Горькие слезы принца Руперта

Сознание приходит толчками. Раз: у меня есть руки. Возможно, я могу ими шевелить. Два: у меня есть голова. Возможно, я могу ею думать. Три: у меня есть язык, непослушный, негибкий, но если совершить усилие… – Что… я… Горло дерет, как будто я сутки напролет пил соленую воду. Моя голова – целый мир. Тяжесть почвы, шорох пересыпающегося щебня, треск корней, прорастающих в глубину чернозема. Жар солнца. Раскаленная листва, горячая снаружи и влажная, чуть скользкая внутри, хранящая в тени остатки росы и крошечных насекомых. Я распухаю, как тесто в кадке, и вместе с листвой, с черноземом, с пересыпающимся щебнем вываливаюсь в этот мир. Огромная насыпь, которая укроет собой вскрытый атомный могильник. Моя голова – поселок. Три дюжины домов, шестиметровый забор. Тонконожки перешагивают через частокол бревен, и поднимается визг, пока их маленькие круглые лица что-то высматривают, кого-то ищут в мечущейся толпе. Я знаю, что они ищут меня. Моя голова – гранит. А еще дерево, вода, тела истоптанных Блуднем людей. В потемневшей от времени бетонной чаше – след нечеловеческой ступни, и огромный мизинец похож на крохотную детскую ножку. Богомонстры идут за мной. Я вскакиваю, чтобы убежать, но не чувствую ног. – Он точно в порядке? Мягко и взволнованно, по-женски. – А похоже, что он в порядке? Грубо и зло, по-мужски. Моя голова – компост. Клетки мозга разлагаются, и то, что прорастет из них, будет долго искать выход, а потом пробьется в слезные потоки, выдавит глазные яблоки тугими, плотными стеблями, и распустится гроздьями маленьких круглых бутонов. Я видел, так случалось с Зеленым. Он говорил, что это больно, но если дают морфий, то можно потерпеть. – Предлагаю в главную централь, а то его так никогда не заберет. – По-моему, он галлюцинирует. Ты уверен, что… – Я уверен, что сейчас он не воет от боли и не пытается вырвать себе глаза, как пять минут назад. Значит, моя методика лучше твоей. Моя голова – небо без звезд. Моя голова – темнота. Моя голова – то, что я мог бы сказать, но не скажу, потому что вы мне не нравитесь. Я не буду говорить с вами, пока вы не ответите, что такое Богомонстры и зачем я им нужен. Моя голова – дырка от бублика. Звонкая пустота внутри воздушного шара. Когда его протыкают (вводят иглу и подсасывают кровь, чтобы убедиться, что попали в вену), с меня слетает эта резиновая липкая кожура. Пуф – рвется, отскакивает лохмотьями в разные стороны. То, что было внутри воздушного шара, не исчезает. Оно просто становится свободным. Моя голова – боль. Моя голова – то, чего я не помню. По щекам катятся мутные белые капли, и я отключаюсь.

* * *

– Поздравляю! – торжественно сказал Зверюга. – Ты чуть не откинулся. Пропиздонов бы тебе вставить за такие номера, так ведь Кайма запретит… Я пришел в себя в клетке – стальной, с идеально гладкими, блестящими, серебристыми прутьями, не знавшими ржавчины и разложения. Руки мои были прикованы наручниками к одной из перекладин в дверце. Я уставился перед собой, смутно припоминая сон: дурной, параноидальный, словно за мной охотились, а я был вынужден убегать. Вспомнить подробнее не удавалось. Попытался развернуться, неловко дернул рукой в металлическом браслете и уставился на нее в сонном отупении. Быстро пришел в себя, глянул злобно на Зверюгу. Тот стоял у клетки, склонившись, сунув руки в карманы перелицованной куртки, и ямочки на его щеках были нежными и глубокими. – Какого хуя? – спросил я. Развернулся на полу клетки, скрутившись в три погибели, натянув цепь наручников и обхватив ее руками, одной ногой уперся в металлическую решетчатую дверь, а второй со всей дури по ней ударил, пытаясь отломить или отогнуть то, к чему там прицеплены наручники. – Какого. Блядь. Хуя. Я бил ногой размеренно, по удару на слово, и уже понимал, что это не сталь. Простую сталь я бы погнул, как кусок поролона. Или я ослаблен настолько, что… Навалилась немочь. Вспышка ярости, адресованная клетке и наручникам, одним