливый, - Джеймс попытался улыбнуться, но вышла какая-то косая гримаса. - Ты молодец, парень. Молодец, что держишься. Знаю, как это сложно, но ты, я вижу, справляешься, - Ирвин похлопал Джемсу по плечу, отчего всё его тело вдруг свело в какой-то необъяснимой судороге. Захотелось сблевать. Маккензи резко – возможно, даже слишком, – сделал шаг назад. Невыносимо было даже стоять сейчас рядом с этим человеком. Говорят, что у наркоманов стыд и совесть атрофируются за ненадобностью. Только сейчас Джеймс понял, какой глупостью это было. Он просто не мог смотреть в глаза Ирвину после всего, что сделал. В памяти всплыли рыбьи глаза того человека в переходе - но в этот раз были они именно на лице Ирвина. Джеймсу пришлось с силой сжать кулаки, чтобы не выдать дрожь и слабость. - Ты главное сейчас держись, даже если очень плохо, - продолжил Ирвин, ничего не замечая. - Надо перетерпеть, потом будет проще. Если что, я помогу, чем смогу, слышишь? Тебе сейчас главное не слететь, понимаешь? Продержишься недели три, и дальше оно ведь само пойдёт, прям как по маслу. Джеймс угрюмо кивнул. Как же он хотел сейчас занюхать - и почувствовать это божественное, непередаваемое отключение мозга. Ощутить, как один за другим в голове отмирают нейроны, связи между ними разрушаются и наступает покой - ни с чем не сравнимый покой. А за ним такой прилив сил, который не могло дать больше ничего в этом мире. Это было даже забавно: получить кайф Джеймс мог, убивая либо себя, либо других. Но подняв взгляд на слезящиеся глаза старика, Маккензи устыдился своих мыслей. - Спасибо за заботу, Ирвин. Правда спасибо, - как можно более дружелюбно процедил Джеймс. - Но я лучше пойду. Дела, сам понимаешь. Уж извиняй. - Погоди, малой, - Ирвин заглянул в пакет, в котором звонко зазвенели бутылки. – Постой. Вот, держи. Поешь хотя бы нормально, а то ходишь бледный, как смерть. На, не отказывайся. С этими словами он протянул парню еду. «Как и в тот раз», - промелькнуло у Джеймса. Это был кусок колбасы: дешёвой, но свежей. Маккензи не знал, куда ему деться от неприятного, грызущего изнутри отвращения: к себе, к миру и к этому усыпанному жиром куску мяса в оболочке из коровьих кишок. Джеймс не мог отказаться, но и взять он не мог. Он так и остался стоять с протянутой рукой, в которой была сжата эта треклятая колбаса. На упаковке красовался логотип "Аберкромби" - лозунгом этой фирмы вполне могло стать: "Ни одно животное не пострадало". - Не возьму, - наконец заявил он. - Лучше съешь сам. У тебя и так денег нет. - Не думай, что я бы стал отдавать тебе последний кусок хлеба – просто хочу чем-нибудь помочь, - Ирвин недоверчиво оглянул своего собеседника – Ты вообще ешь хоть что-нибудь, парень? Или будешь и дальше строить из себя недотрогу-великомученика? «Не тому ты помогаешь, старик. Если бы ты знал, что я делал… Лучше просто уходи, оставь меня в покое, не нужна мне твоя забота. Я её не заслужил». Именно потому он решил раз и навсегда оттолкнуть Ирвина от себя. - Нет, дед. Ничего я из себя не строю. Просто ты ошибаешься на мой счёт, вот и всё. Может, маразм, может, деменция. Пить бы тебе поменьше - и не будет казаться то, чего нет, – Джеймс взвесил сказанное и немного погодя добавил. - Думаешь, что раз не смог спасти сына, то спасёшь меня? Хрен там плавал! Я, чёрт возьми, не твой сын, Ирвин – и никогда им не был. Арни, Арон или как его там - уже сдох. Так что, будь добр, отвали от меня. И свою сраную колбасу себе оставь. Голубые сумерки стремительно синели. Джеймс развернулся и быстрым шагом отправился назад. В ту же секунду в Богмуре единым взмахом зажглись фонари. Сам себе Джеймс твердил, что сделал всё правильно. Что с ним старик был в опасности. Что по-другому было нельзя. Но почему же, в таком случае, на душе у Джеймса было так погано?

