Часть 4. Глава 4. Последствия
2 сентября 2024 г., 08:23
Лучше, лучше, лучше, лучше…
Мантра, за которой не угнаться. Тень падает от всего, что выше меня, заставляя смотреть в нее, как в зеркало, но кривое.
Нежность — есть слова, понимание — свет в ночи от экрана, хор, кричащий мне из уголков мыслей, две раны, что затянутся через многие-многие годы.
Возможно.
Трусость и слабость, замкнутость и холод. Пустое, серое — тень. Глубина океана, на дне которого — искренность с самим собой, треск стекла, сквозняк холода.
Пластик бело-голубой, надежда в любви, попытка нахождения общего знаменателя,
под мыслями, что не угомонятся.
Лучше, лучше, лучше, лучше…
Предательство, любовь, надежды, попытки. Кривое зеркало смеётся мне в лицо, сердце колет болью, стены рушатся замками, стук его где-то в голове.
Лишь слова.
Я просто слова.
Я просто набор пустот, луна, лишь отражающая свет всевозможных тысяч солнц.
JustAFan
***
Оказавшись наверху, Вейлон почувствовал, что жить ему осталось совсем недолго. Скорее, не потому, что он был смертельно ранен. Если бы человек мог досконально описать то чувство, когда в тебе будто нет больше души… То наверное, это было бы именно оно. Парень чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку, перетряхнули все органы и поменяли их местами, а потом кое-как вернули обратно. Единственное, что коснулось его сознания, стало понимание рассвета. Да, именно самого обычного, солнечного света, который заливал коридоры, по которым предстояло дойти до выхода. Откуда-то тянуло свежестью утра. В этой мешанине боли, крови и химикатов — свежее дуновение, сладкое, такое… Нереальное. Чистое. Настоящая награда для того, кто всю ночь провел в аду. Но каждый шаг на встречу спасению казался сейчас испытанием — окровавленная, пробитая насквозь ступня напоминала о себе даже сквозь пропасть восприятия. За Вейлоном тянулся бордовый след, но он не замечал этого. Он стонал, но не слышал ни звука, уговаривал себя идти, но не понимал ни слова из собственных мыслей. На воздухе должно стать легче. Снаружи его спасение. «Интересно, где сейчас Линн и Блэйк? Может, они всё-таки спаслись?» Парк и это отпустил из сознания так легко, словно это были не его мысли, а просто кто-то шепнул ему на ухо нужные имена. Важные, дорогие ему, по непонятной причине. Может ли болеть сознание? Может ли сам процесс осмысления быть болезненным? Наверное, если ты за пять минут перетерпел все страдания другого человека, вынужденного быть сосудом для концентрата из собственных страхов. Вокруг теперь постоянно роились призраки, напоминая о несуществующем прошлом. Вейлон не замечал их, а просто брел вперед. Куда-то к солнцу. Баночку с клозапином он потерял ещё несколько часов назад. «Надо идти, надо идти, надо идти…» «Но я же умираю…» «Ещё нет…» «Хоть бы не сдохнуть в «Маунт Мэссив…» Сердце и сознание боролись за жизнь, мозг едва ли функционировал, но Вейлон Парк шел вперёд, из-за слез не видя, куда идет. Все равно куда, лишь бы не стоять на одном месте. Лишь бы не думать о смерти здесь, в нескольких десятках метров от выхода. Хотя, смерть более чем милосердна. Она снимет с него вину за смерть друзей, она освободит его, наконец, от тяжести чужих и своих воспоминаний, она избавит, в конце-концов, от физической боли, которая пытает каждую клеточку его истерзанного тела… Солнце. Оно кажется нереальным. Очередным предсмертным видением, подброшенным убитым сознанием. Вейлон стоит, покачиваясь, а перед ним — слишком знакомый островок охраны. Может, он видел его в прошлом? В одном из них… Лоджия на втором этаже треснула в нескольких местах, деревянный пол усыпан осколками, по которым Вейлон бредёт, не замечая, как они впиваются в его ступни. Теперь уже все равно. Кровавый след от его ноги окрашивает стекло в рубиновый, как тогда, в другой жизни, когда рубинами блестел пол в доме у того, кто так хотел его смерти… Парк прислонился