глотком выпила из меня всю злость. Я лег на дно клетки, поджав ноги к животу. Дыхание было слабым, поверхностным. Зверюга уселся снаружи, невозмутимо закурил. – Если бы ты знал, что в этой штуке держали ДО тебя, ты бы разозлился еще сильнее, – сообщил он. – Но мы все продезинфицировали. Честно. Лежа на твердых, впивающихся в ребра перекладинах, я отстраненно прикидывал, получится ли уйти вместе с дверцей. Снять ее с петель своим весом будет проще, чем оторвать наручники… Отвлекшись от размышлений, повозился и встал на колени. Просунул руку между прутьями на длину цепи и двинул уебку в рожу кулаком. Зверюга лишился сигареты. И душевного равновесия. Глянул на меня враждебно, и улыбчивые ямочки перетекли в злые складки у рта. – Уймись, – буркнул он. – Нам пришлось это сделать. Моя способность к познанию окружающего мира улучшалась с каждой секундой. Вокруг клетки разбит лагерь. Горит костер, готовят еду. Перемещаются его парни. Перемещаются мои парни. Где-то на периферии я заметил рыжий меховой воротник Каймы. Мелькнула серебристая курточка Консервы. – Если сейчас же не объяснишь, почему я тут, – тихо сказал я, – я выберусь из клетки, убью тебя, пущу на вяленое мясо и продам. – Я думал, ты сейчас скажешь – «съем», – буркнул Зверюга. Отпер металлическую дверь клетушки, залез в нее башкой и плечами, принялся совать закорючку ключа в круглое отверстие на моем браслете. Потеребил слегка, отмыкая проклятущую железку, и, наконец, сбросил ее на дно клетки. Потом отдал ключ. Я быстро, почти на ощупь отщелкнул второй браслет, а когда Зверюга на четвереньках выбрался из клетки – цепью наручников быстро захлестнул его шею. Притянул затылком к металлическим прутьям, с силой рванув браслеты на себя. Вены на горле Зверюги взбугрились, надулись щеки, мигом налившись алым цветом удушья. Он вцепился пальцами в цепь, пытаясь ослабить натяжение и сделать вдох, но я был сильнее. Лагерь застыл. Только костер потрескивал, да надрывались цикады. У кого-то упал медный котелок, закрутился на камнях и застыл. – Еще раз так сделаешь... – сказал я тихо, вжимая Зверюгу затылком в прутья клетки. Я все еще был внутри, он – снаружи, но это было не важно, – ... и я тебя трахну уже дохлого. Потом выпустил из рук браслеты, позволив Зверюге улететь башкой вперед и рухнуть коленями в песок. Выбрался из ловушки, разминая спину, растирая отдавленные браслетами запястья. Будь я простым человеком, тут бы красовались не розовые вмятины, а влажные полосы содранной кожи. Зверюга встал, пошатываясь. Схватился за шею. Принялся судорожно ее разминать, все еще багрово-красный, запыхавшийся. На бороде – брызги слюны. – Еще раз так сделаешь, – сказал он хрипло, – и в следующий раз тебя никто спасать не будет. Сдохнешь, как псина, отравившаяся дихлофосом. – Это от чего ты меня наручниками и клеткой спасал? – проворчал я, бросив ключ от наручников на песок. – От тебя и спасал, уебок. Лагерь молчал. Пялились во все глаза, стояли с открытыми рюкзаками, разложенными вещами, натянутыми тросами палаток, которые не успели закрепить. Зверюга обернулся. – Пошли прочь! – заорал он. – Боссы ебаться изволят. Или убивать друг друга, как пойдет. Вернетесь через час, увижу кого раньше – пристрелю, а дружков заставлю собирать вылетевшие мозги чайной ложкой! Кто-то бросил трос, и не закрепленная палатка сдулась, забилась парусом на холодном вечернем ветру. С костерка торопливо поснимали рогатины с котелками и снедью. Потом ушли, шаркая башмаками, звеня пряжками и молниями курток. Со Зверюгой никто не спорил. Так было безопаснее. – Что ты помнишь последним? – спросил Зверюга. Я задумался. Память расползалась, как паутина в темном углу. Ведешь сквозь нее ладонью, она цепляется за пальцы, тянется прозрачными светлыми нитями… но теряет форму, и ты никак не можешь собрать ее в прежний концентрический узор. – Экспедиция в Крым, – пробормотал я. – Перевал… Настоящий. Доисторический, можно сказать. Не те горы, что появились