Горькие слезы принца Руперта

… мои парни выследили его парней у Синего Леса. К тому моменту Зверюга подмял под себя Загорье и подбирался к южным границам Долицы. В каждом местном цеху были его соглядатаи, в четырех или пяти поселках числились его «резиденции», но при этом выследить его самого, во плоти, бородатого демона со злобной ухмылкой и пленительными ямочками на щеках – оказалось труднее, чем хотелось бы. Первой меня заметила белокурая, хрупкая Юна; заголосила, оповещая своих, и прицельно выстрелила мне в лицо из ракетницы. – О, – сказал я удивленно. Если бы меня можно было ранить, как простого человека, она бы выжгла мне правый глаз и оставила без половины лица. Бойкая девка. Похоже, в паре с тощим вихрастым мальчиком мужиком была именно она. – Ты… – глаза у Юны стали большие и испуганные. – Как ты?.. Сигнальный патрон был мощный. Она это знала. С близкого расстояния таким можно проломить кости черепа, оставить без зубов, а пороховыми газами и полыхающей звездкой проплавить глазницу до самого мозга. Я схватился за лицо. Смахнул искрящие лохмотья и заскреб ногтями, пытаясь удалить копоть со щеки и глазного яблока. Юна замерла соляной статуей. Глаза ее наполнились животным – как у свиньи перед забоем, как у хорька в капкане, – рациональным ужасом. Она ещё не видела огнеупорных людей. И людей, способных поскрести открытый глаз ногтем и раздраженно цыкнуть, потому что копоть сужает поле зрения – тоже. – Дура, – проворчал я. – А если б одежду подожгла? Думаешь, я с собой сменку таскаю? Она, конечно же, думала не о том. Она думала, что после выстрела из ракетницы я лягу и больше не встану. И вопрос сменных шмоток будет волновать меня меньше всего. – Моя роговица выдерживает две с половиной тысячи градусов по Цельсию, – сказал я, хрустя щебнем и сухими листьями. Те расползались под подошвами ботинок, словно я брел по песку. Подошел, равнодушно похлопал Юну по щеке. Пропустил между пальцами светлый локон и прошел мимо. – А если веки закрыты – и того больше… Это не было секретом. Я не скрывал ни огнеупорности своей, ни прочности… но – странное дело, – верили в них только те, кто убедился воочию. Остальным было проще считать, что я – почти человек. Да, со сверхспособностью. Но такой же смертный, как и они. – Где ваш главный? – Чё, блядь, – рокочущим басом сказала темень подлеска, – супружеский должок пришел взыскать? Он шагнул вперед; отделился от массы веток, от серо-синей, липкой, густой темноты, став отдельным пятном. Вышел в свет костра, поравнявшись со своими ребятами. Те хватались за оружие, нервно дергали кадыками и обшаривали взглядами лес за моей спиной: сколько людей я привел? Что мне нужно? – Будь ты бабой, – проворчал я, – ещё бы и ребенка от меня успел заделать, а? Чтобы шутка про «супружеский долг» стала пикантнее. – Успел бы, – согласился Зверюга. И улыбнулся, показав свои ямочки. Было в его улыбке, в сухом блеске широко раскрытых, навыкате глаз что-то безумное. – Ребенок от одного из Семерых – статусная хуйня, не находишь? – Хорошо, что ты не баба, – сказал я. Оцепенение, сковавшее его людей, наконец спало. Все зашевелились, забормотали, принялись убирать оружие. Очевидно было, что я не убивать их пришел. – Поговорим у меня? – предложил Зверюга. – Тут километров пять, не больше.

