Outside (За пределами)

Когда Ван Чжи берёт его лицо и грубо прижимается губами к его губам, Дин Жун почти что ожидал, что так и будет. Почти что. Можно долго рассуждать о всей этой сложной игре, что привела их сюда — о яростном движении губ, о вкусе выжженного вина, что остался на них обоих. Можно было сказать и кое о чём другом — о том, как Дин Жун всякий раз удивляется, когда это происходит: как сердце его замирает, как он на мгновение колеблется, прежде чем вцепиться пальцами в одежду Ван Чжи и притянуть его ближе. Какими бы ни были эти слова, как бы насмешливо они ни звучали — Дин Жун не знает. И старается лишний раз не размышлять об этом. В свою очередь, Ван Чжи позаботился о том, чтобы быть достаточно пьяным — ровно настолько, чтобы без малейших сомнений взгромоздиться на колени Дин Жуна и приняться теребить завязки его головного убора. Одним резким движением он срывает шапку, и волосы Дин Жуна, вырвавшись из собранного пучка, рассыпаются по плечам. Ван Чжи пошатывается, но торжествующе возвышается над Дин Жуном, оседлав его бёдра. Его неуклюжая рука поднимается, пальцы вязнут в волосах, и наконец, его затуманенный взгляд фокусируется на лице Дин Жуна. — Ну что? — резко бросает он, слова слегка заплетаются, интонации звучат непривычно. — Если ты распустишь мои волосы, тебе придётся заплести их обратно, знаешь ли. Дин Жун несколько раз моргает, просто чтобы убедиться: этот свет за спиной Ван Чжи — от комнатных фонарей, а не от лучей небесных. Он всё равно вытаскивает золотую шпильку из его волос — и чувствует, как губы сами растягиваются в улыбке, когда Ван Чжи фыркает и сдвигает со лба повязку, небрежно перекидывая её через плечо. — Прекрати, — бормочет он, толкая Дин Жуна назад, и тот опрокидывается на подушки, устилающие диван в апартаментах Ван Чжи в Хуаньи Лоу. Ван Чжи тут же накрывает его собой, приникает губами к шее Дин Жуна, пока тот распутывает его волосы. — Прекратить что? — тихо спрашивает Дин Жун, будто громкий голос способен спугнуть Ван Чжи. Медленно напряжение уходит из тела Ван Чжи, он обмякает, прижимаясь к Дин Жуну. — Прекрати на меня пялиться. — Его губы оставляют горячий след поцелуев вдоль горла и линии челюсти Дин Жуна. Ван Чжи — приятная тяжесть сверху. Тепло. — Мне нравится на тебя пялиться, — слышит собственный голос Дин Жун. Его пальцы вплетаются в шелковистые пряди волос Ван Чжи. — На тебя приятно смотреть. Ван Чжи замирает, его горячее дыхание на мгновение обжигает ухо Дин Жуна — прежде чем он отстраняется. И Дин Жун понимает: Ван Чжи далеко не так пьян, как хочет казаться. Взгляд, скользнувший по нему, слишком острый, а ладони, вдавливающие его в подушки, прилагают ровно столько силы, сколько нужно. Дин Жун моргает, облизывает губы. Одна часть его тревожится: не испортил ли он всё сегодня? Другая уже гадает: когда ему снова позволят прикоснуться к Ван Чжи так, как сейчас? Их моменты — наедине, такие как в этот миг — стали достаточно редкими в последние месяцы. И вдруг — словно чудо — Ван Чжи улыбается. Сначала медленно, немного криво, но потом лицо его смягчается, становится по-настоящему тёплым. Возможно, он и вправду пьян. — Так я тебе нравлюсь? — протягивает он и тянется к поясу. Дин Жун хватает его за запястье. — Дугун. — На этот раз он говорит громче и замечает внезапное замешательство в глазах Ван Чжи. — Есть вещи… о которых ты можешь впоследствии пожалеть. Некоторые двери, однажды открыв, уже не закроешь. Выражение лица Ван Чжи смягчается, он наклоняется и неожиданно нежно целует Дин Жуна, мягко посасывая его губы. Он старается быть милым, и это само по себе странно. Обычно они оставляют искренность за дверью, как только переступают