после Бури. Эти были древние, как весь материк, заросшие сосняком и виноградом. Они еще помнили гомон экскурсионных групп, шины велосипедов и осторожные копыта лошадей. – Цех холодной стерилизации… – пробормотал я. Поврежденные оболочки. Разрушенный саркофаг. Излучение с таким причудливым спектром, что из греческих букв, которыми его описали бы ученые, можно было составить сканворд. – Что дальше? – спросил Зверюга. – Я… Я открыл рот. Потом закрыл. В голове было пусто и больно, как будто на месте мысли была живая, кровоточащая рана. Как будто нужно приложить ладонь прямо к мозгу, сделать тампонаду, запихнуть туда бинт… – Мы с Каймой думаем, что ты достиг своего предела, – сказал Зверюга. Взял меня за рубаху, увлек к костру, усаживая на мелкую кирпичную крошку. – У тебя были судороги. Мы с Консервой не сразу поняли. Следили через бинокли, потеряли несколько часов. Потом нацепляли на себя мертвых клещей и спустились к тебе. Возвращали волоком, а ты извивался и красную пену пускал. Зрачки – с монету. Болевой шок… Я послушно сел рядом с костром. Обмяк. Боли не было. Только левому глазу что-то мешало. Как будто… загораживало обзор. Зверюга наклонился ко мне, поцеловал в шею жадно, нетерпеливо, собирая солоноватый привкус пота. – Пиздец, – пробормотал он. – Я думал, ты – все… Умер. По-настоящему. Я смотрел отрешенно. Зверюга гладил меня по затылку, ерошил слипшиеся от пота стрелочки волос, и глаза у него были страшные и пустые. – Потом ты орал, – сказал Зверюга, отлепившись от моей шеи. Взял себя в руки, стиснул зубы и отстранился. – Метался, пытался покалечиться… Пришлось тебя зафиксировать. Тогда ты решил оторвать себе веки и достать глазные яблоки. Кричал, что это дерьмо из тебя выйдет через глаза, должно выйти, ты больше не можешь, ты… Я поднял руку к лицу. С удивлением ощупал контур левого века – там и впрямь было рыхло и немного больно. Подушечки пальцев стали розовыми. Веко было надорвано от внешнего уголка глаза почти до середины брови. Лоскут кожи провисал, плохо реагируя на сокращение мышц. Он-то и загораживал обзор. – Отпаивание глюкозой тут было, как мертвому припарка, – буркнул Зверюга. Лицо его стало хмурым и каким-то… Меня передернуло. – Я закатал тебе столько героина по вене, что хватило бы на табун торчков, – сказал он. – Кожу твою ебучую пробивали электродрелью. Хорошо, у Багреца был генератор. Я молчал. Моя голова – небо без звезд. Моя голова – темнота. Моя голова – то, что я мог бы сказать, но не скажу, потому что вы мне не нравитесь. Я не буду говорить с вами, пока вы не ответите, что такое Богомонстры и зачем… – Кто такие Богомонстры? – спросил я. – Видимо, что-то из твоих галлюцинаций, – буркнул Зверюга. – Потом Янтарик подсказал присадить тебя дистиллятом белых вод. Оно рубит кратковременную память, зато хорошо снимает болевой синдром… – Потому я ничего не помню, – пробормотал я. Вспомнил, как по щекам текло белое. Непрозрачное. – Ты их закапывал мне в?... – Не-е-а, – протянул Зверюга. – Когда заебались с дрелью, я у тебя в носу нашел прилегающий сосуд, который можно пробить иглой. Ну, если постараться. И если иголку не жаль, они тупятся об тебя на раз… Я провел ладонью по лицу, словно вытирая слезы. Белые, непрозрачные. Значит, это тоже была галлюцинация? Поднял взгляд на Зверюгу. На бородатое его, улыбчивое, сучье лицо. На едва прикрытое черным воротником горло. Там виднелся багровый след от цепи, которой я его едва не придушил. Я ощутил это одновременно: раскаяние, страх и злость. Подался навстречу, зажмурившись, почти на ощупь отыскивая губами его губы, и впервые это не было необходимостью. Что бы там за дикий коктейль он мне ни ввел, боль ушла. Радиация перетекала из кишки в кишку теплым, греющим светом, а не сжигала дотла. И мне не трахнуться с ним захотелось. Только поцеловать. Запустить пальцы в густые-густющие, как медвежий мех, волосы. Сунуть руку под его куртку, под цветастую майку… Он поставил меня раком. В колени и ладони