* * *

Пока добирались до места, разгорелся тусклый, подернутый дымкой рассвет. Идти в прежнем темпе, поспевая за группой, было все труднее. Болели ребра. Ныл позвоночник. Томительное жжение рождалось в костном мозге, охватывало всю поверхность костей – к полудню они раскалялись добела, как металл в кузне. Я почти чувствовал, как мышечные волокна шипят и белеют, денатурированные, обожженные гладкой поверхностью костей. Разумеется, это было только моей фантазией. Чтобы устроить передышку, я замедлился и сделал вид, что разглядываю заброшенный фонтан на входе в город. Дождевая вода. Листья. Потемневшая от времени и грязи бетонная чаша. На поверхности воды – цепочка глубоких следов. Отпечатки крупные, как от огромных человеческих ног. След от мизинца непропорционально большой и длинный, с вдавленными пятнышками вокруг последней фаланги. Словно это не отпечаток мизинца, а след от крошечной детской ножки – пятки, ступни и пальчиков… и растет эта ножка из чудовищной, нелюдской конечности, оставляющей фиксированные отпечатки во времени и пространстве. На коре деревьев. На бетоне. В камне. На телах людей, чей ум в процессе необратимо повреждается. Следы на воде были самыми причудливыми. Ветер гнал мелкую рябь, и она огибала трехмерный контур отпечатков, словно те были мрамором, а не звонкой, прозрачной, слепой пустотой. – Блудень забегал? – спросил я. – Давно уже, – ответил Зверюга, замедлившись. Равнодушно глянул в фонтан через мое плечо. – Ты вовремя. Станет жарче – уровень воды опустится ниже следов, и тогда их не рассмотришь. Ребра болели все сильнее. Передышка не помогла. – Проходи, – сказал Зверюга. – Чувствуй себя как дома. Кайма входить отказалась. Сказала, что поищет припасы. В последнее время она держалась особняком, все больше занимаясь делами цеха. Похоже, ей не нравилось, что я позволяю Зверюге использовать свое имя. Что ищу его не для того, чтобы убить или наказать. Напротив входа висело зеркало с потемневшей, облупившейся по краям амальгамой. В левом нижнем углу – россыпь мелких черных точек. В центре – уцелевшее серебристо-голубое полотно. Я заглянул в него, рефлекторно пригладил рукой спутанные, пропыленные волосы. Зарос. Брутальная щетина над верхней губой, на щеках и подбородке стала гуще, превратилась в короткую темную бороду. Контур приходилось подравнивать ножом. Волосы мои тоже крепче человеческих, на каждую волосину можно подвесить грузик не в сто граммов, а в полтора килограмма… но хорошо заточенное лезвие их все-таки берет. И то хлеб. – Рад, что ты меня нашел, – сказал Зверюга. Я остановился перед зеркалом. Выпучил глаза, чтобы виднее было остатки сажи, и начал счищать их тканью перчатки. Поверхность белка казалась желейно-мягкой, немного влажной, и так прогибалась, словно ее можно было легко проткнуть. Зверюга чем-то грохотал. Вытащил из подпола прохладные стеклянные бутылки, поцокивая запотевшими боками. Фабричных наклеек не было… как не было и самих фабрик. Просто в старую тару разливали самопальную кислую дрянь. – Не обижаешься? – спросил Зверюга, оседлав стул и положив руки на деревянную спинку. Я сделал вид, что не замечаю его взгляда. Так сосредоточился, очищая правый глаз, что губы сжались в нитку, поползли вниз, и гримаса на лице стала комичной. – Честно говоря, – пробормотал я, – почти восхищаюсь. Раньше моим именем никто себе жопу не прикрывал. Закончив с сажей, потер щеку кулаком и уронил руки вдоль тела. Зеркало заострило черты. Смуглое лицо побледнело от боли, подернулось блеклой, нездоровой желтизной. Больше мою рожу ничто не портило. Медуза всегда фыркала: красавчик. Конфетный мальчик. Ровный, идеально очерченный нос, голубые глаза, подбородок с ямочкой. Три короткие засечки-морщинки во внешних уголках глаз видны не всегда, а только когда меня совсем придавит. Неживая, приторная, кукольная красота. Словно кто-то выверял ее с циркулем по золотому сечению. Иногда я думал, что она – тоже часть