***

Джеймс часто вспоминал своего отца - до того, как того не стало. Прокручивал в голове их последнюю встречу, размышлял над его поведением в последние дни и постоянно думал о том, мог бы он сам предотвратить случившееся или то было неизбежно. Врачи говорили, что у отца была депрессия, которая наложилась на тяжёлые долги и угрозу увольнения с работы. Что он боялся - боялся за них в первую очередь, - и потому сделал то, что сделал. Но Джеймс никогда этого не понимал. Если он так боялся за свою семью, то как вообще мог оставить их с матерью? Как? Как он смел так поступать с ними?! Маккензи как вчера помнил кафельные стены гаража, в котором отец так любил проводить время. Длинный стол из цельного дерева, срубленный ещё его дедушкой, целый ряд инструментов, висящих вдоль стены, станки, домкраты и железный шкаф - к которому никто, кроме папы, не смел даже прикоснуться. Джордж Маккензи был шотландцем, страховщиком и семьянином, и, как и любой шотландец, страховщик или семьянин, своё свободное время проводил либо за телевизором, либо в гараже. Он копался в двигателе своего "Форда", чинил какую-то бытовую технику, слушал эдинбургское радио - но больше всего на свете отец любил свои ружья, надёжно спрятанные в металлическом шкафу с кодовым замком. В памяти Джеймса навсегда отпечатался тот вечер: отец сидит в гараже и чистит свою гладкоствольную старушку-"беретту", сын мнётся в дверях, не решаясь зайти, пока отец сам не приглашает его к себе одной молчаливой улыбкой. Сын уже немаленький, но отец всё так же, как и четырнадцать лет назад, целует его в лоб своими щетинистыми усами. От них щекотно и смешно. Отец не спрашивает, как прошёл у сына день в школе - если тот захочет, он всё и сам расскажет. Да и мать уже наверняка выпытала у него с порога всё, что могла. В их семье всегда господствовало негласное правило: мать ругает, отец поощряет. И в этот вечер отец решил подарить Джиму лучший подарок. "Смотри, - он протянул сыну тяжёлый дробовик и длинный металлический ершик. - Это шомпол. Чтобы прочистить ствол, нужно провести им от казны к дулу. Вот так. Не бойся надавить, это металл, а металл твёрже любого человека. Повторяй". И Джим повторил. Отец с детства учил его стрелять - всегда по блюдцам, никогда по животным, - но чистку оружия ещё не доверял. Просунув язык между зубов, мальчик старательно повторял отточенные движения родителя, который лишь изредка поправлял его неумелые руки. Они оба молчали, но ещё никогда Джим не чувствовал себя настолько близко со своим папой. В тот момент он подумал, что когда вырастет, обязательно станет охотником - или военным. Чтобы потом научить своих детей прочищать шомполом дуло. Он был счастлив. Как минимум тогда он был счастлив. Впоследствии Джима Маккензи много раз просили вспомнить тот вечер. Спрашивали, не заметил ли он ничего необычного в поведении отца. Не говорил ли тот чего-то странного? Не казался ли чем-то расстроенным или обеспокоенным? Но нет. Джеймс и вправду ничего не заметил. Вообще ничего. Отец был таким же, как и всегда. За исключением того, что той же ночью в гараже Джордж Маккензи вышиб себе мозги из "Беретты"... Джеймс проснулся в ледяных судорогах озноба. Пот стекал по лицу холодными проталинами. Парень тяжело дышал, медленно отходя от кошмара. Отец редко снился ему - но, если то происходило, Маккензи мог быть уверенным, что весь день насмарку. После таких снов Джеймс просыпался ещё более уставшим и разбитым. Перед глазами всё ещё стояли картины далёкого прошлого – кажется, это было лет восемь назад. А, может, и десять. Мать после этого распродала всю коллекцию отцовских ружей и переехала в дом попроще - где уже не было гаража. Она осталась одна и держалась крепко - и всё-таки иногда могла дать слабину. При воспоминаниях о матери Джеймс перевернулся на другой бок. Маму он не видел уже очень давно. Джеймс даже не мог представить, что бы он сказал ей при встрече. - Думаю, что-то вроде: «Прости, мам, я