впилась мелкая галька, но это было неважно. Он расстегнул на мне штаны, сдернул трусы, освобождая ноющий от возбуждения член. Звякнул собственным ремнем. Сплюнул в ладонь. Опять слюна… А, к черту. После того, как он искал у меня в носу сосуд, чтобы пробить его тупящейся и гнущейся иглой, поиски моего очка – дело отнюдь не интимное. Я вскрикнул от боли, хватаясь рукой за поваленный ствол дерева; на этом бревне еще недавно сидели у костра, болтали ногами и жарили что-то, напоминающее тушки кроликов. А может, это перелинявшие ластунцы. Их можно готовить, это безопасно, только нужно удалить защечные железы с едким секретом. Я опустил голову и простонал, ощущая себя так, будто внутрь запихнули деревянный кол, и теперь пытаются засадить его до грудины. – Я тебя... – пробормотал я, – ласковей ебал... Это было настолько откровенное вранье, что Зверюга рассмеялся. Запустил пальцы в мои волосы, рывком потянул, вынуждая запрокинуть голову. Я простонал, чувствуя себя очень странно: никакого кайфа, боль в очке – тупая и тянущая, но между ног все равно пульсирует от возбуждения, яйца и член тяжелые, и хочется помять их ладонью, провести кулаком по стволу... особенно когда придурок подается назад и вытаскивает хуй. От этого одновременно такое облегчение и удовольствие, что даже хочется, чтобы член засадили обратно. Зверюга задвигался – медленно, аккуратно. Я подался вперед, устраивая руку на бревне, упираясь в него локтем и предплечьем. Простонал тихо – поди разбери, от чего; что-то неразборчиво прошептал, царапая ногтями кору, иногда вцепляясь так, что костяшки пальцев белеют, а ногтевые пластины вспыхивают темно-розовым. Слегка раздвинул колени, упираясь ими удобнее, чуть прогнулся в спине, испытывая от процесса странное удовлетворение. Зверюга навалился сзади, шумно дыша, и я уперся лбом в согнутую руку – словно пытаясь ускользнуть от его объятий. А на деле – просто подставил спину, позволяя тереться об себя, прижиматься, тепло и сбито дышать на ухо... тыкаться мордой в шевелюру на затылке, светлую уже не от природы, а от въевшейся пыли. Потом закусил губы, ощущая, как чужой член двигается внутри. Так ужасно глубоко… кажется, если положишь руку на живот – получится нащупать головку. Простонал тихо, откликаясь на странное, пульсирующее чувство внутри, убрав с бревна руку и сунув ее между ног. Обхватив член, грубо его стиснул. – Блядь... – Больно? – прошептал Зверюга. Он так и не снял куртку. В нагрудном кармане звякали друг о друга стекляшки. – Норма... а-а-а-ально, – простонал я на выдохе, быстро водя ладонью по хую. Вдруг стиснул пальцы, заработал кулаком резче, подстраиваясь под ритм чужих толчков, размазывая от головки по стволу проступившие маслянисто-белые капли. Зверюга закусил мое ухо, прихватив за край и потянув. Задышал быстрее, двигаясь резкими, злыми толчками. Я уже не отличал свои движения от чужих, свое тело от чужого, стонал громко, отчетливо – от кайфа, от быстрых рывков кулака по члену... от того, как сперма протискивается по канальцам и выплескивается толчками, густая, словно в теле не осталось лишней жидкости на производство кончи. Наконец, обмяк рукой, уронил ее между бедер, молча уперевшись лбом в бревно, и только потому не упав. С опозданием ощутил, что в жопе, кажется, мокро и больно... Что ж, в моем случае это почти наверняка не кровь. Зверюга отполз. Взгромоздился на бревно, застегивая штаны и тихо, прерывисто хрипя передавленным горлом. Трахею я ему сломал цепью, что ли?.. – Ну, вот и все, – просипел Зверюга. Оправил одежду. Глянул светло-карими своими, странными глазами. Свет костра отразился в них: золотые монеты, измазанные в крови. – Выебать в жопу одного из Семерых– звучит, как достижение. Я выпрямил руки. С трудом поднялся, а потом, дрожа, уселся на поваленное дерево в метре от Зверюги. Тоже заправил рубашку в штаны. Тряслись ноги. Сердце рвануло галопом, словно весь героин, который пустили по моим венам, теперь решил покинуть меня