к дверному проёму, вдыхая полной грудью свежесть осени. Он действительно умирал внутри, по капле лишаясь сил. Всё-таки дойдя до выхода, он исчезал, теряя краски лица, уже не плача, но чувствуя боль, которая затапливает ледяными волнами. Спасённый им незнакомец в порванной, окровавленной одежде был тут же. Вейлон не сразу распознал в этом оборванце Джереми — сознание плеснуло пониманием и незнакомец обрёл имя и личность. — Живой? — хрип Блэра коснулся затухающего мозга. Оказывается, он все это время сидел у выхода, на ступеньках. Точнее, лежал. Бинты на его животе были уже полностью красными и между ними проглядывала алая плоть. — Нет. — просто выдохнул Вейлон, выплёвывая очередной кровавый сгусток. Две фигуры вынырнули откуда-то справа и поспешили к ним через кусты. Кажется, Вейлон должен бы их знать, но нет, это просто мутные призраки, без лиц и голосов. Он тяжело опустился рядом с Джереми. Единственный, кого он помнил, лежит практически без дыхания у самых ног. Как будто они соревнуются, кто отдаст душу первым. Но Вейлон не знал, что Джереми имеет больше шансов на здравый рассудок. После того, как бывший программист помог ему сбежать от Трагера, Джереми быстро вернулся в кабинет, нарвавшись лишь на пару буйных пациентов, от которых все-таки смог защититься. Он вполне здраво мыслил, пусть Волрайдер не раз уже делал налеты на его мозг. Блэр знал, что выживет, однако оставался на месте, поджидая Вейлона, внутренне надеясь, что тот выйдет. И он вышел. Поразительно. — Ты… Оказался сильнее, чем я думал… — Джереми приподнялся на локтях и заглянул в пустые глаза. — Когда я тебя увидел в первый раз, то решил, что ты хлюпик. А ты… Оказался сильнее меня. Не только физически. Джереми пролежал на ступеньках довольно долго, чтобы в который раз подумать о том, что произошло между ними с Вейлоном. Странно, что именно это приходило на ум на фоне всего случившегося за ночь, но Вейлон, этот вездесущий программистишка, и сегодня умудрился сыграть-таки роль первостепенной важности в его жизни. Поэтому не думать Блэр не мог. Может, он даже где-то раскаивался, но на все сейчас была наброшена плотная вуаль страданий, который пришлось пережить, а поэтому мысли исказились, выдавая далекие от правды видения. Вейлон посмотрел на бывшего супервайзера едва ли осмысленно, но, кажется, отчасти все же понял, что ему говорят. Он лежал рядом с Блэром, не находя в себе сил больше идти. Значит, здесь он встретит свой конец. Джереми совершил новое усилие и вынул из небольшого портфеля, захваченного в кабинете, какой-то голубой, покрытый бурыми пятнами предмет, потом сунул его в руки Парку. — Что… это… — бывший программист уставился на то, что сперва принял за книгу. Оно было довольно увесистое, пальцы по инерции перехватили корешок. — Это твое прошлое и настоящее, Вейлон. — Джереми со стоном сел, приблизил свое лицо к лицу Вейлона. — Все, что «Меркофф», да и я тоже, заполучили в свое распоряжение. Вся твоя биография, от и до. А также ключи от твоей старой квартиры в Денвере, твой старый мобильный телефон, паспорт… Все то, что у тебя отняли, когда ты еще работал здесь. По лицу Вейлона внезапно покатились слезы и он покрепче ухватился за папку, как утопающий за соломинку, где-то на уровне рефлексов понимая, что именно он сейчас держит. — Считай, мой тебе прощальный подарок. — Блэр мягко поцеловал его во влажный лоб. — Знай, что какой-то своей гранью я всё-таки полюбил тебя, хотя так и не понял, как это так, любить по-настоящему. Не дано мне ощущать любовь, как делают это нормальные люди. Вейлон слушал, Вейлон слышал. Вдруг сознание покинуло его, оставив в нирване где-то на слове «полюбил». Тело обмякло, но руки не отпустили драгоценную папку, стискивая ее в заскорузлых от пота и крови пальцах. Джереми был уверен в своих словах. У них не могло быть все «долго и счастливо», с самого начала. Просто развлечение, которое