всё просрал», - подумал он, не замечая, что шепчет слова вслух. – А, может: «Я больше так не буду». Или ещё лучше: «Не обижайся, я не хотел, чтобы всё так вышло». Ага… Лучше тогда уж вообще не говорить. А ещё лучше её не видеть. «Какое только дерьмо не лезет в голову, когда ты в завязке». Утро выдалось солнечным. Парень поднял руку, сверкнувшую желтоватой белизной в луче солнца, и покрутил ладонью над собой. Скоро неверное переменчивое зимнее солнце скрылось за тучей, а с пола стало слишком сильно тянуть холодом. Маккензи нехотя поднялся и подошёл к окну, на ходу ощупывая пустые карманы в поисках сигарет. Язык так и чесался от нехватки табака. - Привет, декабрь, - прошептал он, прислонившись лбом к ледяному стеклу. В последнее время Джеймс стал чаще бывать на улице, наслаждался редкими ясными деньками, прогуливался по округе. Пару дней тянулись месяцами. В перерывах между приступами голодной ярости и фантомной ломки безделье мучило его, выворачивало наизнанку, заставляло лезть на стены от скуки. Джеймс держался, как мог. Даже появилась надежда, что самое страшное уже осталось позади. Он начал привыкать к одиночеству, даже видеть в нём какой-то особый кайф. Но это ощущение мигом пропадало, когда он вновь и вновь ловил себя на том, что разговаривает сам с собой. Только протёкшей крыши ему не хватало... Ирвина он больше не видел - и, несмотря ни на что, это факт его немало огорчал. Джеймс принял волевое решение жить отшельником в этом пустом доме до конца своих дней. «Если кто придёт сюда, прогоню. Если заставят уходить, уйду. Найду новый. Всё равно терять нечего». Что-то подсказывало ему, что он поступает как первосортный инфантильный придурок, но он старался просто не обращать на это внимание. Интуиция говорила ему, что он поступает верно. Впрочем, интуиция уже не раз его подводила – причём, ещё как. Если бы она работала, как надо, он бы не был сейчас здесь. И в тот вечер, когда он вновь столкнулся с Ирвином, Джеймс понял, что оставаться в Богмуре было всё-таки не лучшей идеей. Маккензи приподнял воротник и собрался уходить, как вдруг Ирвин сам его окликнул: - Эй, парень! Ты же Джеймс, верно? Да-да, это ты, не пытайся отрицать. Я, может, мозги уже и пропил, но память на лица у меня хорошая. Иди сюда, не стесняйся. Джеймс оглядел бродягу и вдруг почувствовал укол совести за то, что в тот раз сказал ему. Ирвин был пьян, говорил сбивчиво, нетвёрдо. За то время, что они не виделись, старик ещё больше осунулся и оброс, лицо у него поплыло, а глаза углубились в синеватые впадины век. Он будто постарел лет на десять. «Вот я мудак… Зря я тогда сказал про сына». Парень встал у старой бочки, внутри которой плясали языки пламени. На секунду в отсветах огня лицо Ирвина показалось Джеймсу неживой резиновой маской, гримом, искусно налепленным на лицо, но он тут же отбросил эту мысль. Старик долго молчал, грея скрученные пальцы над бочкой, так что парень понял, что начать придётся ему. - Слушай, Ирвин, - слова прозвучали неуверенно, хрипло, так что, прежде чем продолжать, пришлось хорошенько прокашляться. – Слушай. Я знаю, что в тот раз наговорил много дерьма. Типа, не стоило этого говорить. Сейчас я это понимаю, но в тот раз не понимал. Ты хороший человек, а вот я – не очень. Поэтому мне просто, ну… понимаешь, стыдно, типа, за твою заботу. Короче, прости меня, пожалуйста, если сможешь… - А если говорить честно? – его голос был глухим и неровным. Джеймс на секунду поднял глаза на старика и столкнулся с ним взглядом. Ирвин глядел на него серьёзно, без толики усмешки, и оттого парню в миг сделалось тревожно. Он уже хотел бросить всё и уйти, но не смог сдвинуться с места. - О чём ты? Старик опустил взгляд и вновь принялся разглядывать танцующее пламя. - Ни о чём, Джеймс. Так, вырвалось просто, - он ненадолго замолчал, но потом вновь продолжил. – Такого хренового извинения я в жизни ещё не слышал, парень. Просить прощения ты явно не мастак. Но я тебя всё равно