Горькие слезы принца Руперта

22 июня, 20хх 11:02 Р.M.

Ходят слухи, что какой-то атомной электростанции, которая неподалеку, скоро хана. Активная зона реактора, мол, уже плавится по недосмотру, и хер знает, когда это всё бабахнет. И если бы на ней всё закончилось! Так ведь нет – сейчас все атомные объекты доживают свой век, и скоро мир накроется большим медным тазом. Большим таким, суровым тазом, полным кобальта и стронция. Кинули клич от Апеннин до Китая: кто последним видел Гейгера, он хоть живой еще? Никто не видел… Говорят, что живой, но поди найди его, когда он так нужен. Если Гейгера не добудем, то можно сразу ложиться и помирать. Плаксы нет, Медузы нет, Зеленый пару лет тому назад одеревенел окончательно. Он теперь уже не человек, помощи не дождешься. Дежа Вю откинулась одной из первых, и ни ответа, ни привета. Гребаные суперлюди, они нашу землю спасали-спасали, да не уберегли. Гейгер последний. Он радиацию жрет, ох, как он нам теперь нужен. Если и он скопытится…

* * *

– … в этом месяце не работаю. Не сдохнете до следующего – помогу, чем смогу. Сдохнете – сочувствую. О времени не торгуюсь, этот месяц не обсуждается. Имя собеседника не спрашиваю. В этом нет необходимости: я не запомню ни его самого, ни его цех… или за кого он там пришел просить. Люди идут все время, один за другим, это нескончаемое паломничество длится много-много-много лет, так что стараюсь их не запоминать. Так будет проще, когда они умрут. – Оставляешь маршрут – я прихожу сам. Сопровождение не нужно, у меня своя команда. С первого взгляда решаю, что ЭТОГО буду звать Зверюгой. Дочерна загорелый, с темным и жестким, как медвежья шерсть, волосом, с густой короткой бородой, он улыбается широко и обаятельно. С ямочками. Потом улыбка без предупреждения, без объявления войны вдруг превращается в оскал. Как если бы я, разглядывая голографическую картинку, повернул ее под другим углом. Поверну обратно – снова получу улыбку. Широкую. Обольстительную. Опасную, как обоюдоострый нож. – Если на пути есть разведанные аномалии – предупреди Кайму. Она сделает надбавку поверх ценника. Своими людьми я бесплатно не рискую… Меня опять скручивает. Жжение исходит из глубины костей. Наполняет горячей тяжестью мышцы, скапливается в животе и грудине. Словно меня выпотрошили, а внутрь, в оболочку из мяса, теперь закладывают по одному гладкие, круглые, раскаленные в костре камни. Если я совсем чуть-чуть ослабну... если потеряю контроль... – Предоплату беру сразу и полностью, – продолжаю сквозь зубы, слегка нагнувшись. Пусть думает, что меня разобрало от дрянного домашнего пива и таблетки оксиконтина, раскатанной по столу. – Какой объект? Сколько гектаров? – Что? – спрашивает Зверюга. Он внимательно на меня смотрит. И вообще не слушает. Под его взглядом я ощущаю короткую, странную злость. – Какая площадь заражена? – спрашиваю с раздражением. – С чем мне предстоит работать? – А… – говорит Зверюга. И наклоняется ближе, ухмыляясь в бороду. Его лицо выражает смесь отвращения, обреченности и желания подмазать любым способом, лишь бы я его сразу нахер не послал. – Насрать мне на твои способности, Гейгер. Это другие тебя ищут, чтобы ты им местность почистил после радиоактивного дождика. А мне нужно, чтобы ты…

* * *

Хорошо, что я не стал запоминать его имя. Оказывается, его как только не зовут. Из моих ребят Зверюгу знают шестеро, и всем он представился разными именами. Ни одно из них к Зверюге не приклеилось, к нему клеится: «тот ублюдок». «Мразь». «Ебучий гондон, который меня кинул». Некоторых он обманул, обжулил или подставил дважды. А то и трижды. Странный парадокс: люди УЖЕ ЗНАЮТ, что ему нельзя доверять. Что в назначенный момент он меняет планы, врет о целях экспедиций, может использовать тебя, как пушечное мясо – но он приходит к тебе снова и говорит… говорит… Так много говорит! Так логично. Я видел этих людей. Смотрел в их растерянные, обмякшие лица; они сами удивлялись, как могли снова поверить Зверюге. Но они верили. Он ухитрялся их убедить, что сотрудничество будет выгодным. Более выгодным для них, чем для него. Он как сирена из пиратских сказок: льет тебе в уши свою песенку, и ты покупаешься. Даже если знаешь, что потом тебя сожрут. Наверное, его