вместе с сердцем, аортой и половиной внутренностей. – Я поимел с тебя все, о чем только мог мечтать, – ласково сказал Зверюга. Ямочки в уголках его рта стали глубокими, привлекательными, совсем как в нашу первую встречу. – Теперь тебе пора сдохнуть. Я не дрогнул. Не удивился. Только джинсы застегнул. – А чё так? – спросил я. – Покровитель из числа Семерых уже не актуален? – Твое имя я отработал по максимуму, – буркнул Зверюга. Зашарил в карманах – нижних; позвякивающего стеклом нагрудного не касался. Нашел пачку сигарет, мятую, словно ее достали из жопы. – Все выгоды получил. Все связи наладил. Твои ребята, если свистну, сами под меня прибегут, – с удовлетворением сказал Зверюга, извлекая сигарету. – Даже в жопу тебя поимел. Что еще нужно для счастья? Я молчал. Положил запястья на бревно – ладонями кверху. Пальцев я почти не чувствовал. Наверное, если бы на руках сейчас открылись кровавые стигматы – и их бы не заметил. – И что ты задумал? – спросил я отрешенно. – Ну, – сказал Зверюга, щелкая колесиком зажигалки. Прикурил, спрятал едва живую искорку в ладонях от порывов ветра. – Не вижу смысла придумывать сложную легенду. Любовь-морковь, все такое. Искал ты свою Медузу, искал… а она, родимая, скопытилась уже месяцев пять как. Откопали в центре мусорного острова в Красном море. Внутри екнуло. Меня обсыпало мурашками: всего, от ног до головы. Кажется, даже на онемевших пальцах они вспухли – эти крошечные пупырышки. – Я тебе эту новость принес, а ты расстроился, – продолжил Зверюга, стряхивая пепел с сигареты. – Послушал-послушал, побродил вокруг костра, да и застрелился. Взгляд у него был отсутствующий. Словно это не придумывалось на ходу, а было много-много раз проговорено. Озвучено. Отрепетировано. С разными людьми. В разных местах. Словно этот слух УЖЕ родился, и было неважно, соглашусь я стать его частью или нет. Совсем как тогда, с нашими отношениями. Сперва Зверюга их придумал, а уже потом они стали реальностью… – В это… – горло сипело. Я прочистил его, пытаясь совладать с пересохшими, заскорузлыми связками, – … в это никто не поверит. Я же… – Что? – удивился Зверюга. – Пуленепробиваемый? Так об этом знают три калеки. Мои люди трепаться не будут, а твои… тоже не будут. Я с ними давно общаюсь. Знаю, чем на каждого из них надавить. Приятная оргазменная истома сменилась тупым оцепенением. Только в груди теплилось… но так слабо, словно у меня не было сил выпустить из себя эту чудовищную, смертельную силу. Силу, в которой сгорит весь Крым, а не один конкретный, ненавистный человек. Заметив, как помертвело мое лицо, Зверюга замахал руками. – Да погоди ты! – крикнул он. – Все с твоей бабой в порядке. Думаешь, я бы тогда, год назад, с пустыми руками к тебе шел? А вдруг бы ты правда захотел Медузу? Ее поймать было легче легкого, поверь… Я молчал. Смотрел пустыми, тусклыми глазами, не испытав ни малейшей радости по этому поводу. Медуза умерла. Медуза ожила. Наверное, если она снова умрет, у меня уже не будет сил, чтобы оплакать ее. – Мои парни содержат твою девку в приличных условиях, – сказал Зверюга доверительно. Потом придвинулся ко мне по бревну. Отсветы костра сделали его глаза из золотых кроваво-алыми, безумными. – Но никто, кроме тебя, этого не знает и не узнает. Слух о ее смерти уже распущен. – Это какой-то бред, – сказал я устало. Язык еле ворочался, как будто распух и занимал во рту слишком много места. Зверюга закатил глаза. – Я – мастер по созданию легенд, – сказал он. – У Каймы спроси. Купились все. Это же не я принес, это же просто… один проболтался, другой поделился… цепочка из десятков людей, которые несли этот слух, эту легенду о мертвой Медузе с побережья Красного моря через весь континент… Я вспомнил Кайму. Ее отстраненность. Ее странные взгляды… словно ей было стыдно за что-то. Например, за то, что она скрыла от меня важную информацию. – Она сама решила, что тебе нельзя рассказывать, – пояснил Зверюга, ухмыляясь в бороду. – Такая заботливая