прощаю. Верю, что ты говорил искренне. А те твои слова, насчёт сына… Прав ты, Джеймс. Я тебе не отец и не должен лезть с советами и нравоучениями. Если уж родители не смогли вбить тебе в голову некоторые вещи, теперь уже бесполезно стараться. Слова о родителях ударили больно. Парень вдруг растерялся не зная, что ответить, и выпалил невпопад: - Вообще-то мать пыталась мне помочь. Много раз, - он почувствовал, как от тепла огня и долгого молчания развязывается язык. - Как узнала, что я в колледже траву курю, сразу бросилась в Кинспей. Она очень хорошая была, только не знала ничего. И после тюрьмы – если бы не она, меня бы здесь не было. Так что не надо про родителей говорить. - И что же сейчас с твоей матерью? – задумчиво спросил старик. - Не знаю. Она в Элгине живёт, это на юге от Кинспея, миль тридцать… - Я знаю, где Элгин. - Ну вот, она там. Я вообще тоже оттуда, только учиться сюда приехал. - Выгнали из колледжа? - Выгнали. Срок мотал по хранению. Меня одногруппники свои же сдали, крысы поганые. И девка предала. При мысли о Джулии его словно током ударило. Она была не просто предательницей – Джули была главным виновником всех его неудач и проблем. Может, если бы не она… - Джеймс, я могу понять, что ты сейчас чувствуешь. Твоя жизнь катиться в жопу, выходов ты не видишь, друзья отвернулись и так далее по списку. Только вот это не конец. Пока ты жив, вообще ничто – не конец. Люди и из большего дерьма выбирались, сам же знаешь. И есть те, кто бросали наркоту, заводили семьи и доживали до старости. Мало таких, но они существуют. Значит, и у тебя есть шанс начать всё сначала, парень. - Да ты не понимаешь! – вдруг вспылил Джеймс. - Нет у меня шансов, чёрт возьми! Ни единого. - А я говорю, что есть. Главное самому не сломаться. Всегда… - Да ты вообще меня не слушаешь! Тебе не понять. Никому не понять, блин! - Ну, так ты расскажи, и я попробую понять! - Чёрт, да ты… Тут Джеймсу в нос ударил неприятный запах, и он запнулся. Кровь. Это был запах крови. Маккензи лихорадочно оглянулся по сторонам, пытаясь найти того, кто был виновником этого аромата, но ничего не нашёл. Голова кружилась, руки вновь предательски задрожали. Он был голоден. Снова. И чувствовал, что если бы не этот аромат, то он бы прямо сейчас выложил Ирвину всё под чистую. - Прости, дядь, мне уже пора, - бросил Маккензи, стараясь скорее пуститься наутёк. «Только не сейчас! Нет, чёрт, только не здесь! Держись, Джим». – Извини ещё раз. - Послушай, ты можешь мне всё рассказать... - хрипло гаркнул ему вдогонку Ирвин. Но парень уже бежал прочь. Ноги подкашивались, земля куда-то укатывалась, воздуха вдруг стало категорически мало. Запах крови не выходил из головы… Он должен был что-то сделать с собой - пока его собственная натура не сделала ничего с ним самим.

***

Ирвин был хорошим человеком. А хороших людей в нашем мире очень мало – это Джеймс давно успел уяснить. Может быть, парень и не мог открыть старику всей правды, но он не должен был вести себя, как свинья. В общем, Джеймс решил во что бы то ни стало загладить свою вину. С грязно-серого сумеречного неба крупными хлопьями падал мокрый декабрьский снег. Джеймс торопливо шёл по тускло освещённой улице, сжимая под мышкой бумажный пакет. Снег на земле быстро таял и превращался в слякоть, мерзко хлюпающую в такт шагов. Под старой кожанкой парень нёс тёплую, только что приготовленную курочку гриль, спрятанную в пропитавшийся жиром пакет. Джеймс старался успеть до того, как блюдо остынет. Всё-таки это мясо было подарком Ирвину. Для того, чтобы его купить в небольшом передвижном киске, Маккензи пришлось стащить кошелёк у пьяного в стельку доходяги. Внутри он нашёл намного меньше, чем планировал – видимо, мужик уже успел оставить половину в пабе, - но и этого хватило. Насчёт кражи он даже не переживал. Не первый раз уже обносил фраера. «К тому же, это ведь не для меня. А когда прёшь ради кого-то другого, то это кражей не считается – это