этот порог. — Просто развлечение, — шепчет Ван Чжи, не отрываясь от губ Дин Жуна. Он чувствует, как пальцы вцепляются в отвороты его одежды, проскальзывают под слои ткани и легко касаются груди. Дин Жун вздрагивает, и Ван Чжи верно истолковывает это как разрешение продолжить. Ван Чжи мгновенно теряет всю свою мягкость. Он, будто нетерпеливый ребёнок, жадно запускает руки под одежду Дин Жуна, даже не пытаясь сначала расстегнуть его массивный пояс. Вместо этого он распахивает верхнюю часть халата, тянет ткань каждого слоя прямо из-под пояса, пока наконец не обнажается кожа. — Ван Чжи, — начинает Дин Жун, но мягкие ладони Ван Чжи уже скользят по его ключицам и груди, с любопытством их исследуя. Губы Ван Чжи всё ещё растянуты в озорной ухмылке. Его глаза блестят, когда их взгляды встречаются, но за этой игривостью, сквозь алкогольный кураж, уже проступает нечто новое, только пробуждающееся. Подушечка его большого пальца медленно выводит круги вокруг соска Дин Жуна, легко касается, пока тот не твердеет — и Дин Жун чувствует, что разливающийся по его лицу жар уже вовсе не от вина. Взгляд Ван Чжи тем временем полностью сосредоточен на груди Дин Жуна. Одной рукой он продолжает ласкать его, другой — удерживает плечо. Дин Жун вдруг осознаёт: Ван Чжи потерялся в своей пьяной одержимости. Он накрывает ладонь Ван Чжи своей. — Ты… — его голос прерывается, становится напряжённым, — ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? Ван Чжи резко поднимает взгляд и, не раздумывая ни секунды, кивает, тут же слезая с Дин Жуна и снова хватаясь за свой пояс. Его кожа бледная и гладкая, тело мягкое, без чётких очертаний. Дин Жун видел Ван Чжи раздетым и раньше, но сейчас почему-то ему кажется, что следует отвести взгляд — несмотря на явное разрешение приблизиться. Раздевшись, Ван Чжи опускается на спину, раскидывается на подушках, как до этого лежал сам Дин Жун. И хотя Дин Жун не может представить, что это — нечто большее, чем просто спонтанная прихоть, Ван Чжи выглядит невероятно довольным, развалившись в ожидании прикосновений — ожидая, когда Дин Жун коснётся его. Дин Жун пододвигается ближе и ложится на бок рядом с Ван Чжи, не решаясь нависнуть сверху — он не хочет загонять его в ловушку. Помимо того, что Ван Чжи молод, Дин Жун прекрасно знает, как переменчиво его настроение, и им обоим будет лучше, если Ван Чжи будет иметь возможность просто откатиться в сторону, когда захочет остановиться. И потому Ван Чжи даже не вздрагивает, когда Дин Жун начинает с осторожного касания — кладёт ладонь на его бедро и медленно проводит вверх по гладкой коже. А когда Дин Жун наклоняется, чтобы прикоснуться губами к его скуле, Ван Чжи поворачивает голову и отвечает лёгким поцелуем в щёку. — Я не бумажная кукла, — говорит Ван Чжи. — Тебе не нужно быть таким осторожным. Дин Жун в ответ слегка сжимает пальцами его тело, словно проверяя на прочность, затем прижимается ближе, утыкается лицом в шею Ван Чжи. Его губы прилипают к горячей коже, посасывают её, оставляя влажный след чуть ниже горла — здесь солоноватый вкус пота смешивается с лёгкой горечью какого-то ароматного масла. Пальцы Ван Чжи запутываются в его волосах, и он тихо мурлычет — этот звук резонирует прямо под губами Дин Жуна, вызывая лёгкое покалывание. Он знает, что его руки грубые, особенно подушечки пальцев, покрытые мозолями от постоянной работы с иглами и химикатами. Поэтому каждое прикосновение к груди Ван Чжи он совершает с особой осторожностью. Но когда его большой палец случайно задевает сосок, Ван Чжи резко дёргает его за волосы, заставляя поднять голову. Ван Чжи вновь приникает к его губам в тот момент, когда Дин Жун зажимает затвердевший сосок