девочка! Думала, что ты психанешь, сделаешь с собой что-то… А я такой – нет, нечестно скрывать от него такое! Мы должны рассказать! А она такая… Она промолчала, – подумал я. И пропасть между нами росла с каждым днем… потому что ей было стыдно смотреть мне в глаза и врать. И молчать. И надеяться, что остальные тоже не проболтаются… Я им не глава. Я – маскот. Их талисманчик на счастье. И талисманчик этот нужно обложить ватой и хранить в коробке, чтобы он не разбился. Чтобы не треснул, узнав о смерти любимой женщины. – Чего ты хочешь? – спросил я так тихо, что сам себя не услышал. А вот Зверюга услышал. Еще как. – Мне нужно, чтобы ты ушел, – сказал он. – Ты – последний из Семерых, Спасающих Мир. Уйди на запад, туда, где тебя не знает в лицо каждая собака. Найди себе новый цех. Выучи язык. Побрейся налысо… Главное – больше ни одной радиационной аномалии, понял? Узнаю, что опять что-то чистишь… Голос его – низкий и страшный. Лицо – темное, смуглое. Мешки под глазами, резкие скулы… Темная, густая борода. Я уставился ему в глаза, не страшась, хотя внутри дрожала последняя живая струнка. Больше во мне ничего живого не осталось. – А то что? – с вызовом спросил я. – А то твою девочку, – сказал Зверюга, не отводя от меня алый взгляд, – будут в четыре смены развлекать покруче, чем твоего любимого Тик-Така. Болью сдавило виски. Навалилась тяжесть, нестерпимая, необоримая, меня аж к земле пригнуло. Я уперся в колени подрагивающими руками. На лбу выступили крупные, с бусину, капли пота. – Зачем тебе это? – прошептал я. – Ты же знаешь, как много я… и она… как много мы делали… Каждое слово – через силу. Воздуха не хватало, как будто весь кислород выжгли алые угольки чужих глаз. – Я не согласен с учением Элиминатов, – сказал Зверюга, встав и похлопав меня по спине. – Эти «вымиральщики»… они думают, что цель человечества на данном этапе – прекратить свое существование. Но я думаю, что цель человечества – выжить. Без костылей. Без протезов. Без пилюль, на которые подсадил его Институт Реинтродукции. От хлопка по спине мир дрогнул. Подернулся рябью. Я едва удержался, чтобы не клюнуть рожей вперед. Не сверзиться с бревна, не встать на четвереньки перед расхаживающим Зверюгой. Под самым носом у меня полыхал костер, в песке валялись шампуры с нанизанными на них тушками ластунцов. – Вы, – сказал Зверюга, остановившись и прицелившись в меня пальцем, – и есть эти костыли. Эти пилюли. Человечество надеется на вас… о боже, где же Гейгер? Где же Медуза? Где же Плакса? Они должны прийти и спасти нас! – голос его стал плаксивым. – Пожалуйста, пожалуйста, спасите нас, бедных людей! Мы не будем переселяться, не будем исследовать аномалии, не будем пробовать опреснять воду… зачем? Ведь придет Плакса, и будет вода. Придет Гейгер, и будет чистая, незараженная местность без единого радионуклида… Я молча боролся с тошнотой. Зверюга присел перед моим лицом, взял его в руки, и ладони его оказались ужасно горячими. Обжигающими. – … или будет Камяница, – тихо сказал Зверюга. – Или Замерзшее Море. Или Нефтяное Пятно... Помнишь Нефтяное Пятно? Я опустил ресницы. Когда Тик-Так впал в кататонию, Институт Реинтродукции не придумал ничего лучше, как выбросить его тело в освинцованном герметичном гробу где-то в районе Аляски. Хронотопы непредсказуемы. Теперь там – Замерзшее море, и его площадь расширяется с каждым годом на несколько сотен квадратных километров. Когда у Медузы случился нервный срыв, прибрежный город в Талли превратился в Нефтяное Пятно. Там жило сорок тысяч человек. Очень миленькие домики. Маленькая ратуша со шпилем. Церковь с верующей, добропорядочной паствой. Это было десять лет назад, и с тех пор городок в Талли – словно игрушечные домишки внутри стеклянного снежного шара. Только он не пряничный и не разноцветный. И не присыпан белыми синтетическими хлопьями. Весь город покрыт трехсантиметровым слоем чего-то, напоминающего битум. Домишки и заборчики. Свинарники и курятники. Ратуша