проекта «Гейгер». Вот только в красоте, в отличие от непробиваемой кожи, не было практического смысла. А значит, она моя собственная, не привнесенная… И на кой черт она мне? Чтобы таким, как Зверюга, было приятней мне сосать? Я скривился, поджимая рот. Лицо тут же изменилось: кожа у губ собралась крупными складками, вздулись желваки. Отвращение – к себе самому, не к Зверюге, – было таким явным, словно перед моим носом лежало самое вонючее дерьмо на свете. Я отвернулся от зеркала. Пробормотал: – Я все думаю… что, если бы я тогда согласился сжечь Мэлика? Комнатушка была крохотная. Продавленный диван без ножек, пара стульев, несколько заваленных барахлом деревянных столов. На одном громоздились туши скорняков. К счастью, трупная вонь уже выветрилась. – Тогда все было бы, как я и предлагал, – ответил Зверюга. – Мэлик – уебок. Кинул меня как-то с целой партией ружей... Сдох бы – и поделом. А ты бы охов-вздохов проредил, выхлоп с Балаковки сбросил… и пошел дальше чистить, что ты там чистишь. Ништяк. Последний месяц – бесконечная полоса препятствий. Ни одного крупного объекта, только жалкие, маленькие, едва выживающие поселки. Некоторые из них приходилось чистить по два, а то и три раза, если зачастила какая-нибудь радиоизотопная аномалия. Я пил эти аномалии – по глоточку. И еще. И еще. И не успевал переваривать, так много их было. – А если бы я не захотел тебя трахнуть? – спросил я. Жжение нарастало. Голова стала больная и тяжелая. Зверюга засмеялся. – Захотел бы, – выдавил он сквозь хохот. – Куда бы делся! Я всех твоих любовников изучил, поверь. Если бы Институт не схлопнулся, я бы по тебе такую диссертацию мог написать… Я уселся на диван, скрипнув пружинами. Разложил руки по низкой спинке. – Ты любишь по-жесткому, – сказал Зверюга, усмехнувшись. – Я – тоже… особенно с парнями вроде тебя. Таких горячих уебков еще поискать. «Красавчик». «Конфетный мальчик». Ну конечно. – ... любишь темноволосых, смуглых и жестких, – продолжал Зверюга, и улыбка его стала шире, а ямочки на щеках – глубже. – Я – твой идеальный типаж. Глупо было этим не воспользоваться. Одного не пойму… Он встал. Развернул плечи – и оказался странно, поразительно высоким. Когда мы стояли – были вровень. Когда Зверюга сидел, рост его скрадывался, и он выглядел широким, плотным и коренастым. Приземистым, а не… – … что с Тик-Таком? – спросил Зверюга, встав надо мной и сунув руки глубоко в карманы куртки. – Он – единственный, кто не укладывается в твой типаж. Накатило горячее, мутное оцепенение. Голову залило сухим жаром. Я скривился и сказал: – Я с ним не спал. Зверюга смотрел на меня, ухмыляясь, прищурив рыжевато-карие глаза. Кажется, я был неправ. Он все-таки верил слухам. Думал, что я вру… но допытываться не стал. Вместо этого – пошарил в глубине кармана, вытащил и бросил мне на колени пластиковую банку. – Вот, – сказал он. – Подумал, что тебе пригодится. Я сжал банку в кулаке. Слегка потряс ее. Потом отщелкнул крышку, посмотрел, как по дну перекатываются маленькие желтые таблетки. – Сибутрамин? – спросил я удивленно. – На таком особо не поторчишь. – У тебя есть вариант получше? Я с тугим пластиковым «чпок» закрыл крышку. Поднял взгляд. Улыбнулся уголками рта – красивого своего, идеально правильного рта, обрамленного темным густым волосом. – Есть, – сказал я. – Раздевайся. Комната как будто сузилась – до меня и его. До светлых-светлых, полных золота глаз. То ли мне показалось, то ли во взгляде Зверюги мелькнула безумная, развеселая искорка. – Чё, все-таки за супружеским долгом пришел? – ухмыльнулся он. – В жопу иди, команданте. «Ты любишь по-жесткому…» – Раздевайся, – повторил я. «… я – тоже». Ну давай, – подумал я. Давай, давай… Потерял мысль. Чуть наклонился вперед, глядя из-под растрепавшейся челки. Представил на мгновение, как поцеловал бы его; как обхватил бы руками, провел ладонями по густым, как медвежий мех, волосам… потом ниже, по спине, сминая перелицованную