между двумя пальцами, осторожно перекатывая его. Их языки сплетаются, а поцелуи становятся всё более ленивыми и отрывистыми. Когда Ван Чжи наконец устаёт от близости и отталкивает его, губы Дин Жуна горят, а в голове клубится туман. Он отчётливо понимает: обычно Ван Чжи теряет интерес к подобному взаимодействию намного раньше, и потому его удивляет, что даже после того, как его отодвинули за плечи и заставили сесть, Ван Чжи не отпускает его руку — будто запрещает уходить слишком далеко. — Пойдём ко мне, — выдыхает он. Близится полночь, и Дин Жун понимает: завтра ему придётся пожалеть об этом решении, когда он будет раздражённым и невыспавшимся. — Да, — всё же отвечает он, и только тогда Ван Чжи отпускает его. Они кое-как поправляют одежду и ещё менее тщательно приводят в порядок волосы. Цзя Куй, конечно, замечает их непотребный вид, когда они выходят из комнаты, но не его дело комментировать раскрасневшуюся кожу, распухшие от поцелуев губы и помятую одежду. Он всё это уже видел. Дорога в повозке до Западной ограды проходит без напряжения, но тишину, повисшую между ними, нельзя назвать спокойной. Ван Чжи приваливается к Дин Жуну, уверенный в своём праве занять это место, но проходит почти полдороги, прежде чем Дин Жун медленно, даже осторожно, смещается, обвивая рукой его плечи. Он не знает, как Ван Чжи планирует провести вечер или чего он хочет — секса, возможно. Или просто уединения в своих покоях. Именно эта неопределённость заставляет живот Дин Жуна сжаться, именно она протрезвляет его, пока повозка покачивается на ухабах. Хотя жизнь слуги императорского двора — особенно слуги Западной ограды — полна неизвестности, Дин Жун никогда не испытывал к ней особого интереса. Порой ему кажется: лучше знать наверняка, что всё обернётся худшим, чем питать надежды насчёт непредсказуемого будущего. Возможно, в этом и есть особое свойство императорского слуги: отсутствие надежды. И всё же. Надежда, похоже, всё же жива, когда повозка останавливается и Ван Чжи первым приходит в движение, поднимаясь с уютного сиденья, где они сидели, прижавшись друг к другу. Западная ограда почти безлюдна, когда Дин Жун следует за Ван Чжи через двор. Каждый их шаг отдаётся эхом по камням, как бы осторожно они ни ступали. Проходит мгновение, прежде чем он понимает: это шаги Ван Чжи звучат так громко, а не его собственные. Проходит ещё мгновение — и он осознаёт, как рад оказаться за этими привычными стенами, а не в своём тесном сыхэюане возле мастерских, который он делит с двумя беднейшими солдатами Западной ограды… и Цзя Куем. Цзя Куем, который вместе с повозкой бесшумно исчезает и больше не появляется до самого утра. Ван Чжи ведёт его мимо всех главных зданий, через ворота у входа в тюрьму, затем налево — и вот они в укромном уголке Западной ограды, где Ван Чжи проводит ночи: неприметная часть комплекса, скрывающая скромную спальню и гостиную. Дин Жун замирает в дверном проёме. Серебристый лунный свет, льющийся через его плечо, выхватывает из темноты ровно столько, чтобы он мог разглядеть, как Ван Чжи неуверенно передвигается по комнате, зажигая фонари. Останавливается после второго, бросая взгляд через плечо: — Закрой дверь. Дин Жун переступает порог. Дверь с тихим скрипом закрывается за его спиной, и он на мгновение прислоняется к деревянной панели, наблюдая, как Ван Чжи продолжает свой путь по комнате. Тот зажигает ещё один фонарь и, держа его в одной руке, поворачивается, протягивая другую руку к Дин Жуну — безмолвное приглашение следовать за ним. Рука Ван Чжи — лёгкое несоответствие: изящная, мягкая, но в то же время сильная. Эти пальцы, которые Дин Жун, пожалуй, мог бы с лёгкостью сломать в своём