стоило им слишком дорого. Но любовь… То самое чувство, которое возвращает из мертвых и рушит цивилизации. Она стала толчком ко всему произошедшему, она переиграла их обоих, забрав себе плату за содеянное. В этот самый момент к ним уже подбегали Линн и Блэйк, оба весьма здоровы, хоть и сильно ранены. Блэйк каким-то образом лишился очков, отчего ориентировался теперь в основном на голос Линн и ее руку, которая тащила его к выходу. — Вейлон! Вейлон, ты в порядке? — Идиоты… — Блэр убедился, что Парк все ещё крепко держит папку. — Он без сознания, увозите его отсюда скорее! Журналисты переглянулись и подхватили Парка под руки и ноги, поволокли к машине, с тревогой оглядываясь на здание лечебницы — обоим все ещё мерещилась кошмарная черная фигура. В каждом окне, в каждой двери, за каждый углом… Но их друг и правда выглядел очень плохо, пусть и был каким-то чудом жив. Оставаться и задавать вопросы времени не было. — А этот? — на ходу окликнул Лангерманн жену. — Будем его подбирать? — Некогда, Блэйк… Хотя, он мог бы стать свидетелем. — А Вейлон? К этому моменту они уже уложили бездыханное тело на заднее сидение. — Будь реалистом. — сурово, но с надрывом оборвала их спор Линн. — У него проблемы с головой, да и… Вдруг он не доживёт даже до города… Так что захватим и этого, а там посмотрим. — мысль о том, что Вейлон умрет, приносила страдания похлеще физических. Но опасность, излучаемая «Маунт Мэссив», была колоссальной, поэтому Линн просто молилась, чтобы где-нибудь у самого выезда их не перехватили и не убили, обесценив абсолютно все усилия. Но прежде чем они успели хоть что-то предпринять по поводу Блэра, тот уже сам поднялся и направился к своей машине. С трудом, но все же пошел, закусывая до боли язык, чтобы не кричать. Раны на животе вытягивали из него все, что еще в нем оставалось, но стоило в последний раз рискнуть. Он влез на водительское сидение, тут же закурил, закидываясь параллельно еще большим количеством обезболивающего. Эти двое, что забрали Вейлона… Кто они? Наверное, притащились сюда вместе с ним. С другой стороны, какая уже разница. «Маунт Мэссив» пала и совсем скоро «Меркофф» начнет действовать, зачищая последствия. Кем бы эти двое не были, им придется иметь дело с ней. А Джереми Блэр спешил на свободу. Линн и Блэйк только и успели увидеть, как мимо них стремительно проносится черная Ауди. Бывший супервайзер сбежал.***
Много-много дней прошло с тех пор. За это время «Меркофф» окончательно свернули все свои касающиеся «Маунт Мэссив» проекты, даже косвенные, на неопределенный срок, а СМИ успели во всех подробностях облизать загадочный пожар в психиатрической лечебнице, а также погадать, сколько же было на самом деле жертв и не виноват ли в этом выброс метана в подвалах. На удивление, эта история быстро забылась, хотя бы потому, что о «Маунт Мэссив» и так знали немногие. А учитывая, что о подземных лабораториях и вовсе никто не догадывался, несколько жертв среди охраны полузакрытой лечебницы мало кого смогли достаточно увлечь. Но тем ни менее, территория психушки теперь охранялась настолько серьезно, что никто из СМИ, любителей заброшек да и просто любопытствующих, не мог даже приблизился к кованым оградкам, обнесенным теперь несколькими слоями колючей проволоки и строительным забором. Официально, на сегодняшний день лечебница закрыта на капитальный ремонт на неопределенный срок, да и глава «Меркофф» высказался, что пока что они не планируют ее отстраивать: «Лечебница изжила сама себя. Конечно, это уникальный архитектурный памятник прошлого, но сейчас у нас есть заботы посерьёзнее. Средства нужны в первую очередь живым, то есть, нашим клиентам и пациентам, а уже во вторую очередь — зданиям…» Другие события, наслаивающиеся на это, показались куда более интересными широкому читателю: уже несколько недель подряд приходят сообщения о найденных в Заповеднике Скалистых год и