куртку, лаская языком странно податливый рот. В том, что Зверюга будет податлив, я не сомневался ни секунды. Выебывался он только для виду. А в этот раз – даже выебываться не стал. Стащил с плеч шитую-перешитую куртку. Та рухнула на пол со странным звуком – словно в кармане зазвенели стеклянные шарики. Затем Зверюга стянул через голову цветастую майку. Взялся за штаны, расстегивая их и спуская по бедрам, не собираясь играть в стыдливость. – Эндорфины? – спросил он понимающе. – Когда ебешься, тебе легче? Наверное, он и впрямь мог бы защитить по мне диссертацию. От внимания Зверюги не ускользнуло ни пожелтевшее от боли ебло, ни то, что до его хаты я еле доковылял. Невинная остановка у фонтана оказалась не такой уж невинной. Зверюга много обо мне знал… не знал только, что творилось в стенах Института. А то бы и вопросов дурацких не задавал. Про Тик-Така. Я полулежал на диване, раскинув руки, тщательно контролируя дыхание. Следил за Зверюгой странным взглядом, пронзительно-голубым, будто стеклянным. Пустым, как стакан. Тело Зверюги оказалось таким же, как его рожа – широким, волосатым, дочерна загорелым. Не было даже белого следа от трусов. Кое-где кожа бугрилась от шрамов. Самый широкий, узловатый, хомутом охватывал шею сзади и спускался на грудную мышцу. Что бы это ни было, Зверюге оно чуть голову не оторвало. Раздевшись донага, Зверюга расправил плечи и ухмыльнулся в бороду. Комната стала маленькой-маленькой. Как капюшон парки, в котором до упора стянули шнурок. – Получше, чем у твоего Янтарика, а? – спросил он. Имел ли он в виду все тело в общем или член в частности – неважно. Янтарик уступал абсолютно во всем. Только характер у него, пожалуй, был не такой ссученный. Какое-то время я лежал, обмякший, раскинувшийся на чужом диване. Потом выпрямил спину и уселся ровно. Первыми стянул перчатки, потом взялся пальцами за застежку у ворота, потянул наискось – через грудь, обнажая синтепоновую тонкую подкладку. Расстегнул куртку и рубаху, стащил с литых гладких плеч. Поднялся с дивана, но за ширинку так и не взялся – напротив, сделал шаг вперед... и опустился на колени. Поджал губы, ощущая, как в лицо бросилась краска, как пятна румянца проступили даже на лбу, а внутри черепа поднялась температура – настоящая, взаправдашняя, та, что измеряется градусником. Это было… как наваждение среди ясного дня. Я подался лицом к смуглым, исчерченным шрамами бедрам, и положил на них руки. Приоткрыв губы, обхватил головку твердого, взведенного хуя, приспустив ресницы и пылая ушами, исследуя его с жадным, стыдным нетерпением – словно давно об этом мечтал. Словно четыре месяца назад, – когда ублюдок меня наебал; когда оказался не беспомощной тряпкой, а изворотливой и хитрой дрянью, – я и впрямь очаровался. И не смог забыть, не смог выкинуть из головы, носил в себе золото его глаз и злую белизну улыбки, как монетку на счастье. Зверюга уставился на меня жадно, обгладывая взглядом до косточек. Хуй у него стоял. Интересно, – подумал я… Интересно, в тот раз тоже?.. – Боже, – сказал Зверюга, когда я коснулся языком его члена. Какое-то время шумно, тяжело дышал, а потом запустил пальцы в мои волосы и простонал: – … штаны мог бы тоже снять, нахуй. Или из-за хера комплексуешь? Так я его уже видел, не такой уж маленький. Я отстранился, почти не слыша его слов. Не реагируя на подначку. Не замечая руку в волосах, видя только обтекаемую, волнующую упругость хуя, выпуклость оплетающих его вен, влажную розовость головки – той ее части, что видна из-под тугой крайней плоти. Вместо того чтобы помочь себе рукой, снова потянулся губами; обхватил ими, сдвигая кожу, вбирая в рот с такой жадностью, словно думать ни о чем другом не мог все эти месяцы. Втянул щеки, слегка посасывая... будто на пробу, а потом сильнее, грубее, сглатывая слюну с предэякулятом, впившись пальцами в чужие бедра так, что на смуглой коже появятся обескровленные следы. Янтарику я не сосал. Я