вообще, блин, благое дело считай. Тот придурок всё равно бы спустил всё на выпивку, а так деньги послужат доброму делу». С такой железобетонной логикой даже гласу рассудка было не справиться. Джеймс надеялся застать Ирвина на том же месте, где когда-то стояла горящая бочка. Парень знал, что где-то поблизости была городская ночлежка, которая каждую ночь притягивала к себе самых разношёрстных городских бродяг. Ветер с липким снегом усиливался, и Джеймсу пришлось замедлить шаг. В такую погоду улицы были пусты, и те, у кого не было дома, собирались в городских центрах помощи. Именно там парень и собирался искать старика. Поначалу он даже не заметил скромную вывеску ночлежки и прошёл мимо, но в итоге всё равно повернул назад. Внутри ему сказали, что никого с именем "Ирвин" у них не значится и предложили взять ночлег - а иначе проваливать на все четыре стороны. Оставался последний вариант - тот, что Джеймс поначалу даже не хотел предполагать. Ночлежка на Глен-Роуд. "Бомжатник". Место, откуда люди попадают либо в тюрьму, либо в могилу. Глен-Роуд была мрачной старой улочкой, что шла от Нижнего Даллахи прямиком до залива. Она растянулась на много километров, но Джеймс знал, где именно искать. Недалеко от Тревис-Парка на Глен-Роуд стоял старый склад, что местные бродяги давно облюбовали и обустроили на свой вкус. Там коротали ночи те, кому не хватило места в социальных ночлежках, те, кто совсем отчаялся и уже ничего не боялся. Полиция никогда не заезжала в "бомжатник" - так что надеяться там можно было лишь на себя. На Глен-Роуд люди жили по волчьим законам, но всё было лучше, чем оставаться зимой на морозе. «И как Ирвина туда занесло, чтоб его? Ну почему именно в такую погоду старик решил отдохнуть в сраном ангаре в компании с психами и отморозками?..» Сумерки уже сменились ночной мглой, когда Джеймс добрался до Глен-Роуд. Курица давно остыла и едва ли была съедобна – но парень упорно шёл вперёд. Дело было не в жареных рёбрышках, а в самом знаке уважения. Кроме того, Джеймс планировал попрощаться с Ирвином – теперь уже навсегда. Ветер стих, и снежинки мерно кружились в огнях фонарных столбов. Температура упала ниже нуля, и снег тонким белым ковром застилал землю. Ночь выдалась тихая – настораживающе тихая, – и на душе у Джеймса было тревожно. Парень не мог объяснить причину беспокойства, но что-то внутри него будто свернулось в комок. Это было вроде того напряжённого ожидания, когда в руках у тебя заведённая табакерка, из которой вот-вот выпрыгнет чёртик. Пока что всё спокойно – но ты заранее готовишься к худшему. Внутри склада на Глен-Роуд находилось что-то вроде палаточного лагеря, которым уже своим запахом давал понять, что тебе здесь не рады. Повсюду горели бочки, где-то вдали то и дело мелькали огоньки ручных фонариков. Пока Джеймс осторожно шёл меж рядов из спальных мест, обитатели ночлежки провожали парня недобрыми взглядами. Ничто здесь не располагало к тому, чтобы остаться на ночь. «Если его нет здесь, то его уже не будет нигде», - всё повторял он про себя. Маккензи быстро понял, что сам старика он здесь не отыщет. Казалось, что в полутьме ангара все моментально становятся на одно лицо. Даже несмотря на то, что Джеймс был привычен к темноте, в отблесках костров терялись всякие человеческие черты. Найти Ирвина ему помогла девчонка хиппарского вида – она казалась самой трезвой. Естественно, путь она ему показала не за спасибо. Ирвин сидел в самом дальнем углу, куда свет огня почти не попадал. С ним было ещё несколько мужчин – все пьяные в стельку. Оставалось надеяться, что сам старик ещё не успел наклюкаться. - Привет. Помнишь меня? – неуверенно начал парень, подходя к старику. – Я Джеймс. Мы на остановке встретились… - Дже-е-еймс, сынок! Помню-помню, - протянул Ирвин, дыхнув на парня застарелым перегаром. – Как же такого красавца забыть. Знакомьтесь, ребят, эт Джеймс – мой друган. С чем пожаловал? - Ирвин, мы можем поговорить наедине? – парень покосился