цех (тощий вихрастый мальчишка; белолицая девочка, трогательно держащая пацана за руку; хромой на правую ногу амбал с рожей отпетого уголовника…) тоже это знает. Что их сожрут. Что ими пожертвуют. Зачем они со Зверюгой? Почему не бегут от него? Что это, стокгольмский синдром? Звериная харизма, которой бородатый уебок людям мозги вышибает вернее, чем из обреза? Или его парни знают больше, чем мои?.. – Эй, Гейгер! Зверюга настойчив. Схватил меня за локоть – прямо на улице, подкараулив и настигнув в трех шагах от двери. Я улыбнулся, поймал его пальцы и заломил – чуть суставы не отсоединились, как сочленения в пластиковой куколке. Потом отпустил его руку и отвернулся, отпирая дверь. Я намного сильнее. Намного выносливее. Моя кожа, мои волосы, мои слизистые – все во мне крепче, чем у простого человека, хоть тяни, хоть коли, хоть в кислоту макай. Если пырнуть меня ножом, кончик будет долго-долго погружаться, сминая мускулы, но так и не проткнет дерму острием. Мое тело создано, чтобы изолировать от мира радионуклиды. А потом – обработать их, довести до полного и окончательного распада. Любая лишняя дырка во мне – это утечка радиации, так что в первую очередь проект «Гейгер» избавляли от физических уязвимостей. – Эй, – повторил Зверюга, потирая заломленные пальцы. Криво усмехнулся; вместо обаятельной улыбки его лицевые мышцы выдали странную судорогу. – Ты подумал? Согласен на сделку? Он вошел, поднырнув башкой под низкий откос. Как будто я его приглашал. Но я и не прогонял… так что сам виноват. Нужно было не пальцы ему заламывать, а выбить из сустава локоть. Входная дверь с грохотом захлопнулась. Я стянул куртку, швырнул на крепко сколоченный колченогий стул. Пошарил рукой по столу, липкому от жрачки и разлитого бухла, опрокинув пару пустых бутылок пива и найдя одну недопитую. Отхлебнул, лениво рассевшись на краю постели и покачивая ногой. Было жарко. Было тошно. В животе – туго завязанный обжигающий узел. Пиво в таких случаях – слабый помощник, но лучше что-то, чем ничего. – Я сразу сказал – нет, – проворчал я. – Пиздуй отсюда. – Брось, – пробормотал Зверюга, спихнув мою куртку на пол. Уселся на освободившийся стул. Скрипнул ножками, придвигаясь ближе, и чуть заметно наклонил башку. – Тебе самому это нужно. А вот и оно: взаимовыгодное соглашение. Тот крючок, на который он всех ловит. Интересно, что мне предложат? Медузу на блюдечке? – Ты вылакал всю Балаковку, – сказал Зверюга. – Это четыре гигаватта. Как ебаный Чернобыль в свои лучшие дни. Балаковка прямо сейчас жгла мне печень. Перекатывалась из кишки в кишку, наполняла мочевой пузырь нестерпимой, оглушительной болью. Я скривился, поджимая губы, и Зверюга это заметил. Улыбнулся широко, осознав свою правоту. В щели между картонными щитами, закрывающими окно, пробились яркие закатные лучи. В желтых полосах света (полумрак комнаты пробит ими насквозь, как раскаленными штырями) заплясали пылинки. Одна из полос перечеркнула лицо Зверюги (штырь – навылет), и его выцветшие светло-карие глаза вспыхнули золотом. – Ты не сможешь это переварить, – сказал Зверюга. – Опять получится, как с Камяницей. Камяница. Геенна огненная из расщепленного атома. Если бы кто-то замерил температуру моего тела в ту секунду, получил бы триста тысяч градусов по Цельсию. Но мерить было некому. Свет, звук, рушащиеся дома и расщепляющиеся камни. Сотня метров – испарились кожа и плоть, обуглились кости, десятки тел превратились в ничто. Километр – все разрушено взрывной волной. Три километра – ожоги третьей степени. Пять километров – покраснения и волдыри. Пятнадцать километров – слепота. Временная… для тех, кто смог выжить. Никто не хотел повторения Камяницы. Я – особенно. – Я предлагаю тебе безопасный способ, – сказал Зверюга, – избавиться от той дряни, что ты усосал в Балаковке. Он шлепнул на стол драную карту, приклеив на круглые липкие следы от разлитого бульона и пива. – В этой местности никого нет, – сказал он. – Ближайшие поселки защищены скальным гребнем. В низине – только охи-вздохи. Они там плодятся, как песчаные блохи в трупе. Когда жрачка закончится, как думаешь, куда они поползут? В Верхние Туманы. В Скалушку. К людям они поползут, Гейгер. И дальше, и