Горькие слезы принца Руперта

Пели птички. Эти мрази начинали щебетать в половину четвертого, и если к этому моменту я не успевал отключиться, можно было попрощаться со сном. Я лежал и смотрел в потолок. Ломило виски. В мышцах разливалось уже привычное, почти приятное жжение – словно там, под бронебойной кожей, дотлевали угли. Вот-вот они остынут, сделаются рыхлой черно-серой трухой, и просядут мои покатые плечи, ввалится грудь, спадутся ребра, и весь я стану мертвым пепелищем на месте крепкого деревянного дома. Только листы кровельного железа, закопченные до черноты, будут валяться то тут, то там. Какое-то время я лежал, слушая птиц, а потом сдался и выбрался из постели. Если Зверюгу, вздумай он храпеть во сне, можно было придушить, то со щебетом бороться трудно. Он раздражал, как будто эти птички орали прямо у меня в мозгу, барахтались там, растопырив лапы и крылья, разевая свои острые клювы и пуча глаза. В эту секунду я ненавидел птиц. Всех. По-настоящему. С гнусным удовлетворением вспоминал мертвое небо Камяницы: уж там-то не осталось ни одной твари, способной разинуть клюв. Перебрался через колени Зверюги. В толчке умылся из таза, высыпал из банки капсулы габапентина и пересчитал. – Плохо? – спросил Зверюга, когда я вернулся в комнату. Его разбудили моя возня и птичий гвалт за окном. Теперь Зверюга сидел, почесывая то волосатую грудь, то густую, заросшую бороду. – Терпимо, – сказал я. Сел на постель. Зверюга придержал ладонью мой загривок, потный после ночи и мокрый от барахтанья в тазу. Привлек к себе. Прижался губами к губам. – Ты ж говорил, что последнее дело – пустышка? В то, что Зверюга волнуется искренне, я не верил. Мы виделись все чаще, наша связь уже не была сплетней или догадкой – она стала неопровержимым фактом для всех по эту сторону моря. Но если я сдохну, придется искать нового покровителя. А Зверюга, конечно же, этого не хотел. – Пустышка, – кивнул я. Огромный свинцовый шар, висящий в шести метрах от земли, убивал не потоком гамма-частиц, а микроволновым излучением. Не мой профиль. Совсем как проект «Солнышко», к которому меня вызывали как по графику – раз в пару месяцев. Путали горемыку с радиационной аномалией. Если люди слепнут, теряют ориентацию в пространстве, а потом их внутренности становятся кашей из крови, отмершего эпителия и микробов – что еще это может быть, как не лучевая болезнь?! Это была не она. Но я все равно ходил к «Солнышку»; за последние пару лет оно разжирело, ощетинилось дюжиной кошачьих и беличьих черепов и, наконец, определилось с гендером. Просило называть себя «Теплынь». Я передал местным. Вряд ли они запомнили. Там все время селились то одни, то другие, и Теплынь это расстраивало – она, проект-недоросток, еле-еле оформившийся коллективный разум, скучала в захолустье и хотела обратно в Институт. Я объяснил ей, что Института больше нет, и теперь мы сами по себе. Теплынь заплакала. Трава вокруг жухла и скручивалась от ее невидимых, разрушительных слез. Посоветовал местным чаще с ней общаться. Телепатические способности Теплыни улучшались с каждым годом, она была эмоциональна и любопытна, как трехлетний ребенок. С ней просто нужно заниматься, – сказал я, – и тогда она не будет вести себя, как непредсказуемая электромагнитная бомба. Вряд ли они поверили. Скорее, решили, что последний из Семерых сторчался и несет бред. – Раз пустышка, то ты должен был отдохнуть? – Я отдохнул. Деревянный сруб позвоночника. Сосновые балки-ребра. Кишки-полочки вдоль стен. Внутри я уже тлею. Сколько протяну? – Кайма рассказала, что в тот раз, после могильника в Торпе, тебя почти наизнанку вывернуло. Я оторвался от изучения рук, сжимающих футболку. Казалось, нет никакой разницы, надену я ее или нет. Зачем