на двоих собутыльников, чьи лица терялись в темноте. – Я хочу поговорить только с тобой. - Они мои старые друзь-я, Джеймс. Говори им всё, что хочешь сказать мне. - Ирвин, пожалуйста… - Ну, хорошо. Давай только выйдем на улицу, а то я сейчас прямо тут обоссусь. Оказавшись на бодрящем декабрьском холоде, старик с удовольствием вдохнул полную грудь морозного воздуха. Изо рта у него валили облачка пара, а щёки загорелись нездоровым румянцем. Он с пьяной теплотой взглянул на Джеймса: - Спасибо, что вытащил. Я всё искал повод свалить, а тут ты. Ещё чуть-чуть и водки бы уже не осталось, хех. Тогда те ребята перешли бы на метил – а мне глаза ещё дороги, - Ирвин улыбнулся и продолжил, пока Джеймс отходил от такой резкой перемены. – Ну, чего хотел-то? Не просто же так ты припёрся посреди ночи. - Не просто. Ирвин, я хочу ещё раз извиниться. Я тут немного курицы принёс, свежей ещё… Только она, кажись, остыла немного. На, держи, - парень с виноватым видом протянул ему масляный свёрток. Несмотря на его опасения, старик принял его с благодарностью. - А ты ведь славный парень, Джеймс. Жаль тебя даже… - с задумчивым видом сказал он, теребя засаленный воротник куртки. – За курицу спасибо. Сам-то ты как? - Всё так же. Ничего, держусь. Ирвин, я хотел сказать тебе спасибо за всё. Надеюсь, у тебя всё будет окей… Но мне, типа, нужно уходить теперь. То есть, лучше нам больше не видеться… - Маккензи запнулся и по привычке полез за сигаретой. Там было пусто. «Гадство». - Короче, Ирвин, я прощаюсь с тобой. Всё. - Парень, уж не знаю, что там у тебя в жизни творится, но выслушай меня. Ты ничего не решишь, если просто всех пошлёшь куда подальше. В итоге ты же сам и останешься один на один со своими проблемами. И никто, поверь моему опыту – никто! – тебе уже не поможет. А помощь не помешает даже самым сильным из нас. Думаешь, справишься со всем сам? Так уверен в своих силах? «Нет, не справлюсь. Но выбора у меня нет». - Всё будет нормально. В общем, счастливо, Ирвин. - Что ж, твоя жизнь, парень. Делай, что хочешь, - старик выглядел усталым, раздражённым и даже… обиженным? – Тогда прощай Джеймс Маккензи. Это всё, что ты хотел сказать? - Ага, - буркнул парень. – Всё. - Ну, тогда я пойду, отолью, прежде чем к спирту возвращаться… Маккензи торопливо отвернулся и с тяжёлым сердцем направился прочь. Ирвин успел стать ему почти что другом – этаким весёлым дедом, который и совет житейский даст, и накормит, и водки предложит. Он напоминал Джеймсу что-то родное, семейное даже, и теперь, расставшись и с ним, парень почувствовал, что он остался совсем один. «Так было нужно. Другого выхода просто не было…», - твердил он себе. Но с каждым шагом эти слова звучали всё тише и менее убедительно. А между тем тревога нарастала. Колючая, подкожная, пульсирующая в груди. Джеймс шёл, слушая скрип собственных шагов по снегу и удары сердца, но его не оставляло ощущение, что что-то идёт не так. Будто он упустил что-то важное, а что именно – забыл… За стеной звучал монотонный гул человеческих голосов, а где-то рядом послышался звук мотора. Скрипнули тормоза. Внезапное озарение молнией пронзило Джеймса, не на шутку его испугав. «Я тут не один». Он среагировал мгновенно - сразу побежал в ту сторону, куда ушёл Ирвин. Пульс тяжёлым топотом отдавался в висках. Джеймс сжал кулаки, и ринулся вдоль стены склада. Он понял, что опоздал ещё до того, как обежал здание по кругу. Ирвина нигде не было. Тяжело дыша, Джеймс огляделся по сторонам. На тонком снежном ковре петляли следы, но почти все они были достаточно старыми. Лишь в одном месте кто-то прошёлся недавно. Причём этот кто-то был не один. Вдруг в нос ударил знакомый резкий, опьяняющий аромат. Кровь. Джеймс побежал на запах ещё до того, как успел что-либо сообразить. Это был животный инстинкт, с которым он был бессилен бороться. Когда он завернул за темный переулок, Джеймс знал, что там увидит. Но парень слишком поздно понял, что не был к этому готов.