дальше… Он вел пальцем по карте, а я смотрел тупо, не разбирая ни слова. После охов-вздохов Медуза перестала узнавать родных. Меня тоже. Еще вчера – любила, и смеялась, и обхватывала руками за шею… а потом – губами к губам, грудью к груди, так, что по коже бежали мурашки лихорадочного возбуждения и радости. После охов-вздохов взгляд ее стал пустым и спокойным. Она больше не нуждалась в любви, не нуждалась в обществе – у нее был другой мир, который она видела, и слышала, и осязала. После охов-вздохов люди часто видят то, чего нет. Когда я перестал ее держать, Медуза вышла на пляж, ступая босыми ногами по твердым камушкам-голышам и не морщась от боли. Вошла в воду по плечи, потом нырнула и скрылась. Она всегда так уходила… просто теперь я знал, что она не вернется. – А тебе что с этого? – спросил я, помолчав. Открыл банку оксиконтина, закинул в рот две таблетки и прижал их языком к нёбу. Как леденцы. – У меня в Верхних Туманах родня, – пояснил Зверюга. – Охи-вздохи туда уже забредали. Если сейчас их не проредить… Вот он. Его крючок. – … просто поможем друг другу и разбежимся. Моей родне – тишь да благодать. А ты и лишнюю радиацию выблюешь, и за бабу свою отомстишь. – Откуда знаешь про Медузу? – спросил я, вынимая изо рта таблетки. Зеленая оболочка рассосалась. Настал черед самого вкусного. – Все знают, – буркнул Зверюга. Вот так. Взаимовыгодное соглашение. Больше полезное мне, чем ему. Я отставил бутылку, стукнув стеклянным донышком о столешницу с такой силой, что оно едва не разлетелось. Взял нож, плоской стороной лезвия раздавил таблетки и даже не наклонился – бухнулся рожей в стол, втягивая жадно, измазав нос, почти ощущая, как злющий опиат выжигает слизистую... выжег бы, если бы мою слизистую можно было повредить. Поднялся, скривил нос и вытер его тыльной стороной ладони. Расфокусировался взглядом, ощущая легкий быстрый кайф. Чтобы мой организм мог «переварить» радионуклиды, которые в природе распадаются столетиями, все процессы в нем ускорены. Наркота быстро выводится... но и всасывается в мгновение ока, даря приятный стоун, делая тело мягким и податливым. Ослабляя жжение. Растворяя боль в печени и кишках… ненадолго. Я выпрямился над столом, кинул на Зверюгу взгляд, развеселившись. – Ну ты и опездол, – сказал я. – Книжки умные читал, а? Для продажников. Как втюхать хуйню, чтобы тебе еще и должны остались. Зверюга поджал губы. Под скулами вверх-вниз двинулись плотные желваки. – Я… – Ты сидишь тут и пиздишь, – сказал я. Положил руку на стол, постучал пальцем по его драной карте. – Цех Мэлика видели тут. И вот тут. И в Верхних Туманах, кстати, тоже. Его ребята закупают там масло и помидорную рассаду… – И что с того? – спросил Зверюга. Волосы его были густыми и темными, спутанными настолько, что стояли надо лбом, как залаченные. Только не было там никакого лака. Он весь был лохматый, упругий и смуглый. С широченными плечами. С мощным, коренастым телом. Давно у меня не было таких мужиков. – Наверное, охотились где-то рядом, – Зверюга равнодушно двинул плечом. Я наклонился вперед, улыбаясь уголками губ. Покачал головой. – Там, где охотятся, скупают прижигателей и кошкины хвосты. А не масло и рассаду. Зверюга молчал. Лицо его было бесстрастным. – Цех Мэлика окопался в низине, – сказал я. – И поднимается в поселки, чтобы пополнить припасы. – В низине никто не живет, – упрямо ответил Зверюга. – Только охи-вздохи. Как бы люди там с ними выжили, а? Сам подумай! – Я тут болтал с ребятами, – сказал я. Провел пальцем по карте, едва не разрывая ногтем дрянную бумагу. – Ну, знаешь, приезжают к нам из Скалушки... Толкают по дешевке оленину и дистиллят белых вод. И знаешь, кто еще, по их словам, живет в низине? Мертвые глаза. Вот тут – целая роща… Что вижу, то люблю. Что не вижу, то убью. Мертвые глаза, глянцево белые и огромные, словно парили в воздухе. Ну не могли же их удерживать на весу тоненькие, комковатые стебельки? Нет, это другое. Не стебель – белая пуповина, которая привязывает мертвый глаз к земле. Будто без нее он, содрогаясь белыми студенистыми боками, улетит в небеса. Перерезать пуповину не получалось. Черт знает, из чего были эти стебельки, но убедиться в летных качествах мертвых глаз так и не