красить дом, внутренности которого уже тлеют? – Вы с Каймой общаетесь? – спросил я. – Конечно, – удивился Зверюга. – Хули б нам не общаться? Отчуждение между мной и Каймой становилось все более заметным. И все более давящим. То и дело Кайма бросала странный взгляд – не злой, не обиженный, а... словно стыдилась чего-то. В то, что она могла кинуть на бабки или перевербовать моих людей, я не верил. Это и так были ее деньги. И ее люди. Я – знамя, болтающееся на древке. Любимец цеха, маскот, но не его глава. Какое-то время я думал, что Кайма злится из-за романа со Зверюгой, но… Зверюга уселся в постели, скрестив ноги по-восточному. Смуглый. Здоровенный. Грудина такая, что кажется – топором не проломишь. Лезвие увязнет в ребрах, и Зверюга использует это, скрутит тебя в бараний рог. Он поразительным образом всегда ухитрялся выглядеть сильнее и опаснее, чем был на самом деле. Даже голым. Даже безоружным. Даже заспанным и зевающим в кулак. Улыбающимся или скалящимся, злым или добрым, смеющимся или стонущим на моем хуе. Бородатый демон из преисподней. Тот, кому ты точно, точно-преточно не захочешь перейти дорогу, если у тебя в мозгу есть хоть одна извилина. – Слушай, – сказал Зверюга. – Какой у тебя вообще… ну… предел? Какую максимальную дозу ты можешь проглотить, а от какой – лопнешь к хуям? Я, типа… чтоб знать, когда искать себе нового бойфренда. Я засмеялся. Плюхнулся спиной на сбитую простынь, раскидал руки. Одна легла поверх Зверюгиной волосатой щиколотки. Он накрыл ладонью мое запястье, погладил большим пальцем там, где прощупывается пульс. – Не дождешься, – буркнул я. – Институт Реинтродукции хорошо меня закалил. Какое-то время лежал молча. Потом повернул голову, глянув из-под ресниц. – По Медузе нет новостей?.. Черты его отвердели. Зверюга поджал рот, медленно двинул желваками. – Нет, – сказал он, продолжая поглаживать мое запястье. Потом спихнул руку с колен и встал, зашарил по полу, отыскивая трусы. Задница у него была лепная и смуглая, будто в свободное время он не за мной таскался по всему материку, а загорал на огороде жопой кверху. – Бабу твою тоже… «закаляли»? Я вспомнил, как Медуза плакала. Взахлеб. Она всегда уходила в море спокойная-спокойная, а возвращалась… Это выглядело жутко. Она появлялась из воды – высоко поднятая голова, раскинутые руки, высокая грудь… Неподвижная соляная статуя, в несколько раз превосходящая по размеру человеческое тело. Лицо – шероховатая корка без единой черты. За Медузой тянулся многокилометровый шлейф из нечистот, из пластикового мусора, слизи и нефти, из трупов морских животных и птиц. Когда ноги статуи выныривали из воды, корка начинала трескаться. Первыми в нефть и пластик с плюханьем падали обломки с рук и плеч. Потом Медуза освободившимися руками начинала бить по голове «статуи». По лицу. Колотила кулачками, как будто не могла дышать. Когда корка растрескивалась, она, обдирая ногти, откалывала соляную скорлупу по куску и хватала ртом воздух – побелевшая, с коротко стриженными волосами, с глазами, полными ужаса. Собранный ею мусорный остров отправляли на утилизацию, а ее саму – в лабораторию, проверить оксигенацию и прокапать слабым раствором глюкозы. Потом Медуза плакала. Потому что несколько суток – столько длился цикл ее фильтрации, – она не могла дышать. Не умирала, конечно; ее тело, как и мое, было куда совершеннее человеческого. Но дышать не могла. – Да, – медленно проговорил я. – Ее тоже. Нас всех… «закаляли». Мы не могли отказаться. В проекте «Гейгер» было четверо таких, как я – вплоть до финальных тестов. Оказалось, что справиться с альфа-, бета- и гамма-излучением, принять злющий нейтронный поток, вобрать подушечками пальцев, порами кожи смертельную пыльцу из радионуклидов