***

- Тащи сумку. Я закончил, - прозвучал низкий мужской голос. - Несу. Секунду, - второй из мужчин звучал тише. – Скажите, чтоб фургон подготовил. - Хрена-с два я ему мясо оставлю. Я ещё помню, что было в тот раз. Этот придурок всё никак не уяснит, что бёдра и филе на продажу. - Но зачем так морду портить-то, сэр... «Бёдра и филе? Какого чёрта они несут?!» Джеймс стоял у складского забора, слишком испуганный, чтобы сделать последний шаг. С неба падал тонкий снег, мягикм пледом заглушавший все звуки. Но даже через него до Джеймса донёсся самый мерзкий чавкающий звук, который он когда-либо слышал. Хруст и причмокивание наполняли стучавшее на пределе сердце. Хотелось закрыть руками уши и больше никогда его не слышать... Это был какой-то кошмар. Ноги словно примёрзли к земле. Но он не мог просто стоять и слушать. Сжав челюсти, Джеймс направился прямо в проулок между двумя заборами. Он застыл с распахнутыми глазами, чувствуя, что не может ни закричать, ни пошевелиться. На белом снеге расплывались красные пятна крови. Один из мужчин сидел на корточках, склонившись на грудой тряпок, и холодными, ничего не выражающими глазами смотрел прямо на Маккензи. Его лицо, руки, рабочая куртка… всё было перемазано ещё тёплой кровью. «Это не тряпки. Это труп», - с бесцветным шоком подумал Джеймс. «Это труп Ирвина», - вдруг поправил он сам себя. А те двое, что стояли над трупом, сохраняли спокойствие. - Это ещё кто такой? Один из тех бомжей? - Да чтоб тебя, это же ты проверял периметр! Пакуй его тоже, нам проблем не надо. Джеймс даже не проследил, в какой момент один из мужчин поднялся и направился к нему. Он не мог оторвать взгляда от тела... тела, которое ещё пару минут назад было Ирвином. Внезапный удар оглушил парня. Он упал на колени, пытаясь сделать хоть один вдох, но лёгкие его не слушались. Джеймс почувствовал, как рот наполняется кровью. Ещё один удар справа уже не застал его врасплох. Неловким движением руки он закрыл лицо и шею, но тут же чуть не взвыл от острой боли в локте. Лезвие вошло прямо в кость. «У него нож! Чёрт возьми, у него нож!» Нападавший без труда повалил Джеймса на живот. Краем глаза парень заметил, как мужчина заносит над ним руку, и лишь чудом увернулся от ножа. Грудь и руку разрывало от боли. Пытаясь подняться на четвереньки, он тяжело закашлялся. Этот человек двигался быстро - Джеймс едва поспевал за ним. - Ты какого хрена творишь? - басом проворчал тот, кого назвали "шефом". - Кончай скорее. - А этот резвый. Давно таких не встречал, сэр. Джеймс едва успел заслониться руками от удара ботинка. Нападавший целил прямо в голову. Следующий удар ножа был просто молниеносным. Резким движением мужчина вогнал лезвие в бок Джеймсу. Парень вновь упал на живот. Свободной правой рукой он попытался достать противника, однако тот отпрыгнул так ловко, будто видел наперед всё его нехитрые выпады. Боль в боку ломала рёбра и перемалывала органы в труху. Неловко хватаясь за окровавленную куртку, Джеймс попытался подняться. «Я должен спасти Ирвина! Он ещё может быть жив!» Превозмогая боль, Джеймс упрямо встал на колени. На правом боку расплывалось бурое липкое пятно крови. Парень до боли сжал зубы, прикусил язык и осторожно, держась за стену, начал подниматься на ноги. «Я должен спасти Ирвина. Должен. Это всё моя вина». Ещё от нескольких ударов ему удалось инстинктивно заслониться. - Кто ты вообще такой, парень? - воскликнул нападавший, всё больше выходя из себя. Тот, что стоял у тела Ирвина, внезапно оказался совсем рядом с Джеймсом. Парень даже не успел заметить то, как он приблизился. Это был высокий бледный мужчина в лёгкой строительной куртке, забрызганной пятнами крови. Он будто бы прихрамывал, но это не мешало ему двигаться так быстро, что не уследить. Резким движением схватив