вышло. Эти штуки – единственное, что охи-вздохи всегда обходили десятой дорогой. В таких рощицах можно было строить дома и горя не знать. Похоже, ребята Мэлика так и поступили. – Тебе нужно, чтобы я выжег там все, – сказал я, потянувшись за бутылкой. – Напалмом. Радиацией. Чтобы уничтожил все поголовье охов-вздохов… и цех Мэлика заодно. Потрясенным Зверюга не выглядел. Только нос наморщил. – Ну, сдохнут и сдохнут, – сказал он. – Их там не больше дюжины, и все – уебки редкостные. Ты прав: я мечтаю, чтобы ты поджарил каждого до хрустящей корочки. Поверь, на то есть причины. Что ж. Кто я такой, чтобы запрещать людям сводить счеты. – Но проблема охов-вздохов – реальная, – продолжил Зверюга. – И угроза ядерного взрыва тоже. Ты не найдешь лучшей местности, чтобы разрядиться. – Я переварю Балаковку, – проговорил я, стиснув зубы. Чувство было такое, словно меня вот-вот стошнит. – Сам. – Так же, как переварил то радиоактивное дерьмо в Камянице? Свет, звук, рушащиеся дома. Расщепляющиеся камни. Испаряющаяся кожа и плоть. Когда я пришел в себя, небо Камяницы было пустым-пустым и тихим. Ни птицы, ни мушки. В моем персональном радиоактивном аду сгинуло все живое. – Уебывай, – сказал я, подняв глаза на Зверюгу. – И ребят своих забирай. Ты чем их вообще удерживаешь? Шантажом? Глубокой глоткой? Душевной щедростью и добротой? Зверюга не двинулся с места. Даже бровью не повел. – Я щедро заплачу, – сказал он. – Найду все, что пожелаешь. Хоть бабу твою из моря достану и сюда приволоку. Всего меня, от кадыка до паха, залило жгучей, испепеляющей болью. И не потому, что жидкость в желудке и кишечнике аж светилась от радия, засевшего в каждой клеточке моей требухи. – Таблетки, – сказал Зверюга, ухмыльнувшись в бороду. – Нужны таблетки? Ты их жрешь, как не в себя, а доставать сейчас все труднее… Бухло. Лучшая зеленая на материке. Хочешь? Любая другая хуета, которая тебе понадобится… Я скривился. Потом облизал пальцы и втер в десны остатки оксиконтина. – «Другая хуета, которая мне понадобится»? – спросил я тихо. – Может, и шлюх мне обеспечишь? Или подружка твоего мальчика сама мне даст? Зверюга глянул без интереса. – У нее спроси, – сказал он. – Может и даст. Если сама захочет. Девчонку звали Юна. Волосы ее были светлыми от природы. Натуральная блондинка – вымирающий вид. Светлые реснички. Маленький рот. Бледное, тщедушное личико… Она чем-то напоминала Медузу. Спать с ней мне хотелось меньше всего на свете. – Если сама захочет… – повторил я задумчиво, отхлебывая пиво. Подался вперед, глядя из-под растрепавшейся, упавшей на лоб челки. – И с каких пор ты так... демократичен? Может, – сказал тоскливый голосок внутри, – и правда спуститься в низину и выжечь там все к хуям? Тогда не придется ждать месяц, чтобы помочь следующему поселку. Не придется закидываться бухлом и дефицитными таблетками, чтобы вытерпеть боль. Не придется гадать, когда через перевалы волной хлынут охи-вздохи. Как те, которые Медузу… К горлу подкатила тошнота. – Поговаривают, даже твой цех не в восторге от твоих лидерских качеств. Знаешь, что мне рассказали?.. Не кривись так, – я усмехнулся. – Знаешь же. Рассказали, что ты, нахуй, никого не спрашиваешь, хочет он чего-то или нет. Если ТЕБЕ это нужно – ты своих ребят через колено ломаешь. Если я скажу, что ебну Мэлика и весь его цех, если ваша девчонка даст мне в очко в наряде принцессы – ты, блядь, закинешь ее возлюбленного в подвал с кляпом во рту, сам ей платьице сошьешь и корону скрутишь из проволоки. И приволочешь ко мне со стволом у виска. Что они с Мэликом не поделили? Такая ненависть между цехами из ниоткуда не берется. Интересно ли мне?.. Нет, – понял я вдруг. Нет. Не интересно. Я не хочу знать. Меня тошнит от чужих разборок почти так же, как от кобальта и стронция. Может, – пробормотал внутренний голосок, – передать Мэлику весточку? С кем-нибудь из своих. Успеет увести людей – все останутся живы. А ты разрядишься. И не будет больше никакой Камяницы… И охов-вздохов. И мертвых глаз. Они, желейно-гладкие и пухлые, при малейшем колебании радиационного фона лопаются, как мыльные пузыри, расплескивая слизь и ошметки липкой белой шкуры. Какое-то время Зверюга разглядывал карту. Потом поднял взгляд и сказал: – Предпочел бы не портить отношения со своими ребятами... еще больше, чем сейчас. Не спрашивая разрешения, потянулся к полупустой бутылке самогона, подпирающей стену. Глотнул, утер тыльной стороной ладони рот – и усмехнулся. – Но если ты ебнешь Мэлика и его кодлу после того, как Юна даст тебе в очко в платье принцессы – меня будет волновать только то, где взять самые красивые бусики для ее наряда. Я засмеялся. Откинулся назад плечами, уперевшись руками в продавленную постель, болтая ногой и чиркая босой пяткой по полу. Такому же липкому, как и все в этой сраной лачуге. Кайма старается селить меня, где получше, но в последнее время приличных мест в поселках все меньше. – Ну ты и мразь, – сказал я. И с удивлением ощутил, что этот факт вызывает скорее интерес, чем отвращение. Сдул с носа щекочущую прядь и крупинки таблеток, уставился на Зверюгу. – Думаю, разок для разнообразия ты сам должен расплатиться за свои хотелки. А не продавать за них других людей. Жесткие темные волосы – как медвежья шкура. Латаные-перелатаные шмотки. Перелицованная куртка. Правый рукав – в мелкую дырочку, словно Зверюгу облизал ластунец. – На колени, – приказал я. Ровный широкий нос. Выступающие скулы. Глаза на свету – светлый, раскаленный металл. Когда солнце лупит ему прямо в морду, Зверюга не щурится. Только зрачки его стягиваются до размеров макового зернышка, а волокнистая желтизна глаз становится сплошной и твердой, как поверхность золотой монеты. – Нахуй Юну, – сказал я. – Без обид, она очень красивая девочка… но на нее мне насрать еще больше, чем на тебя. Зверюга глянул с удивлением. Видимо, не сразу понял, о чем речь. А потом глаза его налились животной, злой яростью. Только глаза. Ни единый мускул на лице не дрогнул. Даже улыбка осталась благожелательной (на грани с оскалом, потому что никак иначе Зверюга улыбаться не умел). – Слушай сюда, ебучий ты спаситель страждущих, – выдавил он, совладав с эмоциями. Светлые радужки вспыхнули. Словно не были подсвечены солнцем… Словно они и есть солнце. И потому светятся сами по себе. – Раз поиски твоей бабы уже неактуальны – ладно, – продолжил Зверюга. – Сторгуемся на чем-то еще. Просто не торопись отказываться. А сейчас в качестве жеста доброй воли я пойду и достану тебе пару шлюх любого пола, на какой там у тебя стоит сильнее. И все будет шоколадно. Сойдемся на этом? Я подался вперед. Почти ухватился за яркое, теплое, солнечно-золотое сияние чужих глаз. Как если бы ты был в космосе, на том расстоянии от Солнца, где протуберанцы могут слизать кожу и плоть, не оставить ни единой косточки, даже крупицы пепла… Совсем как я. Когда иссякает ресурс, отведенный на удержание радиоактивных изотопов внутри тела. Я закусил губу, скорее заведенный чужой яростью, чем отрезвленный. Перевел дыхание и повторил: – На колени. Потом улыбнулся, ощущая, как в желудке разгорается бледно-голубое свечение. Как оно светлеет, меняя спектр… теплее, теплее… до слабого желто-зеленого. – Ты, уебок, – сказал я, – привык драть глотку и надеяться, что на твои речи снова и снова, снова и снова все купятся. А мне нахуй не всралось твое словоблудие. Я не собираюсь заниматься мокрухой… за что? За таблетки? За возможность выжечь поголовье тварей, с которыми у меня личные счеты? Или за Медузу, которая сама от меня ушла, потому что весь наш мир… – я повел рукой. Окинул взглядом затхлую, плохо освещенную комнату. Стена напротив полыхнула: последний луч солнца вцепился в нее, пытаясь въесться, как ржавчина, продлить день еще, и еще, и еще немного, – но не выдержал давления ночи, соскользнул и пропал. Втянулся в щель между картонными листами, как щупальце моллюска внутрь створок. – Потому что вот этот, простой человечий мир, – сказал я тихо, – перестал быть ей интересен. Зверюга скрипнул зубами. Кажется, сейчас он мог бы испепелить меня безо всякой радиации. Столько злобы было в его глазах. – Так что давай свою глотку сюда, – сказал я не без удовольствия. – Проверим, поместится ли в нее хуй, или все, что ты умеешь делать этим ртом – бесконечно пиздеть людям, которые почему-то тебе еще верят. Давай, – думал я, улыбаясь. Давай, давай. Покажи, как сильно ты хочешь, чтобы цех Мэлика сгорел в геенне огненной. Случайные