могу только я. И мне НУЖНО было это делать. НУЖНО было. – Этому дерьму сто лет в обед, – сказал Зверюга. Достал зажигалку, но не закурил. Защелкал тревожно колесиком, то исторгая огонек, то затушивая его, стараясь на меня не смотреть. – Больше нет никакого Института. Ты можешь остановиться. – И что будет? – спросил я. – Сколько людей умрет? Камяница, – тихо шепнул внутренний голосок. Иногда люди умирают без тебя. Иногда – из-за тебя. – А ты? – спросил Зверюга. – Ты – можешь умереть? Он уже знал, что кожу мою невозможно пробить. Он пытался сделать это ножом – я разрешил. Водил зажигалкой под моим бицепсом, скользил огоньком под моими пальцами и пялился с восторгом. Один раз попросил выстрелить из сигнального пистолета, как Юна когда-то, и жахнул с расстояния в десять сантиметров. Ухитрился сжечь мне ресницы и бровь на левом глазу. Но неуязвимость – не значит бессмертие. Я не ответил. Зверюга мрачно поджал уголки рта. – Ты злишься, что Тик-Так был таким послушным... – пробормотал он. – Что позволял лаборантишкам делать с собой что угодно, раз это нужно человечеству... а сам что? Теперь Институт тебя даже не контролирует. Остановись. Перестань. Или сдохнешь. Ты же сдохнешь, да? Я вижу, ты об этом думаешь… Я молчал. Судя по ощущениям, тазобедренные суставы дотлевали. А завтра мне нужно очень, очень далеко идти. – Это важнее нас, – пробормотал я. Привстал на локтях, уселся, поборов ломоту. – Нас в Институте не особо жалели… но и не скрывали, какое важное дело мы делаем. Мы ДОЛЖНЫ были, понимаешь? Нас обезличили. Мы – просто проекты с названиями. Мой главный дозиметрист был тоже – «проект Гейгер». Мой главный научный сотрудник – «проект Гейгер». Уборщица, которая убирала за мной блевоту после работы с атомным вооружением – «проект Гейгер». Мы все были – «проект Гейгер», сечешь? И это нормально. Зверюга натянул штаны, подошел к окну и распахнул шторы. Утро было сине-зеленое, вязкое, словно мы находились под водой. Только слабое зарево за стеной леса намекало, что скоро взойдет солнце. – Мы начали скрывать свои имена, – сказал я задумчиво. – Называли их только самым близким, как будто это нас берегло. Как будто, если тебя не знают как человека, а знают как проект – ты бессмертен. Гейгер бессмертен. Тик-Так – бессмертен. Дубль Два – бессмертен. Плакса... Медуза… Дежавю. Я замешкался. Семеро, Спасающие Мир. Я забыл кого-то. Как я мог забыть? Стало горько, как будто я кого-то предал. Зверюга отвернулся от окна. Его темные брови были нахмурены, на лбу пролегла глубокая вертикальная складка. – Зеленый, – подсказал он. И меня отпустило: мышечный спазм прошел, и я снова смог дышать. Даже улыбнулся. – Зеленый, – повторил я эхом. – Мы казались себе бессмертными. Но потом обнаружилось, что когда мы умираем – то все. Беречь уже нечего. Мы умираем, и хочется прокричать наши имена в голос, орать так, чтобы все, все слышали, орать до тех пор, пока связки, нахуй, не полопаются, как прогнившие струны. Зверюга стоял, загородив окно своими широченными плечами. Черный силуэт на темном сине-зеленом. – Анатоль, – сказал я. – Так звали Тик-Така. Он не из наших. Привезли из филиала в Саднатуре… долго учил язык… так смешно выговаривал это… ну… Сначала подумал, что хочу засмеяться. Потом решил, что нет. Поморщился, отвернулся от окна, не желая видеть, как за спиной Зверюги разгорается бледно-желтый рассвет. Словно лампочкой освещают эмалированное дно кастрюли. – Медузу звали Руслана. Лана, моя Ланка… Моя девочка. Гигантская соляная статуя без единой черты. Иногда казалось, что я помню лицо Медузы в мельчайших подробностях: маленькие ушки с кучей крохотных колец, слипающиеся от косметики ресницы, короткие волосы – их остригли в лаборатории, и она скандалила, даже