кулаке, держат больше власти, чем большинство жителей столицы могут познать за всю жизнь. Власти, которой Дин Жун следовал добровольно, преданно — даже с энтузиазмом — все эти годы. Но сейчас он следует не за властью, а за самим Ван Чжи. И если быть совершенно честным с собой — уже много месяцев Дин Жун следует именно за человеком, а не за тем могуществом, которое тот олицетворяет. Когда они достигают спальни Ван Чжи, Дин Жун заставляет себя разжать пальцы. Он делает шаг в сторону, забирает у него лампу и направляется зажечь ещё один фонарь, чтобы осветить комнату. Стоя спиной, Дин Жун слышит, как Ван Чжи двигается за его спиной — отчётливый шорох ткани, падающей на пол. Однако, обернувшись, он видит, что Ван Чжи всё ещё почти полностью одет, если не считать распущенных волос, снова рассыпавшихся по плечам. Он снял лишь верхний халат и украшения и теперь сидит на краю кровати, сбрасывая сапоги. — Дугун, — обращается Дин Жун, и Ван Чжи поднимает взгляд, вспыхивая улыбкой, от которой у Дин Жуна что-то сжимается в груди. — Можешь оставить свои вещи на туалетном столике, — говорит он. Дин Жун снова развязывает головной убор, распуская волосы, и кладёт его на маленький столик перед бронзовым зеркалом, сдвигая в сторону баночки с кремами и маслами для волос. Затем снимает пояс, стараясь сохранять плавность движений, хотя прекрасно понимает, что это ему вряд ли удаётся. Кладёт его на мягкую скамейку перед столиком вместе с тканевым поясом, который обычно носит под кожаным. — Ты умеешь играть в вэйци? — неожиданно спрашивает Ван Чжи. Дин Жун оглядывается через плечо и с недоумением видит, как Ван Чжи достаёт из-под кровати деревянный ящик. — Конечно, — отвечает он, замирая на мгновение и наблюдая, как Ван Чжи взбирается на кровать, открывает ящик и вынимает доску и два мешочка, звонко позванивающих камешками внутри. — Если выиграешь, исполню любое желание, — заявляет Ван Чжи, развязывая один мешочек и рассыпая камни на постели перед собой. Дин Жун сбрасывает верхний халат, аккуратно складывает его и оставляет на скамейке рядом с поясом. Затем решительно подходит и осторожно усаживается на край кровати. Хотя матрас и мягкий, он достаточно упругий, чтобы доска вэйци не сдвинулась под его весом. Дин Жун подгибает ноги, усаживаясь напротив Ван Чжи с непонятным чувством. Почему доска для вэйци? — А если победишь ты? — спрашивает Дин Жун. Ван Чжи снова улыбается — та улыбка, от которой у Дин Жуна перехватывает дыхание. — Тогда ты исполнишь моё желание. Дин Жун тянется ко второму мешочку с камешками, развязывает шнурок. — Я бы сделал всё, что ты пожелаешь, даже без проигрыша. Это не признание — просто констатация факта. — Может быть, я люблю выигрывать, — парирует Ван Чжи и не моргнув глазом выкладывает чёрный камень. Так начинается игра. Дин Жун моргает, засовывает руку в мешочек и вынимает камень. Он не уверен, играют ли они всерьёз, и хотя правила ему известны, он не садился за вэйци несколько лет — по сути, с тех самых пор, как ему объяснили основы. Он заранее готов к поражению: навыки заржавели, и он не расположен кропотливо обдумывать каждый ход. Между ходами он наблюдает за лицом Ван Чжи, даже не пытаясь разгадать его стратегию. Поэтому он поражён, когда Ван Чжи сдаётся, как только доска заполняется. Дин Жун сдаётся тоже. При подсчёте оказывается, что победа за ним. Его глаза прищуриваются от подозрения, но когда Ван Чжи начинает собирать свои камни обратно в мешочек и спрашивает: «Ну что, Дин Жун, чего же ты желаешь?» — всё встаёт на свои места. Дин Жун собирает свои камни в мешочек, гадая: неужели Ван Чжи ждёт, что он воспользуется этим «любым желанием»? Ван Чжи несомненно поступил