и церквушка. Люди, которые тянутся к веревкам с бельем. Дети, которые гонятся за собакой. Давно мертвые. Мумифицированные. Лаково блестящие, аспидно черные, словно это тонюсенькая нефтяная пленка: тронь ее пальцем – и она прорвется, и из нее хлынет бурлящая, громкая, яркая жизнь. И забьется на ветру белье, и побегут дети, и залают собаки. Зверюга залез рукой в свой нагрудный карман. Погремел стекляшками. Достал и разложил их на ладони – несколько рыхлых черных стеклышек с неровными краями. Еще – темные гладкие шарики с пузырьками внутри. Еще – прозрачные батавские слезки. Капли раскаленного стекла, упавшие в прохладную воду, с округлыми головками и длинными, скрюченными хвостами, похожие на гигантские сперматозоиды. – Смотри, – сказал Зверюга. И улыбнулся, демонстрируя свое самое ценное, самое ужасное сокровище. – Смотри. Я знал, откуда взялись пористые, с неровными краями тринититы. Полевой шпагат, кварц, песок… В месте взрыва – МОЕГО взрыва – почва переживает неизбежную трансформацию. Точно так же, как на месте детонации атомных бомб. – В моей семье было шестеро мужиков, – сказал Зверюга, перекатывая в ладони свои драгоценные стекляшки. – Все как на подбор. Здоровенные. Широкоплечие. Черные-чернющие, только бороду отпустили не все. После Камяницы осталось двое – я, да мой младший брат. В первое время после взрыва эти стекляшки так фонили, что любого дозиметриста бы удар хватил. Раз Зверюга до сих пор жив, значит, пачками сажал на себя мертвых клещей. Позволял им фильтровать зараженную кровь, вздуваться гроздьями в подмышках и на сгибах локтей. Потом они отпадали, перекатывались в одежде черными бесполезными камушками… А он сажал новых. До тех пор, пока мертвым клещам стало нечего жрать. – Другие искали трупы родных. Хотя бы косточки. Вдруг что-то уцелело? – задумчиво сказал Зверюга. – А я собирал эти стекляшки. На излете радиуса стекло плавилось и, сдутое ударной волной, падало в озеро. До того, как вода в нем тоже закипела. Знаешь, как эта штука называется? – он сжал пальцами округлую, с длинным кривым хвостиком, прозрачную слезу. Внутри нее виднелись крошечные пузырьки воздуха. – Слеза принца Руперта, – сказал Зверюга. – У всех были горькие слезы… а у меня – горькие слезы принца Руперта. Я уже тогда знал, какая эта дрянь особенная. Совсем как ты. Он покатал стеклянную слезу между пальцами. Все остальные стекляшки убрал в карман, а ее поднес к моим глазам, словно гордясь, что смог выловить ее из водорослей, со дна облученного озера. Небось, целое поголовье мертвых клещей на это извел… – Они очень твердые, – сказал Зверюга, глядя мне в лицо. – Эти слезки. Не аномалия, просто закаленное стекло – бей, стреляй из пистолета, дави прессом – головка выдержит все! Но если сделать вот так… Он надломил скрученный хвостик – и я даже не сразу понял, что произошло. Большая твердая слеза, прозрачная, с пузырьками воздуха внутри – превратилась в стеклянную пыль. Взорвалась изнутри, словно потенциал напряжений во внешних и внутренних слоях был слишком разным. – Ты, нахуй, пуленепробиваемый, – тихо сказал Зверюга. – Я долго за тобой следил… долго думал… может, ты сам сдохнешь?.. А ты все не дох и не дох… Я бы сдох сегодня, – хотел сказать я. Не взорвался бы, как в Камянице. А именно сдох. Спался внутрь, стал пуленепробиваемым мешком из кожи, полным радия, урана, стронция и кобальта… Ты похоронил бы меня глубоко под землей, и все бы закончилось… Зачем ты спас меня? Зачем ты спас меня?! В горле саднило, и я промолчал. – Ты – эта ебаная слезка, – сказал Зверюга. И встал. Оказался высоким-высоким, бесконечным, с широченными своими плечами и черной перелицованной курткой. – Такой твердый – не пробьешь. А найди твой хвостик… ты же не хочешь, чтобы я сломал его? Какое-то время я сидел молча. Цех холодной стерилизации едва теплился внутри. Интересно, что будет, когда героин перестанет действовать?.. Потом я сказал: – Ты врешь. Зверюга ухмыльнулся. Приподнял брови, предлагая