Джеймса за волосы, он поднёс его лицо прямо к своим глазам. Маккензи никак не удавалось сфокусировать взгляд на его лице, мир вокруг двоился и предательски расползался. - Разуй глаза, этот тип один из наших, не видишь, что ли? – обратился "сэр" к напарнику. - Только совсем дикий, видимо. Ты чего здесь делаешь, парень? - Бросьте его, шеф. Пусть с ним Совет разбирается. В эту секунду "шеф" нечеловечески сильным движением впечатал голову Маккензи в кирпичную стену. Джеймс опешил от неожиданности и открыл рот, чтобы закричать во весь рот. Только вот крика не услышал. Вообще ничего не услышал – адская боль заглушала всё вокруг. Он без сил осел на землю, чувствуя, как лицо заливает кровь. Казалось, будто череп сжали в раскалённых тисках до размера грецкого ореха. Было больно, так больно, что... «Я должен спасти Ирвина. Спасти… Ирвина…», - прохрипел он из последних сил. Мир перемешался. Из-за звона казалось, что всё вокруг затихло. Прорываясь сквозь тёмную пелену боли, Джеймс упрямо пополз в сторону старика, безжизненно лежащего на земле. Одна единственная мысль вытеснило всё остальное из головы. «Спасти Ирвина». Нападавшие о чём-то говорили, но Джеймс не слышал слов. Они отошли в сторону, и Маккензи, оставляя на снегу кровавые следы, сосредоточился лишь на одной цели. «Не умирай, старик. Не умирай, я тебя спасу. Ты только живи. Я помогу, Ирвин…» Дрожа, парень дополз до тела. Ирвин лежал неподвижно. В том, что это был именно он, сомнений не было. Красную шапку старика Джеймс узнал бы даже в полной темноте. Парень вдруг исступлённо закричал, начал трясти старика за плечо, дёргать за холодную руку, но ничего не почувствовал. Дрожащими и испачканными в крови руками Джеймс перевернул тело на спину и в ужасе отпрянул. На него посмотрели пустые кровавые глазницы. У Ирвина больше не было лица, только кровавая маска застывшего ужаса. Чёрная дыра зияла вместо носа, белые бугорки зубов торчали из-под обглоданных щёк, из разорванного горла толчками вытекали последние пинты крови. «Он мёртв. Мёртв… Нет, чёрт, нет! Нет, это я виноват, это всё я… Они убили… они убили его из-за меня!» Звон в ушах начал стихать. Джеймс медленно поднял голову и взглянул на убийц Ирвина ничего не видящими глазами. - К-кто… кто вы такие?.. – голос дрожал и предательски срывался. - Санта-Клаусы, - усмехнулся тот, что помоложе. - А вот кто ты такой, это уже хороший вопрос. - В-вы... убили Ирв-вина! Зачем?! Он вам ничего не сделал! Зачем вы убили старика!!! Из последних сил Маккензи поднялся и с диким воплем бросился с кулаками. В ту же секунду что-то тяжёлое ударило его по голове. Одного удара хватило. Мир моментально потемнел, и парень упал в бездонную звенящую черноту.

***

Снег шёл почти всю ночь. Несмотря на предсказания метеослужб, утром он не растаял, а плотным покровом остался лежать на земле. По радио «Мори Дейли» счастливый диктор объявил, что в Кинспей, кажется, наконец-то пришла настоящая зима. Джеймс неподвижно лежал на спине. Снежинки, падая ему на лицо, медленно таяли. Тёмные пятна на снегу были похожи на застывшую грязь. Следы уже давно занесло. Ничто в затемнённом проулке не выдавало ночной драки. Парень медленно открыл слипшиеся от крови глаза. Ветра не было и снизу снег казался тёмными парящими мухами. Он скрывал звуки, а мягкая, бархатная тишина сковывала слух. Джеймс несколько раз тяжело моргнул и, не обращая внимания на боль, опёрся о стену и сел. Память не отшибло. Он помнил. Он всё помнил. Хриплым срывающимся шёпотом он сказал: - Я убью их всех, Ирвин. Всех до единого. Всех уничтожу… А снег всё продолжал идти, застилая Кинспей морозным покрывалом. В снегопаде никто не обратил внимание на шатающуюся мужскую фигуру, одиноко шагающую в белую даль. Теперь точно никому не было дела до Джеймса Маккензи.