глупо, сделав такое предложение. — Ты попросил меня прийти, — наконец произносит Дин Жун, возвращая мешочек с камнями. — Я просто хочу остаться. Вот и всё. — Остаться, — повторяет Ван Чжи, слегка поджав губы. Он убирает доску в ящик и некоторое время медлит, хмурясь. — Ты хочешь… жить здесь? — Нет, — быстро отвечает Дин Жун. — Я хочу… провести эту ночь с тобой. Ван Чжи взирает на него с немым недоумением. — Но ты в любом случае остался бы здесь на ночь. Что ещё? Дин Жун моргает. Время уже позднее, и его глаза уже начинают сохнуть, и хотя их партия в вэйци завершилась довольно быстро, он чувствует, как его конечности постепенно деревенеют от долгого сидения без движения. Он не может придумать, что ещё добавить, поэтому просто подаётся вперёд на коленях, притягивая Ван Чжи за шею к себе и захватывая его губы в поцелуй. Губы Ван Чжи мгновенно отвечают. Вино уже почти не чувствуется на вкус, но он бросается вперёд, словно всё ещё пьян, опрокидывая Дин Жуна на спину и торопливо распахивая его одежду. — Ты правда не просто поддаёшься мне? Ты действительно этого хочешь? — внезапно останавливается он, прищурившись и глядя сверху вниз на Дин Жуна — будто тот не признавался ему раньше, как любит смотреть на Ван Чжи, будто не соглашался вернуться с ним в Западную ограду, будто не отвечал жадными поцелуями каждый раз, когда Ван Чжи наклонялся к нему. — Я не работаю в Хуаньи Лоу. И ты нанимал не безвольного служку. — Не уверен, — отвечает Ван Чжи, и в его голосе плещется откровенное веселье, пока он приподнимает Дин Жуна, чтобы стянуть с него рукава нижней рубашки. — С моей точки зрения, опрокинуть тебя — проще простого. Дин Жун замирает, затем фыркает, откидывается на руки и наблюдает, как взгляд Ван Чжи неспешно скользит по нему, открыто оценивает его тело. Наслаждается видом. Здесь, в покоях Ван Чжи, между ними словно исчезают преграды. Слова льются свободнее. Он говорит «дугун», но сейчас, на кровати Ван Чжи, это обращение теряет всякий официальный смысл. — Раздень меня, — командует Ван Чжи, раскинув руки. Интонация взлетает вверх, превращая фразу почти в вопрос. Дин Жун преодолевает короткое расстояние между ними и стаскивает с Ван Чжи нижнюю одежду. Он отбрасывает рубашку в сторону, придвигается ближе, прижимает ладони к его груди и лёгким толчком опрокидывает на спину. Без лишних церемоний он стягивает с Ван Чжи штаны, стаскивая их через щиколотки. Следом так же стягивает носки. И вот Дин Жун уже стоит на коленях у его ног, всё ещё сжимая одну лодыжку, внимательно рассматривая его обнажённое тело. Ван Чжи, приподнявшись на локтях, спокойно смотрит на него в ответ. Ждёт. — Если бы ты выиграл… — начинает Дин Жун, — чего бы ты пожелал? Ван Чжи усмехается. — Разве не очевидно? Я бы пожелал, чтобы ты остался. Грудь Дин Жуна рефлекторно сжимается, хотя логика подсказывает: Ван Чжи, должно быть, смеётся над ним. Видимо, ответа на свой вопрос он не получит. Может, Ван Чжи и не планировал побеждать? Что ж. Он перемещается, проводя рукой вдоль ноги Ван Чжи, и нависает над ним. — Ты когда-нибудь делал это раньше? — А что? Хочешь верить в мою непорочность? — Улыбка Ван Чжи становится острее всех, что он прежде дарил Дин Жуну в этот вечер. «Я лишь не хочу причинить тебе боль», — думает Дин Жун, но вслух не произносит ни слова, и Ван Чжи просто говорит ему, что в тумбочке у кровати есть ящик. Дин Жун открывает его и находит внутри глиняный горшочек с мягким прозрачным гелем. Рядом лежит каменный фаллос — отполированный до зеркального блеска, шириной примерно в три его пальца и длиной чуть больше ладони, с лёгким изгибом, лишь отдалённо напоминающий то, что он призван имитировать. Дин Жун откладывает