прилежащих к ним территориях жертвах, умерщвленных весьма жестоким образом. Разорванные, они валялись в виде хаотичного месива на прогулочных тропинках, берегах озёр и просто ветках случайных деревьев. Но самое удивительное было то, что все как один погибли от разрыва сердца. Будто их что-то напугало, прежде чем разорвать. СМИ прошлись и по этой истории, предполагая возникновение в Заповеднике стаи бешеных волков, особенно голодного медведя (хотя мясо и органы жертв были не тронуты), а также совсем уж чушь — духов Скалистых Гор. Однако в последнее время трупов стали находить все меньше — животное либо наелось, наконец, либо померло от бешенства. Другие варианты пока не рассматривались. Людей, которые знали правду, можно было пересчитать по пальцам. Но они прятались, ожидая весьма логичной расправы от «Меркофф», которая грозила обрушиться на их головы в любую минуту. Правда, тяжёлым грузом осевшая на записях, являлась теперь не желанным призом, а обузой, которая способна была лишить их и без того с трудом добытых жизней. Блэйк и Линн затаились. Они продолжали работать в журналистике, но далеко не с самыми громкими делами, отдавая предпочтение безопасным и незаметным. Они каждый день теперь засыпали и просыпались с мыслью, что они предают свою совесть и честность в обмен на собственные шкуры, но однажды едва не погибнув, они не хотели даже думать о том, чтобы выйти на свет. На их плечах теперь так же была забота о Вейлоне, который, естественно, выжил, но передвигался теперь исключительно на кресле-каталке, увешанный капельницами. Прогнозы врачей были не радужными, и шанс того, что он сохранит обе ноги, а тем более будет ходить, был слишком мал. Но Лангерманны делали все возможное и невозможное, стремясь отплатить Вейлону за спасение собственных жизней, а поэтому он шел на поправку крошечными, но уверенными шагами. Они даже нашли для него лучшего психиатра, который взялся за Парка основательно. Много времени потребовалось на то, чтобы вытащить из Вейлона хотя бы слово, ведь после всего произошедшего он будто онемел или даже слегка оглох — ни друзья, ни врачи, ни персонал не могли до него дозваться. Парк просто смотрел в никуда пустым взглядом, плакал или сидел с закрытыми глазами. Линн и Блэйк боялись, что он больше никогда не заговорит, но время сделало свое дело и бывший программист начал, по крайней мере, слегка реагировать на голоса. Психиатр сказал, что это добрый знак. Вейлон же молчал не потому, что разучился. Ему просто сложно было понять, что теперь он — настоящий он, обретший и потерявший все и сразу, как только на колени ему опустилась та самая голубая папка. Ее Лангерманны тоже сохранили, и привезли немедленно, стоило Парку более-менее прийти в себя. А там действительно оказалась его биография. Место рождения, родители, даты, родственники, школа и университет. Оценки, интересы, кружки, побег от родителей, получение гражданства США, квартирка в Денвере, практика и работа в «Маунт Мэссив»… С каждым прочитанным словом и предложением Вейлон вспоминал и вспоминал — жизнь и прошлое разворачивались перед ним, пробуждая в голове то, что, казалось бы, уже давным-давно утеряно. Парк ощущал, что сходит с ума от того, что наполняется воспоминаниями, похлеще чем от атак Волрайдера, но не мог остановиться. Все читал, читал и читал, пока не запомнил всю папку наизусть. На всякий случай, если снова начнет забывать. Особенно поразительным для осознания стало то, что у него есть живые родители, что он вовсе не американец, а здесь, кроме Блэйка и Линн, у него есть ещё двое друзей, тоже вполне живых. Вейлон мысленно пообещал себе, что найдет их всех, хотя бы для того чтобы убедиться, что это все реальность, а не художественная выдумка. Но вот к журналу, который вел Джереми Блэр, он боялся прикасаться. Потому что чувствовал, что там то, что ранит его посерьезнее, чем все остальное. Он хранил его