жертвы, о которых я не знал. За которыми не уследил. Ушел в глушь, в низину за скальным гребнем, чтобы под радиационный вал попало меньше людей… чтобы все не закончилось, как в Камянице… Мне поверят. Никто и не вспомнит о Мэлике, потому что я для этого мира – важнее стократ. Давай, – подумал я, отвлекая себя от опасных мыслей. Покажи, как сильно ты ненавидишь этих парней. Покажи, как больно они тебе сделали. Насколько ты готов унизиться, чтобы им отомстить? Бухло, таблетки, охота за Медузой – все хуйня. Это ничего тебе не стоит. Покажи, готов ли ты… Зверюга встал. Так резко выпрямил колени, что стул отъехал назад по струганным доскам. Лицо его застыло, потемнело от прилившей крови. Это не был стыд. Это был гнев. Несколько секунд Зверюга стоял, сжимая кулаки… потом сделал шаг – и, помедлив, опустился на колени. – Сука, – выплюнул зло. И ухмыльнулся. – Когда про вас с Тик-Таком трепались, я думал – пиздят. Думал, у вас с той бабой – серьезно… Я смотрел ему в глаза долго-долго. Так долго, что в груди затеплилось, наполнилось опасным злым светом… Только когда уебок сдался и опустился на колени – меня, наконец, прорвало. Я засмеялся; в голос, радостно и оскорбительно, аж захлебываясь. Потом задрал серую от бесконечных стирок футболку и вжикнул молнией, стаскивая джинсы по бедрам, вываливая мягкий, не заинтересованный в происходящем член. Дело же не в сексе, боже... дело в том, чтобы этого педрилу прогнуть. Сделать с ним то, что он бесконечное множество раз делал с другими людьми. Интересно, за что они с Мэликом ненавидят друг друга? И кто начал первый?.. – Да, – сказал я, отсмеявшись. – У нас с Медузой было серьезно. Пока ей не вымыли мозг. Про Тик-Така отвечать не стал. Зачем? Зверюга не думал так на самом деле. Просто хотел уязвить… колупнуть струп на ране, задеть за живое. Попал в точку: от мыслей о Тик-Таке меня прохватил такой озноб, что не спас даже пожар в животе. – Значит, не педик? – буркнул Зверюга. Он был переполнен яростью и сарказмом, как я – радиоактивным выхлопом от разрушенной Балаковской АЭС. – Не педик, – кивнул я, раздвигая колени. – И не затворник. Мне всегда было, из кого выбирать. Таким, как я, всегда есть из кого… – Это, типа, комплимент? – процедил Зверюга. – Было из кого выбирать, и ты выбрал меня? Морщины, перечеркнувшие хмурый лоб. Мешки под глазами. Глубокие складки, ведущие от крыльев носа вниз, вдоль бороды. Кажется, такой жесткий волос даже нож не возьмет – не то что лезвия хлипкого станочка. Красивый уебок, – шепнул внутренний голосок. Красота эта едва теплилась под слоями антисанитарии, хронической усталости и недосыпа. Ее нужно было откапывать из-под запаха пота. Из-под уродливого темного загара и морщин. Из-под задубевших, давно не стираных шмоток. Потом – огораживать ленточкой, обмахивать кистью, удалять с нее пыль и крупинки почвы, как с окаменелых костей. Поиски красоты в наше время – та еще археология… но в данном случае мне не нужны были раскопки. Не дождавшись ответа, Зверюга протянул руку и обхватил мой член грубой, мозолистой ладонью. Сплюнул на головку. Принялся неловко, неумело дрочить… Видимо, решил, что быстрее начнет – быстрее отстреляется. – Поаккуратнее, – я усмехнулся. Потянулся за бухлом, отодвинул пустые бутылки из-под пива и добрался до мутной, серо-зеленой самогонки. Припал губами к горлышку – то ли забыв, что недавно из него хлебал Зверюга, то ли не посчитав это важным. Микробы? Да меня ядерная боеголовка не возьмет... Скорей уж я ее. Отхлебнув, запрокинул голову и отчетливо двинул кадыком вверх-вниз – пустил ядреное, жгучее пойло по пищеводу, где оно всосалось в кровь быстрее, чем добралось до желудка. Потом сказал: – Я не грабли твои заказывал. Бери в рот и соси. Дрочить будешь своим дружкам, чтобы эти опездолы и дальше за тобой бегали, как обкуренные. Зверюга скривился. Это было… унизительно. Я наслаждался каждой секундой. Словно это маленькое, глупое отмщение за всех, кого Зверюга опрокинул, за Мэлика, которого он рано или поздно погубит (не моими руками – так чьими-то еще…) – дает мне право над ним издеваться. Наконец Зверюга сдался. Бросил взгляд, полный раскаленного золота и ненависти, и молча придвинулся. Обхватил привставший хуй