находку в сторону, склоняясь к Ван Чжи и рассыпая поцелуи по его телу. Каждый участок кожи кажется достойным внимания — он не настолько самонадеян, чтобы рассчитывать на ещё один шанс. Он целует лодыжку Ван Чжи, затем колено, слегка покусывает нежную внутреннюю поверхность бедра — в ответ раздаётся смешок, прерываемый сбитым дыханием, и ладонь Ван Чжи ложится на его голову, гладя волосы. Он движется выше — язык скользит по стыку бедра, прежде чем губы приникают к выступающей тазовой кости. Поднимается по животу, ощущая под губами гладкую, тёплую кожу, затем обводит языком сосок, помня, как Ван Чжи реагировал на прикосновения здесь ранее. Сосок твердеет под его языком, а когда он осторожно проводит зубами по коже, Ван Чжи резко вдыхает. Дин Жун запоминает эту реакцию, архивирует её в своём сознании, приподнимается, тянется к губам Ван Чжи и крепко целует. Руки обвивают его шею, и ощущение обнажённого тела Ван Чжи, прижатого к нему, кажется порождением лихорадочного бреда. — Давай же, — выдыхает Ван Чжи прямо в его губы, и Дин Жун резко отстраняется, тянется к своим штанам, избавляет от оставшейся одежды с помощью Ван Чжи. Затем он снова притягивает Ван Чжи к себе, и вот они наконец сливаются воедино — кожа к коже, от груди до бёдер, делясь теплом. Язык Ван Чжи скользит по его языку, руки крепко обвивают плечи Дин Жуна, а его поцелуй полон неожиданной сосредоточенности — Дин Жун знает, Ван Чжи обычно думает сразу о трёх вещах одновременно. В конце концов, желания Ван Чжи словно разлетаются в разные стороны. Его руки ослабевают и скользят по спине Дин Жуна, пальцы спускаются вдоль его позвоночника. Через какое-то время Ван Чжи отталкивает Дин Жуна, тянется через всю кровать, хватает ящик из тумбочки и вручает ему баночку смазки. Его глаза потемнели, едва улавливают отблеск света от фонаря за спиной Дин Жуна, когда он смотрит на него и замечает его неуверенность. — Дин Жун, — его голос непривычно хриплый, — я доверяю тебе. Доверие. В груди Дин Жуна распускается тепло, и если у него когда-либо были сомнения, то сейчас он уверен: Ван Чжи знает. Знает, что его сердце бьётся ради него. Знает, что для Дин Жуна это не «просто развлечение» — никогда им не было. По крайней мере, Ван Чжи, кажется, не думает о нём хуже из-за этого. Он необычно тих, когда Дин Жун раздвигает его бёдра и проводит смазанными пальцами между ягодиц. — Дугун… — произносит Дин Жун, сам не понимая зачем. Ван Чжи напряжён, его тело слегка вздрагивает, пока Дин Жун осторожно раскрывает его, погружая внутрь палец. — Всё в порядке? — останавливается Дин Жун. Ван Чжи издаёт сдавленный звук, и его раздражённый взгляд ,кажется, велит Дин Жуну поторопиться. Дин Жун наклоняется, быстро целует его в губы, прежде чем продолжить: палец погружается глубоко, медленно выходит и снова входит. Когда он сгибает палец, подушечка находит мягкий плотный бугорок. Бёдра Ван Чжи непроизвольно дёргаются, глаза блестят, но Дин Жун не уверен, что это не просто игра света. — Дин Жун! — сквозь стиснутые зубы вырывается у Ван Чжи, голос звучит напряжённо от нетерпения. — Давай же. Дин Жун ненадолго отстраняется и видит, как Ван Чжи начинает приподниматься в немом протесте. Он быстро наносит гель на второй палец. — Лежи, — резко бросает он, и слово срывается с его губ, как приказ, который он мог бы отдать своему подчинённому, но не Ван Чжи. Никогда ему. Но Ван Чжи повинуется, и момент проходит, когда Дин Жун стремительно приближается вновь, целует его, одновременно вдваливая два пальца в его тело. Он чувствует сопротивление, движется медленно, но уверенно, и Ван Чжи извивается под ним, прикусвая губу и впиваясь ногтями в его спину, обвивая его