хотела писать докладную… Иногда казалось, что я не помню лица Медузы вообще. Только парящую в воздухе соляную фигуру, колоссальную, покрытую трещинами. Зверюга занервничал. Снова защелкал зажигалкой – и, наконец, прикурил. Золото его глаз скрывал мрак; вместо него вспыхнула алая точка сигареты. – Ты так говоришь, – буркнул он, – словно Медуза мертва. Но мои люди ищут. Поверь, я всех поднял, даже цех Мэлика сейчас носами землю роет… С цехом Мэлика они месяц назад заключили перемирие. К Мэлику прибился младший брат Зверюги, и тот ругался, плевался, но сменил гнев на милость. Было решено если не брататься, то хотя бы козни друг другу не строить. Я подошел, оперевшись плечом на хлипкую раму, и вытряхнул из пачки сигарету. Зверюга поднес мне зажигалку, молча прикуривая. – Поверь, она мертва, – сказал я, приклеив сигарету на нижнюю губу и сцедив дым. – Охи-вздохи – почти как белая вода, только щедрее. Белые воды забирают твое прошлое, а охи-вздохи – обменивают. Чем больше могут забрать, тем больше дают… Ребенок трех-пяти лет, случалось, после охов-вздохов сохранял вменяемость. Из малыша просто нечего было забирать. У него не было опыта, который интересовал бы охов-вздохов. В худшем случае они могли изъять кусочек личности, да подкинуть слуховых галлюцинаций. Если человек был постарше, могли отобрать понимание людской речи – и дать понимание речи камней. Или грибов. Или фотонов. Могли взять твою любовь, и обменять ее на любовь ко множеству точек в четырехмерном псевдоевклидовом пространстве. И человек правда видел это множество точек, и правда взаимодействовал с ним, и правда строил с ним отношения – серьезные, глубокие, основанные на доверии и взаимоуважении. Или в чем там выражается глубина чувств у многомерных фрактальных сущностей. В любом случае, нам, существам трехмерного мира, этого было не понять. – Чем больше человек пережил, тем больше из него изымают… и тем больше дают, – сказал я, сдавив зубами фильтр сигареты. – Поверь, та Медуза, которую я любил – мертва. Это… существо… оно живет в совсем другом мире, в другой размерности, в другой парадигме. Оно к моей Ланке никакого отношения не имеет. Зверюга докурил, и, раздавив сигарету в жестянке из-под тушенки, распахнул окно. Малейшее мышечное усилие взбугрило мускулы его плеч и бицепсов. Мне захотелось прильнуть к нему со спины, укусить, сжать зубами там, где смугло и солоно. – Зачем ты тогда ее ищешь? – спросил Зверюга. В дверь постучали, и мне пришлось быстро одеться. Вошла Кайма, отстраненно описала маршрут, распределила парней по участкам. Выдала мне паек и таблетки. Не знала, что в заначке у меня еще остался габапентин. – Эй, мудила, проводишь его до выворотня? – Че, принцесса, за яичники свои боишься? – Ты яйца тоже береги. А то «насветит» – как потом детишек будешь строгать, чтоб вырастить себе династию таких же отморозков? – А я, может, уже настрогал. – Зубы мне не заговаривай. Проводишь или нет? – Сделаю в лучшем виде, принцесса, не бесись. Есть чё пожрать? – Когда прок с тебя будет, тогда буду выделять на тебя паек. – С меня есть прок! Я вашего босса жарю, аж искры летят! – Судя по тому, как ты вчера орал, ты ему еще и доплачивать должен! Зверюга и Кайма шнуровали поклажу и хохотали. Ни малейшего напряжения между ними не чувствовалось. Я отвернулся, перекладывая вещи в старом туристическом рюкзаке, сматывая тросы, снова и снова перечитывая маршрут. Так зачитался, что пропустил момент, когда дом опустел. Какое-то время Зверюга стоял у меня за спиной, нависнув, отбрасывая черную густую тень, а потом шевельнулся и сказал: – Ты ее ищешь, чтобы попрощаться. Потому что думаешь, что скоро тоже сдохнешь. Ни капли веселья (они с Каймой так смеялись…) в его голосе не было.