вообще, кажется… Давно. И неважно. Зверюга сжал кулак, сминая мои волосы, натягивая их до легкой боли. Простонал хрипло, откинув голову и спрятав золотистые свои глаза. – Блядь, – пробормотал он. – Блядь, Боже… ну и рот у тебя... Толкнулся, пытаясь пропихнуть глубже. Я зарычал, обозначив, что буду делать ровно так, как нравится мне, а он свое мнение может в жопу засунуть. Облизнул губы, пытаясь отдышаться – и снова припал к его члену, к выпуклой венке на боку, исследуя путь от тяжеленных яиц до головки. Вобрал в рот, принимаясь сосать, глядя снизу вверх из-под ресниц. Рожа у Зверюги была растерянная, откровенно забалдевшая. Яркое золото глаз подернула мутная желтоватая пленка. Заметив ее, эту поволоку отрешенности, как у торчка на марафоне, я моргнул и очнулся. Стряхнул ватное оцепенение, выпустил изо рта член и встал. Грубо дернул застежку на штанах, стаскивая их по бедрам, скидывая по одному ботинки. Оставшись совершенно голым, с плотным и мощным, увесисто шлепнувшим по бедру хуем, внезапно ухватил Зверюгу за загривок и загнул над диваном, бросая на него руками, быстро сплюнув в ладонь. – Ну наконец-то, – прохрипел Зверюга, и лопатки вздулись с обеих сторон от позвоночника, мощные, выпирающие, натянувшие кожу. Спина его была рябой: на темном деревенском загаре проступали неровные, почти черные крапины. Наверное, когда-то они были веснушками. – Я думал, ты меня теперь будешь стесняться, как ебаная институтка. Принцесса, наху… Потом Зверюга заорал. Слюны, конечно, было мало. Он уперся лбом в диванную спинку, тяжело дыша. Рябую спину обсыпало здоровенными мурашками. – Я тебя хуй показать просил, – просипел Зверюга. – А не засунуть его мне аж до желудка. Я вытащил почти полностью... и снова с размаху влетел, прикладываясь бедрами о Зверюгины рябые ягодицы. Сделал так снова, и еще, и еще, положив тяжелую – неподъемную! – руку на его загривок, сперва нежно взъерошив там волосы, а потом спустившись на шею и сдавив, уткнув лицом в засаленную обивку. Провез по ней, укладывая грудью, наваливаясь сзади и принимаясь жестко, с оттяжкой ебать, ощутив, как под напором хуя подалось... как стало влажно – не мог не порвать, какая, нахер, слюна... какой с нее прок вообще?.. но не остановился, не замедлился ни на секунду, рыча и вскрикивая каждый раз, когда яйца прикладываются о подставленный зад. Зверюга едва слышно матерился. – Больно, блядь, – пробормотал он, пачкая слюной спинку дивана. – У тебя любовники, нахуй, одноразовые? Эдак кончиться можно… Сам он, конечно, кончаться не планировал. Елозил грудью по обивке, корчась и содрогаясь, со стальным стояком, слегка придушенный и поплывший. – Сука, – простонал он, раздвигая колени и откровенно подмахивая. – Уебок, мразина, да чтоб тебя самого каждый день железной кочергой ебали, блядь... Я зарычал, откликаясь на чужие слова, на неловкие, короткие движения... настолько однозначные, что от этого волоски на руках стали дыбом. Даже сейчас, даже порванный, поставленный раком, насаженный на твердый заголенный хуй, Зверюга кайфовал от этого. Словно четыре месяца только и мечтал, чтобы один из Семерых, Спасающих Мир – самый открытый гомосексуальным связям, никогда этого не скрывавший, – нависал над ним и пялил в зад, чтобы стонал ему в загривок, чтобы впивался пальцами в рябые плечи, прижимая к спинке дивана, вскрикивая, кусая губы, дрожа... Зверюга застонал. В этом было столько нездорового, мазохистского кайфа, что я не выдержал – припал лицом к его спине, провел языком между лопатками, там, где солоно и влажно от пота, ощущая, как заходится сердце. И в яйцах становится тяжело и приятно... и растет температура – внизу живота, в твердом как камень хуе, внутри черепа... как в груди разгорается теплый, томительный свет. Кончая, заорал в голос, совершенно не сдерживаясь. Почти рухнул грудью на чужую спину, сотрясаемый оргазмом, уткнувшись взмокшим, обжигающе горячим лбом. Рябая кожа Зверюги тут же покраснела, вздулись