губами, помогая ладонью и принимаясь сосать, едва умещая во рту крупную, округлую головку. То ли не умеет лучше, то ли не желает изгаляться и доставлять мне какое-то удовольствие, помимо морального. Я закусил губу, почти застонав. Боже, да как же у него стоит на этого ебучего Мэлика, что он готов делать такое? Альфа-самец, блядь... Вожак. Для таких встать на колени – унизительнее всего. То-то мялся, торговался, потом обдумывал варианты, искал отступные пути… так скрипел мозгами, что аж черепушка разогрелась. Может, потому его рот теперь охуительно, до обалдения горячий. Интересно, а в глотке... – Чё, блядь, – пробормотал я, – сосешь не так хорошо, как треплешься? Потом усмехнулся – и подался бедрами навстречу, одной рукой удерживая бутылку, прижав ее донышком к столу, а другую опустив на жесткую, ершистую макушку. Погрузил пальцы в черные патлы, грубо сжал, наматывая на кулак – и зафиксировал, чуть сдвигаясь задом по постели, съезжая на самый ее край – и погружая член в глубину чужой глотки, не боясь зубов, не боясь, что обблюет – да плевать, пусть терпит. Ради своего Мэлика. Их там дюжина, – шепнул внутренний голосок. Всего-то. Предупрежу… Уйдут… А если не уйдут – так это уже их вина, не моя… Зверюга рыкнул под ладонью, инстинктивно упираясь, и замычал, задергался, пытаясь вдохнуть. Зажмурился, дрожа и давясь сдерживаемой яростью, рвотными позывами, унизительностью всей этой ситуации... Почему не отказался? – подумал я. Почему? Всегда есть другие способы свести счеты. Почему именно радиация? Почему я? Набрал бы людей, подловили бы Мэлика и его парней на перевалах, по которым они поднимаются за провизией… Зачем так унижаться? Или… Я приоткрыл глаза. Глянул быстро: правая рука Зверюги была зажата между бедер. Веки – плотно зажмурены. Пунцовая краска (бешенство или возбуждение?) залила лоб, сделала яркими уши и щеки. Я двинул бедрами еще... и еще, и еще, подталкивая кулаком его башку, насаживая на себя так плотно, что членом уперся, кажется, в самые гланды. Чувствовал все – как истерично сжимается горло, отторгая инородный предмет; как во рту копится слюна, брызгая наружу, когда член ненадолго выскальзывает; как она стекает по губам и бороде... Вместо того чтобы дать Зверюге отдышаться – натягивал на себя снова, и снова, и снова, лупил хуем с оттяжкой, с удовольствием, словно пытаясь и впрямь удушить. Любая девчонка бы уже не выдержала... уже надорвались бы уголки распахнутого рта, брызнули из глаз слезы, поползли по кулаку змеящиеся, выдранные с корнем локоны – блядь, они такие хрупкие, эти люди... Те, чье тело не заточено под абсорбцию радиоактивных материалов. Те, кого не дорабатывали, не перешивали, как ебучую тряпичную куклу, над кем не… Я потерял мысль. Вскрикнул от удовольствия – и ощутил, как под пальцами подалось стекло, раскрошилось в мелкую крошку, и нижняя часть бутылки перевернулась, расплескав самогон. Мутная струйка потекла по столу, закапала на продырявленный рукав чужой куртки. Словно не заметив этого, мокрыми горячими пальцами, обсыпанными стеклянной крошкой, я впился в затылок Зверюги и натянул на себя, содрогаясь от удовольствия. Не от его впечатляющих оральных навыков. Не от нежности и глубины его рта... от самого факта. От того, какой унизительный урок я преподал придурку. Теперь он, зажмурившись, сдерживает испепеляющую ярость внутри себя; сдерживает изо всех сил; сдерживает так, чтобы не облажаться, чтобы все это не было зря... Я простонал, удержав Зверюгу за волосы – и, наконец, спустил ему в глотку. Аж под дых дало... тяжелое, приятное, нестерпимое удовольствие. Разлилось по телу томительным жаром, наполнило до краев – так, что грудь озарилась сиянием, таким ослепительным, что футболка словно стала прозрачной, и на мгновение стали видны черные очертания ребер. А потом, когда удовольствие схлынуло – угас и свет... и пальцы выскользнули из чужих волос, потому что плевать, плевать теперь на уебка и его наполненную спермой глотку… Зверюга замычал. Снялся с хуя, отшатнулся, упираясь руками в пол. Согнулся в приступе сухой рвоты – вышли только сперма и слюна. Продышавшись, Зверюга сплюнул на грязные доски. Глянул с ненавистью – взмокший, раскрасневшийся, утирающий рот