* * *

Путь до могильника занял две с половиной недели. Сначала двигались на мулах, а после горной перемычки, прозванной «целкой» за свою непроходимость, пришлось спешиться. В последнюю неделю нас сопровождали двое солнцехватов. Выбирали холмики повыше и подолгу стояли, задрав плоские морды и распахнув рты, и солнце стекало по их блестящим гладким шкурам. Создавалось впечатление, что они его пьют, а то и вовсе едят, становясь такими же яркими и жгучими, как солнечные лучи в жаркий полдень. Потом солнцехваты подожгли подлесок, и нам пришлось сменить маршрут и двое суток мокнуть в болоте в обнимку с обожженными блеющими оленями, барсуками и ластунцами, пока лес вокруг не превратился в пепелище. Так солнцехваты охотились. Загоняли животных в болото или озеро, а потом вылавливали их, обессиленных, полумертвых, и обугливали плоть своими светящимися языками. Потом валялись на берегу, высасывая мозг из костей и играясь черепами, как мячиками для пинг-понга. В одного из них я швырнул тушу сдохшего, завонявшегося в болоте оленя, и ушел. Связываться с людьми солнцехваты не любили. На границе выворотня, едва ощутив его влияние, встал как вкопанный. Зверюга налетел на мою спину и выругался. – Вот хуйня, – сказал он. – Моя вестибулярка на такую ебалу не рассчитана. Каждый раз блюю. Выворотень менял местами верх и низ, право и лево, назад и вперед. Ноги мои оказались приклеены гравитацией к земле, но по ощущениям я повис головой вниз. Инстинктивно схватился за карманы, проверяя молнии – ничего ли не выпадет. Зверюга скривился и позеленел. Похоже, про тошноту он не врал. Совладав с лицом и проглотив комок в горле, тоже занялся инспекцией куртки. Накрыл ладонью нагрудный карман. Внутри стеклянно звякнуло. На содержимое остальных карманов Зверюге было плевать. – Дальше я сам, – сказал я. – Сделай несколько шагов вперед – и покинешь зону аномалии. Все будет хорошо. Вперед, не назад, помнишь? Зверюга не двигался. – Ты не можешь пойти со мной, – сказал я, преодолевая головокружение. – Мы даже не будем знать, сколько рентген ты хапнешь. Жди тут. Я закончу – вернусь, там километра три. Плевое дело. Зверюга скрипнул зубами. Сделал несколько шагов вперед и исчез. А я начал пятиться. Как будто шел по потолку. Судя по ощущениям, мой желудок плюхнулся на диафрагму, а кишки придавили его, и теперь бултыхались влево-вправо, словно требуха в супе. Я сжал руками живот, чтобы чуть меньше напоминать мясное рагу, и чуть больше – человека. Голова кружилась. Нарастал жар, нестерпимо захотелось сбросить рюкзак, снять куртку… Я пятился. Потом сел на землю. Перевернулся на живот, лег и пополз – назад, нащупывая ногами поломанные ветки и камни, осторожно перебираясь через них животом. Как ящерка по потолку, только вперед хвостом, а не мордой. Оставил рюкзак. Все-таки стащил куртку. Воздуха не хватало. Говорят, радиация не имеет запаха. Не имеет цвета. Не имеет температуры. Но я ощущаю ее, как дикий, испепеляющий жар. Я вишу в невесомости, цепляясь пальцами за корни и траву, а подо мной – бесконечное синее небо. Аэродинамическая труба, в которой завывает ветер. Я упаду в нее – и все закончится. Я зажмурился и подумал, что, наверное, не туда свернул. Ползти задом довольно трудно, а от взгляда на компас накатывает тошнота, изо рта неконтролируемо начинает течь слюна и, кажется, желчь. Мне нечем прополоскать рот, потому что рюкзак я бросил ста метрами ранее. Уже совсем отчаявшись, я продолжаю ползти… и сперва моя левая нога пробивает границу выворотня – словно мыльный пузырь, который вздрагивает и колеблется, делая синее небо подо мной размытым и многоцветным. Потом – правая нога. Колени. Я выползаю в нормальный мир, ободрав локти и живот, и даже нос, утыкаюсь мордой в землю и лежу так долго, пока не проходит