волдыри, и пришлось отпрянуть, чтобы эпидермис не начал обугливаться. Проект «Гейгер» – ебаное совершенство. Как всегда – ни одного изотопа наружу… но это не значит, что я могу контролировать температуру своего лба. Силясь отдышаться, я уперся ладонями в спинку дивана, ощущая, как сокращаются мышцы чужих бедер, как поджимаются ягодицы... и как по яйцам медленно-медленно стекает капля – не такая густая, какой была бы сперма. Опустил глаза, проследив за тем, как кровь капнула на диван – и, наконец, подался назад, извлекая из уебка хуй. Ствол был не особо чистый, замызганный спермой и кровью. Я скривился, нашел на одном из столов относительно чистую тряпку, торопливо обтерся и скомкал, бросая на пол. – Подотрись, – пробормотал тихо. – Диван испачкаешь... Зверюга молчал, уткнувшись рожей в диван. Обивка под ним была густо заляпана белым.

* * *

– Мог бы и поосторожнее, – сказал Зверюга, стоило мне покинуть толчок. – Это и было «поосторожнее», – буркнул я. Пошарил между диванными подушками, нашел заветную банку и спрятал в кулаке. Ребра больше не болели. Мозг переполнился эндорфинами, и я нес голову осторожно, вытянув шею, словно боясь расплескать. Зверюге я не врал. Если б не осторожничал, сломал бы ему пару костей и порвал кишки так, что хуй вошел бы в мягкую, полнокровную требуху, головкой раздвигая органы. Я оделся, застегнул облегающую кожаную куртку. Через всю комнату глянул в зеркало с поблекшей амальгамой. «Конфетный мальчик…» Лицо вернуло себе живой цвет. Я улыбнулся отражению. Оргазменная эйфория была недолгой, но работала безотказно. Наверное, – подумал я, – бисексуальность во мне тоже привнесенная. Если можешь одинаково кончать и с бабами, и с мужиками, у тебя будет больше природного обезбола. А значит, больше шансов качественно выполнять свою работу. – Почему? – спросил Зверюга. Вытянулся на своем диванчике, скрестив щиколотки и закинув их на драный подлокотник. К этому моменту он был полностью одет. – Хуя ты доходчивый, – проворчал я. – Что «почему»? – Почему ты не трахался с Тик-Таком? – уточнил Зверюга. – Все говорят, что вы… … были очень близки. Ближе, чем кто бы то ни было в Семерке. Продолжая смотреть в зеркало, я пригладил ладонью русые лохмы. Какое-то время молчал. Потом открыл банку Сибутрамина, высыпал ее содержимое на столешницу и наклонился, пересчитывая пальцем. – Что ты знаешь о способностях Тик-Така? – спросил я. На Зверюгу не смотрел. Не хотел проверять, будут ли его глаза жалостливыми или удовлетворенными… или какими-то еще. Ни одна из эмоций, которые он мог испытать от моего рассказа, меня не устраивала. – Хронотопная аномалия, – сказал Зверюга. И, судя по звуку, открыл бутылку пива. – Когда Тик-Так без сознания, время вокруг него в ограниченном радиусе течет в тысячи раз быстрее. Микроорганизмы эволюционируют, неразлагаемые отходы разлагаются… Наши болтают, что его почти постоянно держали в анабиозе, очищая им то, что иначе не очистишь. И, типа… выращивая всякое… новое. Вроде Травня, Стеблицы и… Я накрывал таблетки подушечками указательного, среднего и безымянного пальцев, отодвигая их от общей кучи. Три, три, три, еще одна – итого десять. Три, три, три, еще одна… – Все так, – сказал я. – Но есть нюанс. Зверюга слушал молча. Внутренний озноб, который мешал не то что говорить – даже думать о Тик-Таке! – постепенно отпускал. Как будто я давно хотел о нем поговорить. Просто было не с кем. Я хотел рассказать, каким он был человеком. Ответственный, послушный – настоящий подарок для Института Реинтродукции. Он не сопротивлялся, что бы с ним ни пытались сделать. Каким бы экзекуциям ни подвергали. Он всегда говорил: «я понимаю», – а потом лежал молча, пока ему ставили капельницы, и гонял вверх-вниз желваки. Я хотел рассказать, каким он был красивым. Медуза этого не видела; мертвенная бледность, даже блеклость Тик-Така ее пугала. Волосы его были пшеничные. Глаза – голубые. Губы – мягкие, едва тронутые розовым