при себе, каждый раз боясь, что этим записям притронется кто-то другой. Линн и Блэйк клятвенно заверяли, что они не открывали ничего, и Вейлон хотел им верить, оберегая папку так, словно от нее зависела его жизнь. И только когда он, наконец, смог самостоятельно ходить, используя трость, он решился заглянуть в этот журнал. Наверное, Вейлон Парк перенес слишком много боли за эти три года, раз во время чтения его глаза остались сухими. Вся правда об эксперименте Джереми, который тот вел, стремясь ощутить себя сильнее, чем живая, свободная душа. Привязать и спутать, влюбить в себя так, чтобы превратить в безвольную куклу на руке кукловода… День за днем Джереми выписывал свои расчеты, мысли, идеи и планы, мельчайшие наблюдения за поведением Вейлона, даже свои грязные мысли на его счет… Так, бывший программист узнал, что план этот родился еще задолго то того, как он вообще впервые перешагнул порог «Маунт Мэссив», и что Блэр развлекался, наблюдая за его душевными тяжбами. А потом, ближе к концу журнала, кажется, начал и вовсе сходить с ума, выписывая бессвязные, грязные, да и попросту болезненные строки, вероятно, навеянные наркотиками. Прочитав абсолютно все, Вейлон понял, что окончательно прозрел. Теперь не было больше темных пятен в их истории, не было вопросов, не было проблем. Какая ему теперь разница, что там сделает с ним «Меркофф»? Он получил желаемое — свою жизнь и свою свободу. Он — снова Вейлон Парк, который однажды до того влюбился в мужчину с серыми, как лед, глазами, что позволил сотворить с собой такое. Он больше не лабораторная крыса, не заключенный и не секс-игрушка, он свободен идти куда ему вздумается. Удивительно, но самое большое богатство, которым может владеть человек, представляет собой его свободную волю и здравый рассудок. Любовь — это не только радужные, теплые чувства, которые созидают в твоей душе нечто прекрасное. Любовь имеет множество лиц, далеко не каждое из которых дружелюбно. Любовь — это та сила, которая способна погубить единственное нерушимое, неделимое и непереходящее — душу.. — Ну так… Что ты будешь со всем этим делать? — Блэйк осторожно заглянул в лицо другу. Тот лишь недавно начал разговаривать чуть больше, чем одним-двумя предложениями в день. — Отнесешь в полицию? Они сидели на терраске дома Лангерманов. Ни Линн, ни Блэйк так и не узнали, что там, в этой загадочной толстой папке, но предполагали, что там могут быть улики. Вейлона лишь недавно выписали, не стоило лишний раз его тревожить расспросами. Но любопытство взяло верх. — Нет. — Вейлон смотрел вперед, на закат. Наверное, первый теплый закат этой зимы. — Не думаю. Блэйк и Линн преглянулись. На их лицах тут же отразилось немое удивление. Хотя они все-таки понимали его и не собирались давить. Сами ведь до сих пор прятали записи, не решаясь ничего предпринять. — Недавно с нами связался один человек… — начала Линн, так и не дождавшись продолжения реплики. — Он говорит, что может помочь накрыть «Меркофф» безопасным для нас способом… Вейлон не отреагировал. Он опустил глаза на папку и задумался, будто бы о чем-то совершенно постороннем, и, уже когда Линн поднялась, чтобы уйти в дом, вдруг спросил: — Кто? — Саймон Пикок. — тут же отреагировал Блэйк. — Вейлон, ты только не беспокойся, мы тебя не упоминали… Ты можешь жить спокойно, они о тебе точно не знают. По крайней мере, мне так показалось из разговора с ним… — Хорошо. Солнце скрылось за лесом. Супруги Лангерманн молчали, выжидая. — Спасибо вам за все. Но я должен уехать. Я и так слишком долго сижу на вашей шее. — Что ты такое говоришь! — тут же вскинулся Блэйк. Он вскочил со своего места и коснулся плеча друга, заглянул ему в лицо. — Мы обязаны тебе жизнью, слышишь? Помощь тебе… Это же, блять, пустяк по сравнению с… — Но ведь там вы тоже оказались из-за меня. — Вейлон взглянул благодарно и немного грустно. — Поэтому нет никакого долга. Мне нужно найти кое-кого, кто мне очень дорог… Извините. — Мы понимаем. — Линн обняла его за плечи. — Только, пожалуйста, береги себя. Не забывай о своем здоровье, все такое… Вейлон обнял ее в ответ и осознал, что как бы долго ему не пришлось искать Лизу и Ларри, супругов Лангерманн он точно не оставит. Они абсолютно искренне всегда беспокоились о нем, заботились и любили, и Вейлон любил их в ответ. На крошечную терраску опустилась ночь.***