головокружение. Небо снова сверху. Ярко голубое, без мыльных радужных разводов. Я поднимаюсь на четвереньки, а потом, покачиваясь, на ноги. Позади меня – выворотень. Впереди – вскрытый голодушками радиоактивный могильник. В каждом таком черве – десяток метров и миллион твердых, бронированных пластин. Они вряд ли пытались причинить вред могильнику. Они просто не знали, что это такое. Земляная насыпь разбросана, бетонный короб раскрыт и проломлен. Внутри – четыре тысячи кубометров радиоактивных отходов. Отработавшие стержни. Зола. Порошки. Содержимое фильтров после сжигания зараженных радиацией тел. Все это упарено, залито боросиликатным стеклом, смято в прессах, снова упаковано и снова спрессовано. Саркофаги из меди и бентонитовой глины должны были хранить это дерьмо сто тысяч лет. Какая жалость, что гигантских червей об этом не предупредили. Я раздеваюсь. Раскидываю руки. Я купаюсь в потоках альфа-, бета- и гамма-частиц, словно загорая на солнышке. Они знают, что я такое. Они льнут ко мне. Они облепляют. Я напоминаю себе Медузу – гигантскую соляную статую в два человеческих роста – только то, что облепило меня, глазом не увидишь и линейкой не измеришь. Потом частицы находят мои поры и начинают проникать внутрь. Я распахиваю для них свой рот. Раскрываю глаза. Веки чешутся, по лицу бегут слезы, мое тело становится красным и воспаленным. Моя кожа распухает. «Остановись». Радионуклиды находят слезные потоки и забиваются в них. Больше мне нечем плакать. «Перестань». Альфа-излучение – два протона и два нейтрона. Они, словно бусины на одной нитке, один за другим проникают в пору на моем предплечье. Ощущение, как от анальных бус, которые запихивают мне в зад. «Или сдохнешь. Ты же сдохнешь, да?» Нейтронному излучению не нужны поры. Оно пробивает мою кожу насквозь – и оказывается в ловушке. Еще оно пробивает мои кости. И печень. И… Я стою, и радиоактивное загрязнение местности чудится мне колоссальным розовым пузырем. Пузырь уменьшается, втягиваясь в меня. Уменьшается. Уменьшается. Я представляю, как засовываю в лягушку трубку и начинаю ее надувать. Воображаемая лягушка лопается… а я – нет. Я падаю на колени, а потом – лицом в траву – жухлую, уничтоженную радиацией траву, которая теперь совершенно безопасна. На разоренном атомном могильнике вырастут новые, красивые цветы, и дети смогут заплетать их в венки и водружать на свои маленькие, не облученные головы.

* * *

– … Гейгер! Гейгер, твою мать! Мне к губам прикладывают сухое, а потом – мокрое. Не сразу понимаю, что это – горлышко бутылки. Зеленая обжигает губы, но не попадает в рот, а просто стекает по бороде, скапливается в ложбинке между ключицами. – Зачем, – прохрипел я. – Я тебе что сказал… – Сказал ждать, пока ты тут все почистишь. А потом пропал на трое суток! Небо – черное, без единой звезды. А может, это я ослеп. Зверюга склоняется надо мной (черное на черном), пальцами раздвигает мои губы и пытается залить еще зеленой. Стиснутые зубы мешают, но что-то попадает в щели между ними, и я сглатываю. Наконец могу разжать челюсти. – Как ты… – Выворотень ваш – говно ебаное, – с чувством сказал Зверюга. – Так я попробовал бежать. Представил, что бегу по воде, или по потолку, неважно, быстро-быстро бегу, задом. Споткнулся, встал, потом на карачках… Боялся, что спутал направление… Я привстал на локтях. Потом уселся. Воздух к ночи остыл, так что Зверюга развел костер и натянул на меня штаны и куртку. И перчатки без пальцев. С рубашкой и бельем морочиться не стал. – А если бы тут фон зашкаливал? – спросил я. – Ну, хапнул бы дозу, – легкомысленно сказал Зверюга. – Мы же мертвых клещей брали, помнишь? У меня в коробке из-под спичек валяются. Могу хоть сейчас их на себя насажать. В этом нет необходимости. Я знаю, что каждая