мне продолжить мысль. – Ты врешь, – повторил я. – Ты всегда мне врал. И сейчас врешь. Кайма… – я вспомнил шепотки за спиной. Отчужденность Каймы. Ее странные, виноватые взгляды, – … она, наверное, и впрямь что-то знает. Медуза мертва. Это – реальность. Ты не смог бы убедить в этом весь материк. – В то, что мы с великим Гейгером любовники, тоже поначалу мало кто верил, – ухмыльнулся Зверюга. – А оно вон как получилось. – Ты врешь, – повторил я громче. Голосовые связки со скрежетом прошлись одна по другой, слипаясь от ржавчины и слизи. Весь я внутри – развалина. Труха. Меня можно было не спасать – я бы сам сдох сегодня… – Ты мне врешь! У тебя нет никакой Медузы! Тебе некого пытать! У тебя нет надо мной власти! Зверюга провел ладонью по своему нагрудному карману. Дзынь-дзынь-дзынь. Улыбнулся так, что меня обсыпало мурашками. – Проверь, – предложил он звонким шепотом. – Давай, проверь… И я понял вдруг, что не могу. Лагерь был пуст. Я не знал, как далеко отошли люди, но наш разговор был достаточно тихим, чтобы верить в его анонимность. Я встал. Покачнулся. Зашарил среди сваленных в кучу вещей, отыскивая свой рюкзак. – Мои ребята не поверят, – пробормотал я. – Они будут задавать вопросы… Кайма… Янтарик… – Совру что-нибудь, – сказал Зверюга, ласково улыбаясь. Ямочки пролегали у самой бороды, коварные и притягательные. – Не будь таким букой. Сам подумай. Больше никаких экспедиций! Никаких поклоняющихся тебе орд! Никакого паломничества – Гейгер, спаси, Гейгер, помоги, о-о-о-о, Гейгер, у моих деток открылся кровавый понос и они выблевывают себе легкие, можешь ли ты с этим что-нибудь сделать?.. Никакой боли, снедающей внутренности, – подумал я. Никакой наркоты. Никакого Института… и даже призраков Института, все эти годы маячивших у меня за спиной. Теперь я официально мертв. Какой спрос может быть с мертвого? Разве не о такой жизни мы с Медузой мечтали?.. – Поверь, – сказал Зверюга мне в спину. – Это – взаимовыгодное соглашение. Он стоял неподвижно – черный силуэт на фоне алого костра. Сжимал руками свои плечи. Набирать много припасов я не стал. Долго смотрел на пузырек с последними капсулами габапентина. Потом вытряхнул их в костер. Забросил на спину тощий рюкзак, и даже от его веса меня шатнуло. – Уходи по побережью в сторону запада, – сказал Зверюга. Голос его был тихий. Осипший. Словно он давил в себе что-то, что хотел сказать, но не имел права. – Там… нет никого. Не проследят. Под подошвами ботинок разъезжалась в стороны галька. Нужно пройти пару километров, – подумал я, – а потом спрятаться в подлеске и лечь. Ноги едва держат… долго не протяну… – Зорий! – крикнул Зверюга мне в спину. Я обернулся, и мы долго-долго сверлили друг друга взглядами. Потом я, так и не сказав ни слова, крепче взялся за лямки рюкзака и заковылял вдоль полосы прибоя. Пахло йодом, солью и разлагающимися, прибитыми к берегу трупами морских животных. Моя голова – небо без звезд. Моя голова – темнота. Моя голова – то, что я мог бы сказать, но не скажу. Потому что теперь в этом нет смысла.

* * *

03 ноября, 20хх 09:23 Р.M.

Ебтвоюмать, Боженька. Ты что, решил нас не спасать? Гейгера нашли, живого и здорового, где-то на Крымском полуострове. Он всё выслушал, и про атомные электростанции, и про тотальный пиздец, и про то, что Медузу выловили мертвую в Красном море. Она когда-то, в свои лучшие дни, чистила океан от загрязнений. Собирала всю эту… нефть, и что там еще… День за днем вылуплялась из корки отбросов, как из яйца, и восставала чистенькая, тоненькая и светящаяся белизной. И чистила, чистила, чистила. А потом наши засекли мусорный остров радиусом в пару километров, а в его центре откопали Медузу. Наочищалась, родимая… Мы-то об этом уже месяцев как пять знаем, а Гейгер – не слышал. Говорят, сильно расстроился. Послушал-послушал, побродил вокруг костра, да и застрелился. Все, кто могли спасти Землю – мертвы. Спаси и сохрани детей своих, Господи. И мертвых, и живых, и тех, что вскоре…