Германия встретила Джереми недружелюбно. И это не удивительно, ведь однажды он уже «предал» страну, сменив гражданство, и то, что это случилось благодаря его отцу, совершенно не играло никакой роли. Трудности начались ещё до вылета, ведь Блэр никак не рассчитывал на ранения, которые нужно было как-то лечить. Пусть он и долетел на своей машине домой, наверное, на приливах адреналина, но с ранами от скальпеля Трагера надо было что-то делать, пока они не начали гноиться. До вылета оставалась неделя. Оказав себе первую помощь, Джереми провалялся в жару двое суток, а на третьи с ним связался покупатель его дома, заявивший, что готов выкупить здание целиком. Блэр созвонился с агентством, через которое совершалась сделка и передал дело им, а сам из последних сил вызвал себе врача. Тот был в шоке от его состояния, но Джереми готов был платить любые деньги, лишь бы не ехать в больницу, ведь сейчас на это не было времени. Ему повезло — медработник оказал ему необходимую помощь прямо на дому. Особенно крупные раны были зашиты, обработаны и надёжно скрыты под крепкие повязки. Врач взял деньги, но потребовал честное слово, что Джереми явится в больницу при первой же возможности. Дальше началась долгая процедура продажи дома, и обессилевший Джереми согласился со всеми условиями покупателя, лишь бы побыстрее закончить с этим. Затем — спешные сборы и перелет, где его ждала вереница встреч с нотариусами, юристами и адвокатом, которые совместными усилиями пытались найти следы его семьи, а также завещание его деда, в котором действительно говорилось о том, что Джереми является единственным наследником его дома в Кельне. Естественно, все это отняло далеко не одну неделю, но затраченные тысячи, прекрасное знание немецкого, хорошие специалисты а также громкая некогда фамилия его деда сделали свое дело: всеми возможными и невозможными способами Джереми добился своего, в итоге вступив в наследование. Полузаброшенный особняк на отшибе, тот самый желанный дом, какое-то время сдавался, но после смерти отца Джереми, Джозефа Блэра, никто не стал заниматься документами и наследниками, поэтому он долго оставался в распоряжении государства, в частности, городского управления, которое посчитало нужным сделать из него социальное жилье, а потом и вовсе опечатать, оставив пустовать до лучших времён. Но после всего, что случилось с ним в «Маунт Мэссив», после дикого страха смерти, который преследовал его все это время, после боли физической и душевной, после всей этой бюрократии и жизни в случайных хостелах, Джереми с абсолютно спокойным сердцем отдал все что у него ещё оставалось после продажи своих домов в Америке на восстановление этого особняка, в котором прошло его детство. Здесь он ощущал себя другим. Кажется, что вся эта боль, трудности и ответственность, которую ему пришлось пережить, были его чистилищем, где он ценой здоровья и нервов искупил свои грехи. В Джереми Блэре практически не осталось того, что когда-то наполняло амбициозного, жадного до власти человека, который готов был идти по головам ради выгоды. Его личность замкнулась на себе, стремясь отгородиться от всего мира, который больше не представлял собой ничего ценного. Где-то в глубине души этот новый Джереми пытался найти то, с чего все началось — самого себя, без травм детства, без разгульной юности и испорченной вседозволенностью зрелости. Бродя по коридорам и комнатам своего дома, он отчаянно высматривал следы