частица, представлявшая опасность, теперь заперта во мне. Я вижу лицо Зверюги – встревоженное. Вижу бледно-желтые глаза, в которых не осталось золота. Вижу короткую, жесткую бороду; тянусь и глажу его по щекам, а потом, не сдержавшись, целую в губы. Вцепляюсь руками в его плечи. Хочется плакать. Хочется сказать: ты дурак, ты дурак! Хочется стащить с него куртку, а потом швырнуть спиной в пыль и песок, на грубый камень, навалиться сверху, целуя податливый, ищущий рот. Зверюга не сопротивляется. Только мычит, да пытается расстегнуть мои штаны. Я оттолкнул его руки – сперва сбросил потянувшиеся к штанам пальцы, а потом ухватил за них, вжал в песок. Поцеловал в губы – порывисто, недолго, даже неглубоко, – а потом оторвался, шумно и с присвистом дыша. Сдвинулся ниже, поймал Зверюгину ногу и стянул с нее ботинок; точно так же избавился от второго, а потом принялся сдирать штаны – деловито, сосредоточенно, сопя и отфыркиваясь от пыли, открывая поджарый смуглый живот, мягкий хуй, заросшие коротким темным волосом ноги. Отбросив штаны, бережно провел ладонью по чужому бедру, скользнул костяшками пальцев по икре и щиколотке. Зверюга дернул коленом. Словно по нему стукнули, чтобы проверить рефлекс. Сипло спросил: – Что ты делаешь?.. В моем теле – конец света. Армагеддон. Каждая клетка умирает, и я уже знаю, что завтра буду срать кровью. Как обычный человек, хапнувший рентгенов больше положенного. От вопроса я словно очнулся. Глянул удивленно – и отдернул пальцы от его ноги, прекратив стыдную бабью ласку. Нахмурил брови и отвел глаза, размышляя, как ответить, рукой теребя ремень своих штанов. А потом вдруг окреп пальцами; дернул ими пряжку, извлекая из дырки в ремне металлический язычок, быстро расстегивая штаны и снова наваливаясь на чужое тело, молча целуя в плечо, в шею, хватая губами соленую пыльную кожу, кусая ее, втискиваясь бедрами между его ног, так сжав зубы на чужом теле, что под ними скрипнул песок. «Ты ее ищешь, чтобы попрощаться». Зверюга вздохнул возбужденно, подставляя шею и запрокидывая голову. Теперь в густые медвежьи патлы забьется песок. «Потому что думаешь, что скоро тоже сдохнешь». Я уперся в землю над его плечом, ощутив под перчаткой мелкие камушки и осколки кирпича. Невольно подумал, что правильно ограничился курткой, штанами и ботинками. Если бы содрал со Зверюги еще и рубашку, то всю спину бы ему ободрал, оставив на камнях лоскуты кожи и спекшиеся, почерневшие капли крови. Зубами стянул перчатку с другой руки, сплюнул в гладкую, без мозолей ладонь – сколько смог; слюна вязкая и добывать ее изо рта сложно. Сунул руку между ног и быстро провел ею по члену, смачивая головку и устраиваясь между чужих бедер, намеренный драться, если Зверюга взбрыкнет и решит не дать. Толкнулся вперед – почти наугад, помогая себе рукой, постанывая от нетерпения и животной, въевшейся в тело злости. Зверюга глянул мутными глазами. Потом рыкнул сквозь зубы («су-ука…»), сжал мои бедра коленями, напрягаясь, не уступая. Я ухмыльнулся – уголком рта, так растянув губы, что открылись и закровоточили трещины. Это было неправильно. Ни моя кожа, ни мои слизистые не могли просто взять лопнуть! Они бы и не лопнули… если бы весь чертов организм не был сточен радиацией настолько, что теперь расползался по швам. Я скользнул языком по губам, слизывая с них соленое и горькое. Второй рукой уперся над плечом Зверюги и грубо, с силой двинул бедрами, сходу ему засаживая. Член протиснулся неглубоко – не на полную длину, но даже на полшишечки это оказалось так приятно, странно, тесно... и почти больно от того, как сухо. Но вариант «вытащить и забить» – не вариант. Не сейчас. Я сдавленно вздохнул и мазнул губами по чужому рту – закрытому, с плотно сжатыми губами, стиснутыми от напряжения зубами, – пытаясь то ли