руками. — Хорошо, — выдыхает Ван Чжи прямо ему в губы, и Дин Жун вздрагивает от этого одобрения. Затем он начинает двигать пальцами: сначала просто поглаживая изнутри, а потом намеренно задевает то чувствительное место, играет с ним подушечками пальцев. Когда он, наконец, начинает ритмично двигать пальцами, Ван Чжи уже пылает в его объятиях, судорожно прижимаясь к нему и мелко дрожа. Их положение изменилось — теперь лицо Ван Чжи прижато к шее Дин Жуна, его горячее дыхание обжигает кожу, прерываясь всё чаще. Каждый приглушённый стон, каждый вырвавшийся вздох Ван Чжи заставляет Дин Жуна содрогаться. Это он довёл его до такого состояния. Он заставляет Ван Чжи извиваться, впиваться ногтями ему в бока всё сильнее. Значит, это желание. Это удовольствие. Дин Жун кладёт свободную руку рядом с головой Ван Чжи, опирается на локоть и пытается приподнять его лицо за подбородок. Он видит слёзы на его ресницах — и замирает, будто поражённый током. Леденящий страх сковывает его тело, ужас тяжёлым камнем оседает в животе. Но Ван Чжи извивается, тянется вверх и обхватывает ладонями его лицо. — Продолжай, — шепчет он. Слеза, сверкнув, скатывается по виску. Дин Жун рефлекторно дёргает рукой, исполняя приказ, но в горле у него встаёт ком. — Ты плачешь, — хрипит он. — Дин Жун… — Я… я делаю тебе больно? — Нет, — отвечает Ван Чжи, притягивая его к себе для поцелуя. Его большие пальцы проводят по щекам Дин Жуна вперёд-назад, мягко подбадривая. В конце концов Дин Жун решает поверить ему. И когда его пальцы вновь начинают движение, тело Ван Чжи само стремится навстречу, будто стремясь к большему контакту. — Не останавливайся… — чуть слышно шепчет Ван Чжи, закрывая глаза. Слёзы по-прежнему изредка пробиваются сквозь ресницы, но его заверения звучат твёрдо, а стоны не похожи на болезненные — Дин Жун знает, как звучит боль, поэтому он расслабляется. Позволяет себе погрузиться в возбуждение Ван Чжи, в мелодию его голоса, в дрожь его тела. ... Когда дыхание Ван Чжи выравнивается, а сердцебиение замедляется, Дин Жун осторожно приподнимается. По расслабленной вялости его конечностей он решает, что тот уснул и не заметит лёгкого движения. Он ошибается. — Ты что, сбегаешь? — Ван Чжи переворачивается, его острый взгляд упирается в Дин Жуна, на лице читается капризное недовольство. — А я-то думал, ты хотел остаться. Дин Жун замирает. — Я собирался привести тебя в порядок, — отвечает он. Недовольная гримаса Ван Чжи мгновенно исчезает. Он садится, пренебрежительно махнув рукой. Кажется, силы возвращаются к нему с каждой секундой, хотя ночь уже поздняя и усталость должна бы брать своё. Он встаёт на колени, движения его чуть скованы, но сам он не придаёт этому значения. Каким-то чудом ящик с фалосом всё ещё лежит открытым на краю постели. Ван Чжи поднимает неиспользованную игрушку и поворачивается к Дин Жуну с игривым блеском в глазах: — Ты не хочешь своей очереди? У Дин Жуна пересыхает во рту, а сердце замирает при одной мысли, что Ван Чжи хочет ответить взаимностью — будто между тем, чтобы доставлять удовольствие Ван Чжи, и тем, чтобы принимать это от него, лежит целая пропасть. — Уже поздно, — всё же говорит он, заставляя себя быть голосом разума. — Дугун завтра будет не в форме, если я продолжу его беспокоить. Ван Чжи сжимает губы, но Дин Жун знает: с фактами не поспоришь, а работа для них превыше всего. — Тогда… — произносит Ван Чжи. — В другой раз. — Конечно. Дин Жун берёт имитацию фаллоса из рук Ван Чжи и кладёт обратно в ящик вместе с баночкой смазки. Закрывая крышку, он замечает выжженную печать «Хуаньи Лоу» в углу коробки. По какой-то причине это вызывает на его губах сухую усмешку. Он слезает с кровати, убирает