прошлого, теперь затертые слоями штукатурки и краски. И не находил. Но воспоминания, переполнявшие каждый уголок, нахлынули волнами. Джереми отдался им, не замечая, как ноги сами несут его на могилу матери, здорово заброшенную и почерневшую, на которой, однако, ещё можно было разобрать слова на немецком и ее портрет, на котором она была все той же вечно красивой и живой. И снова процесс восстановления, на сей раз, памятника. Свежие цветы. Внутренний диалог, абсолютно без слез… Блэр поселился в одной из комнат дома, решив, что тратить деньги на то, чтобы заполнить его полностью, нет смысла. Стоило бы наверное поискать хоть какую-нибудь работу и обеспокоиться процессом возвращения себе гражданства, но финансов все ещё хватало для скромной жизни, а последствия «чистилища» сдерживали Джереми на одном месте, словно окутывая коконом. Блэр чувствовал себя отшельником, который вместо пещеры живёт в абсолютно пустом особняке. И это его абсолютно устраивало. Никаких больше разговоров, людей, обязанностей и ответственности — он уже отдал все свои долги и теперь готов уйти. Умереть там же, где и родился. Что может быть лучше? Больше его ничего не держит на этой земле. Иногда Джереми снился Вейлон. Снилась эта уничтожающая страсть, с которой они отдавались друг другу, жестокость, кровь и крики… А иногда просто его спокойный, внимательный взгляд, слезы в этих зелёных, как трава, глазах. И тогда Джереми невольно возвращался мыслями к нему, гадая, жив ли он. От чего-то казалось что да, Вейлон Парк жив, ведь сколько раз он уже должен был погибнуть? И каждый раз чудесным образом спасался, будто был не человеком, а вымышленным персонажем его, Джереми, сознания. А может и правда был? Наркотики и алкоголь создали в его голове искушающий образ, который толкнул на преступления и навсегда закрепился как единственное сексуальное желание. Эдакая фантазия, которую можно было полюбить в момент, когда она истекает кровью на твоих руках. А может, Джереми скучал по нему? Он не мог сказать точно. Хотя порой ему действительно хотелось, чтобы Вейлон Парк ещё хотя бы раз простонал ему на ухо его имя. И так прошел целый год. А потом расплата все же нашла его, в виде уткнувшегося среди ночи в лицо пистолета. Кажется, киллеры что-то сказали о «Меркофф», которая всегда находит своих должников, Полин, которая отдала всё, что о нем знала Главам и потерях, которые компания понесла из-за него… И Джереми спокойно принял свою участь, даже не попытавшись спастись. Пуля разорвала его лицо, а незнакомцы скрылись прежде, чем под упавшей на живот жертвой натекла лужа крови.***
… 03.04.2014 Heute habe ich mir vorgestellt, dass jemand im Haus spaziert. Könnte das der Geist der Mutter sein? Unsinn. 06.04.2014 Зелёные, блядские глаза. Даже здесь от них нет покоя. Я тут уже очень давно, но всё остаётся на своих местах. Парк виноват во всем, я его ненавижу, ненавижу… 07.04.2014 В действительности, нет во мне ненависти. Во мне больше ничего нет. И это прекрасно. Да, мам, у меня даже нет души. 17.04.2014 Mir wurde klar, dass mein leben selbst in dieser kirche in den bergen keinen sinn hatte. Ich weiß nicht, warum ich noch hier bin… 20.04.2014 Hör auf, in meine träume einzudringen. 05.05.2014 Каждый раз, как я оказываюсь на ее могиле, мне слышится ее смех. Моя жизнь изменилась в 10 лет. 18.05.2014 Я не верю в бога. Отсюда слышны колокола церкви. Каждый раз одно и то же. 21.05.2014 Трагер явно в аду. А я? А я в чистилище. 31.05.2014 Ich habe etwa 20 narben. Waylon hat eindeutig mehr davon. 08.06.2014 То, что я до сих пор жив, означает, что долги все ещё не отданы. Что я должен сделать, чтобы не пришлось самостоятельно повеситься? Вспоминаю, что стало с теми, кого нашел Волрайдер. Мне повезло меньше. 17.06.2014 Интересно, когда меня найдут? Кажется, они не особенно торопятся. Может, стоит напомнить о себе? Хахаха. 18.06.2014Конец четвертой части