расслабить, то ли заласкать, то ли привлечь к себе, обратить на себя внимание, втянуть в медленный, отдающий железом и песком поцелуй. Моя сперма чиста. Ну а кровь? Сколько радионуклидов сейчас попадет наружу с моих лопнувших губ? Сколько мертвых клещей потом нужно будет посадить на Зверюгу, чтобы он не… Зверюга вдруг простонал. Скользнул руками по моим плечам и зарылся жадно в волосы, сжал и мстительно дернул, впиваясь в мой рот, скорее терзая зубами и языком, чем целуя. Не растягивая прелюдию – да и вообще, была ли она тут, эта прелюдия? – я начал двигаться. Переплетаясь языками, неловко ими сталкиваясь, стукаясь зубами и рвано, быстро дыша, хватая ртом горячий воздух... Зверюга закашлялся, зажмурил слезящиеся глаза – везде песок. Я оторвался от его рта и запрокинул голову, чувствуя в волосах его руки – как они комкают, и дергают, и тянут; то обмякают, то становятся жестче и грубее, то впиваются ногтями в кожу головы. Простонал, переступая руками и перенося на них вес, выпрямляя спину и быстро дергая задом, делая это почти бесшумно: шлепков кожи о кожу не слышно, только тихая возня, шорох, с которым чужая рубашка елозит по камням, шелест штанов и позвякивание бляхи на ремне, когда длинный язычок цокает о металлический обод. Снова опустил голову, зажмурив глаза и быстро дыша в чужой рот, даже не пытаясь поцеловать – только быстро, сосредоточенно трахая. – Еще… – пробормотал Зверюга. Еще. Я странно скрипнул горлом. Потом обнаружил в этом смех. Охотно двинул задом, налегая сверху и загоняя член в его очко, зажимая Зверюгин хуй между телами. Простонал в голос; и еще, и еще, едва не вскрикивая, отрывисто дыша и дергая задом, ощущая, что штаны уже сползли по бедрам до самых коленей. Впился пальцами в пыль, обдирая ногти о камушки, распуская на перчатке и без того слабые петли, громко постанывая, вскрикивая и изредка – жадно, словно припадая к воде, – прижимаясь губами к чужим губам. Сам не заметил, когда стало хорошо. Сладко, страшно, головокружительно. В этой возне, в пыли и грязи, в спутанных полустянутых шмотках – мы кончили, впиваясь друг в друга руками, рыча и крича; и в эту секунду ничто не могло быть важнее. Потом я слез со Зверюги. Молча натянул штаны. Надел куртку, ладонями соскреб-отряхнул с нее песок и мелкие камушки. Бросил придурку его джинсы и правый ботинок. Левый так и не нашел. – Полегчало? – сухо спросил Зверюга. Тело мое казалось опухшим. Неповоротливым. Раздутым, как воздушный шар. Судя по взгляду Зверюги, он ничего такого не видел, и больше волновался за мой внутренний мир, чем за внешний. Я застегнул куртку – наискось, через грудь. Затянул ремни перевязи как можно туже, пытаясь сжать ими опухающее от радиации тело. Зверюга встал на колени – все еще голозадый, растерянный. Исцарапанный. Положил руки мне на щеки, вынуждая посмотреть на себя. – Ты должен остановиться, – сказал он быстро. – Я тебя знаю сколько… семь месяцев? Восемь?.. Ты не был такой развалиной. Гейгер, пожалуйста… Я улыбнулся красивыми своими, истресканными губами. – Я не могу перестать. Не имею права. – Гейгер… – Я должен продолжать. Сколько смогу – столько смогу. Понимаешь? – Зорий! В отсвете костра тусклые желтые глаза наполнились золотом. Смуглый демон. Злой. Бородатый. Либо ты сам подчинишься, либо он придумает, как тебя подчинить. – Зорий, пожалуйста! Не в этот раз, – подумал я. Не в этот раз. – Я умоляю! Если ты не остановишься… Бородатые демоны мне не указ. Мой ядерный ад – выжженная пустыня, и там не будет никого, кроме меня и смерти. Невидимой. Не имеющей температуры, цвета и запаха. – Найди мне Медузу, – сказал я грубо. Грубее, чем следовало. Лицо Зверюги стало жалким, уголки бровей приподнялись, и между ними залегла вертикальная складка. – Иначе нашему постановочному роману конец.