яблочным отсветом. Или мертвецки синие. Они всегда были такими, когда Тик-Така погружали в искусственную кому. Я хотел рассказать, как читал ему библиотечные книжки, сидя за пределами его радиуса и сгорбившись над рацией. Вряд ли он слышал меня долго: вторая рация была внутри радиуса, а значит, быстро прекращала свое существование. А может, в анабиозе он не слышал меня вовсе. Но мне не запрещали приносить новые рации и пробовать снова… и снова, и снова. Разок попытались, и во время планового обследования я превратил лабораторию в шестой круг ада по Данте – раскаленную могилу, высокоактивную настолько, что лопалась бариевая штукатурка поверх свинцовых, бесконечно толстых стен. Потом я вобрал все, до последнего нейтрона, оставив лаборантов снаружи саркофага живыми и здоровыми. С помертвевшими от ужаса лицами и убитой излучением аппаратурой. Начальство меня, конечно, пожурило. Но и гробить рации больше не запрещало. А Тик-Так, узнав потом, что я читал ему, улыбался светло и искренне… и это стоило каждого уничтоженного мной спектрометра. – Иногда его использовали наоборот, – сказал я. – Чем выше мозговая активность, чем больший стресс он переживает и чем дольше не спит, тем сильнее замедляется время в его радиусе. Черт знает, кто из институтских умников это придумал. Знал бы – придушил своими собственными руками. И ни черта бы мне за это не было. Любой техногенный или природный катаклизм, – сказал тот умник, – можно локализовать. Поместить Тик-Така близко к эпицентру и сделать так, чтобы каждая клеточка его мозга, каждый его нейрон на МРТ полыхали. Время внутри радиуса замедлится настолько, что почти встанет, и больше не будут разлетаться обломки, не будут рушиться плотины под напором воды, не будет бить во все стороны нейтронное излучение… Происшествие будет заморожено. Катастрофа – остановлена. За пределами радиуса отряды экстренного реагирования успеют предпринять меры, эвакуировать людей, построить спасительную скорлупу саркофага или возвести заграждения. Зверюга молчал. Он уже догадывался, к чему я веду. – Проще всего было его пытать, – сказал я. Три, три, три и еще одна. Три, три… – Страх и боль, знаешь ли, очень бодрят. Но они боялись сломать его. Боялись… непоправимых увечий. Я поморщился, прижав три таблетки к деревянной столешнице. Пальцы подрагивали. Ладони стали влажными от пота. – Они решили, что будет гуманно… – пробормотал я, – Гуманно, понимаешь? Гуманно и безопасно… просто его насиловать. Вчетвером, посменно. Много часов подряд. Таблетки закончились, перенесенные с одной части столешницы на другую. Я начал возвращать их обратно, по одной, придерживая ногтем. – Он сказал… – нижняя губа задрожала. Я скривился, пытаясь задавить в себе это: испепеляющий, скручивающий кишки ужас пополам с отвращением. – Он сказал – все в порядке. Он понимает. Он сам разрешил это с собой сделать. Они бы и так сделали, без его согласия, человечеству… – я ухмыльнулся, и губы мгновенно перестали дрожать. – Человечеству нужнее, сечешь? Но он согласился… Зверюга сбросил ноги с драного подлокотника. Подошвы ботинок грохнулись об пол. – Лаборанты подали запрос на включение меня в… стимулирующую группу, – сказал я с невероятным омерзением. И сгреб таблетки, ссыпав их в пластиковую банку. Та была початой: из девяноста колес осталось меньше половины. – Меня, – я поднял на Зверюгу взгляд. Его лицо мало что выражало. Только глаза поблескивали странно и сухо. – Меня, понимаешь? В Институте тоже ходили слухи, что я мечтаю его выебать. А он мне доверял. Если бы я… Это был бы стресс такого уровня, что время внутри радиуса просто бы охуело. И встало намертво. Идеальный, замороженный катаклизм. – Так что нет, – сказал я. Онемевшие губы плохо слушались, и я скривил нос, поджал рот, разминая одеревеневшие мышцы лица. – Я не спал с Тик-Таком. Я бы скорее хуй себе отрезал циркуляркой… или что там возьмет мою шкуру, – если бы они попытались меня принудить.