кулаком, – и просипел: – Сука. Я усмехнулся Медленно разжал пальцы, посмотрел на них – пара прилипших черных волосин... стеклянная крошка... отряхнул ладонь – и, раскидав руки в стороны, завалился в постель. Разлегся на продавленном матрасе с блаженной улыбкой, с тяжело вздымающейся, подсвеченной остаточным радиоактивным сиянием грудью. В такие мгновения кажется, что та трещалка, в честь которой меня назвали, сейчас бы просто зашкалила. Но нет… Нет. Пока кожа цела – то, что попало в меня, не просочится наружу. Мои пот, кал, моча и сперма безопасны. Ни одного радиоизотопа – хоть младенцев окропляй. – Это мысль о дохлом Мэлике тебя так заводит? – спросил я. – Или ты всегда такой старательный? Зверюга тяжело дышал. В бороде его виднелись светлые капли. – Надо же, – хмыкнул я, привстав на локтях. – Даже не пришлось тебя дополнительно мотивировать, не пришлось это, знаешь, ОЗВУЧИВАТЬ – «либо ты, блядь, встаешь на колени и сейчас же мне сосешь, либо поджаривай своего Мэлика сам». Я просто сказал – вставай и соси, – и ты так и сделал... Зверюга молчал. Я засмеялся, откинувшись лохматой башкой на постель. – Даже не пришлось тебе что-то обещать за это, – продолжил я безмятежно. – Как удачно. Взгляд Зверюги подернулся пленкой безмолвной, первобытной злобы. – Пошел в пизду, – сказал он сипло. Быстро понял, что проебался, но не захотел это признавать. – Ты, блядь, мне голову не морочь. Мы обсуждали, что я сделаю для тебя. А ты – для меня. Честный обмен. – Нет, – сказал я спокойно, перекатившись на бок и одной рукой принявшись натягивать джинсы. – Мы обсуждали «жест доброй воли». Потому что ты все можешь достать… все можешь сделать… и тебе для меня ничего не жаль. Я усмехнулся краем рта. Потом вжикнул молнией и закончил: – Но я не припоминаю, чтобы соглашался на что-то. Мы не заключали договоров. Не жали рук. Ни хуя не подписывали… Глаза у него были… Боже. Если б не пустые яйца – кончил бы сейчас просто от этого взгляда. – Так что иди-ка нахуй, мудила, – сказал я с мстительным удовольствием. За кого мстил? Зачем?.. – Иди-ка ты нахуй. Спасибо за отсос, было охеренно… но не настолько, чтобы ради этого живьем жечь людей.

* * *

После этого я не слышал о Зверюге почти три месяца. В развалинах ближайшего города ребята нашли глубокий подвал, разобрали обломки над входом. Оставили меня там с едой и водой, чтобы в случае, если я не смогу… если не переварю Балаковку…

* * *

Я переварил. Чуть не кончился на десятые сутки, но переварил. Кайма отпаивала меня потом по капле – смачивала салфеткой губы, потому что даже от ложки подслащенной воды меня рвало. Потом стало лучше. А потом Консерва принес новую сплетню. Мол, Зверюга вытравил из Загорья сразу два цеха и обосновался там, стянув под крылышко почти сотню людей. – Как? – спросил я. Кажется, уебок затевал что-то крупное. С Мэликом (живым-здоровым) и его цехом это было никак не связано. – Репута-а-а-ация… – протянул Консерва, скосив на меня белесый глаз. – Любовнику Гейгера можно все. Вдруг ты… типа… Повел плечом. Не сказал: «Вдруг ты придешь и устроишь армагеддон по его просьбе?» Люди боятся… Люди знают: с близкими Семерых, Спасающих Мир, связываться себе дороже. Мы сильнее. Мы страшнее. Мы на многое способны. Особенно если это – настоящие отношения, а не одноразовый перепих в богом забытом поселке. Но откуда им знать, по-настоящему у нас со Зверюгой или нет? Такая полуправда – в миллион раз хуже, чем ложь от первого до последнего слова. Он мог просто наврать. Не морочить голову, не унижаться, не лезть ко мне в штаны. Но такому вранью – грош цена. Я посмеялся бы и опроверг… и мне бы поверили. Но как мои оправдания будут выглядеть теперь? «Да, мы с ним трахались… но это не то, что вы подумали»? «Да, мы с ним трахались… но можете спустить с него шкуру – я и бровью не поведу»? «Да, мы с ним трахались, но…» В любовники к Семерым трудно попасть. Нас и так мало осталось… а те, что есть, не особо-то горят желанием трахаться. Разве я воспылал бы страстью к бородатому уебку, подкати он ко мне яйца? Разве захотел бы натянуть Зверюгу на свой хуй, если б знал, что ему ИМЕННО ЭТО и нужно? Какое-то время я молча смотрел на Консерву. Потом сказал: – Блядь хитрожопая, а! И засмеялся.