ящик и босиком идет через комнату к тазу для умывания. Его шаги всё ещё немного неуверенны, но теперь это похоже не на последствия опьянения, а скорее на полусонное состояние, в котором он пребывает. Он возвращается к Ван Чжи, и тот наблюдает за ним с непроницаемым выражением, пока Дин Жун влажным полотенцем вытирает с его кожи сначала пот, а затем остатки засохшей смазки. — Дин Жун. — Ван Чжи приподнимается и прижимается губами к его губам. Поцелуй короткий, почти целомудренный, но вслед за ним Ван Чжи кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает. — Я ни о чём не жалею, — говорит он. — Просто для ясности. Дин Жун наклоняет голову, моргает и вспоминает, что он сказал в борделе, причём, как ему кажется, несколько часов назад. — Хорошо, — тихо говорит он, отстраняясь от Ван Чжи. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалел из-за меня. Когда он собирается бросить полотенце в корзину для белья Ван Чжи, то слышит из-за плеча: — Тогда я буду считать это твоим желанием. — Моим желанием? — Дин Жун поворачивается, но Ван Чжи, не замечая его хмурого взгляда, деловито подбирает с пола возле кровати их нижние одежды. — За то, что превзошел меня в вэйци, — отвечает Ван Чжи, выпрямляясь. — Понятно. — Дин Жун снова подходит к Ван Чжи, берёт у него одежду и надевает её. — Ты же понимаешь, что это слишком большое желание для игры, которую ты добровольно проиграл? — Клевета, — говорит Ван Чжи, хватает его за предплечье и тянет вниз. Дин Жун соглашается, позволяя Ван Чжи увлечь его в очередной поцелуй, который продолжается с игривыми прикосновениями до того момента, когда Ван Чжи мягко отталкивает его за плечи. Однако на этот раз Дин Жун просто маневрирует под властными руками Ван Чжи, его укладывают на бок и подсовывают под голову подушку. Затем Ван Чжи скользит на место рядом с Дин Жуном, перекидывает руку и ногу через его бок, самым непринужденным образом утверждая своё право. — Спокойной ночи, — говорит Ван Чжи и ещё раз целует Дин Жуна в щёку. — Дугун, — начинает Дин Жун, положив руку на бедро Ван Чжи. Но Ван Чжи прижимается ближе, зарывается лицом в шею Дин Жуна, выдыхая последнее «Шшш», и Дин Жун понимает, что им предстоит заснуть именно так. Он моргает, облизывает губы и только начинает успокаиваться, как рука Ван Чжи рассеянно поглаживает его по спине. Дин Жун долго смотрит через плечо Ван Чжи на комод, где догорает один из фонарей. В его мысли вторгается сомнение. В животе бурлит, сердце колотится — он не может представить себе, что эта новая близость переживёт эту ночь. Ничего подобного никогда ещё не было. Но… Они никогда не выносили свою близость за пределы покоев Ван Чжи в Хуаньи Лоу. Ван Чжи никогда не приглашал его, не предлагал поиграть в игры. Всё это странно, всё ново. Тревожно, но не… нежелательно. Дин Жун закрывает глаза, когда рука Ван Чжи замедляется, а затем замирает. Возможно, завтра он проснётся в бледном утреннем свете, и воздух будет холодным, а кровать рядом с ним — пустой, и он поймёт, что привязанность была напрасной. Возможно, он проснётся и поймёт, что всё это было сном, пьяными фантазиями тоскующего дурака. А может быть, он проснётся, а Ван Чжи всё ещё будет рядом, глубоко дыша во сне, и будет ворчать лишь тогда, когда его разбудят, но не от осознания того, что Дин Жун всё ещё рядом, всё ещё желает прикоснуться к нему. Дин Жун засыпает, не зная, какое будущее его ждёт. Он надеется — да, надеется — на последнее, но будет доволен, даже если этого не произойдёт и судьба не будет к нему столь благосклонна, чтобы вновь испытать тепло мимолетных объятий Ван Чжи. Он решает, что засыпать в объятиях Ван Чжи хотя бы на одну ночь уже большая удача.