* * *

Когда я толкнул дверь, снаружи было шумно. Кто-то кричал, стоя к нам спиной и яростно жестикулируя. – … просто запугивает! Я вышел на низкое крылечко, пригнув голову, чтобы лбом не сшибать косяки. Зверюга недовольно закряхтел: я мешал ему пройти. – Пользуется вашей доверчивостью! Какой, нахер, Гейгер? Вы этого Гейгера видали? С чего вы вообще взяли, что этот Гейгер с ним захочет… В одной из маленьких Зверюгиных «столиц» назревал бунт. Я отошел, пропуская его на крыльцо. Взглянул укоряюще. – Вот ты хер собачий. Зверюга осклабился, и зубов у него было много-много. Вот кто мог бы отгрызть мне хуй, наверное. Почище любой циркулярной пилы. – Он просто нами манипулирует! Лапшу нам вешает! Этот Гейгер, небось, и не догадывается, что… Сборище перед домом зашумело. Главный бунтовщик обернулся. Осекся, заметив меня на крыльце. – «Этот Гейгер», – сказал я, – хотел бы пройти. Толпа безмолвно расступилась. Вдалеке, на излете улицы, меня дожидалась Кайма с парнями. Курила, стараясь не смотреть в мою сторону. – Так и знал, что мои ребята тебя не случайно выследили, – проворчал я, грохоча ботинками по крыльцу. Потом смачно захрустел гравием и пылью. – Когда надо будет снова принародно подтвердить, что мы с тобой ебемся, просто передай мне записку. Без этих шпионских игр. Зверюга развел руками. – Я, конечно, мастер мистификаций, – сказал он без тени сожаления в голосе. – Но никакая легенда не живет долго, если периодически ее не освежать. Улыбка у него была шальная. Нелюдски обаятельная; я даже засмотрелся. – Ты ответил на мой вопрос про Тик-Така, – помолчав, сказал вдруг Зверюга. – Теперь я отвечу на твой. Чтоб по чесноку. Ну, зачем ты на самом деле приперся? Под ботинками хрупали камушки. На бревне слева от дороги линял ластунец. Заметил нас, вылупился пустыми, без зрачков, похожими на мраморные шарики глазами – и убежал, оставляя на выступах коры клоки своей шкуры. Завтра он будет выглядеть, как жаба. А может, как щенок. Как хорек. Как младенец. С ластунцами никогда не угадаешь. – Дык это, – сказал я. И потряс початой банкой Сибутрамина. – За таблетками пришел. И за еблей. – Хуйня, – сказал Зверюга, не глядя на меня и не сбившись с шага. Мои ребята следовали поодаль, брезгуя к нему приближаться больше чем на десять метров. Пару минут я молчал. А потом, когда горизонт стал ровным и тонким, как натянутая между небом и землей нитка, повернулся и сказал: – Мне интересно… ты не врал тогда? Зверюга молча смотрел в горизонт. Ямочки на его щеках стали глубже, а потом пропали. – Это правда? – спросил я. – Что ты можешь достать мне Медузу?..